Катя вернулась из Полтавы с заживающими ранами и тростью вместо шпаги, но Пётр Алексеич нашёл ей дело посерьёзнее отдыха. Он послал её к пленному шведскому королю — не просто поглядеть на побеждённого, а убедить его прислушаться к русским условиям. Карл Двенадцатый, сломанный ногой и обстоятельствами, всё ещё держался с надменной усмешкой, будто поражение — временная неувязка. Катя знала эту улыбку: видела её до битвы, когда швед считал русских лёгкой добычей. Теперь она пришла за стол переговоров, и оба понимали, что правила игры переменились.

Солдат-девица в егерском мундире привыкла быть среди мужчин едва ли не единственной женщиной, но привычка не облегчала задачу. Ей надо было говорить с королём на языке, который он воспринимал — языке выгоды и угрозы, — не выдавая, сколько она сама ещё не знает. Раны ныли, трость скользила в потной ладони, а Карл вглядывался в неё с тем же недобрым интересом, что и прежде. Она не могла позволить себе слабость: ни физическую, ни ту, что выдаёт нерешительность. Пётр Алексеич доверил ей нить, ведущую к союзу, и она понимала, что дрогнет — порвёт....