Матвей приходит в себя посреди замершей резни. Вокруг — остекленевшие Петрович с Олей, шакальим оскалом ухмыляющийся Сэм с автоматом, впавшая в транс Фатима, ложкой помешивающая чужие мозги. Воздух густеет от чужой воли, лезущей в голову сладкой патокой. Матвей чувствует, как тело покрывается сахарной ватой наваждения, как мысли чужие становятся почти родными — удобными, готовыми, тёплыми. Он рвёт эту вату. Трясёт головой. Не верит авторитетам, не верит лёгкому пути. Фатима лопается. Таха падает с дыркой в плече, и он ловит её у самого пола, прижимает к груди, вслушивается в едва прощупываемый пульс. Пёс Теке лижет ей руку, перемазанный в чужой крови, до ушей.

Матвей — инженер, не воин. Он строил космические лифты, а теперь чинит экзоскелеты из японского хлама и спорит с голосами в голове, которые обещают готовые ответы. Он не доверяет простым решениям, не отпускает раненых, не считает людей биомусором. Это делает его неудобным — и себе, и тем, кто привык идти по проторенным тропам. Он носит набедренную кольчугу, которая не принадлежит его классу, и скелетоник с заевшим манипулятором, и всё равно прыгает через десять метров развалин, потому что Петрович остался стоять и махать рукой, слишком медленный для спасения. Матвей матерится, летит назад, хватает его под мышки одной рукой, пока балки рушатся по пятам....