Ермак потребовал от Максима решения, которого не существовало. Тобольск стоял на пути тысячи татарских воинов, а в Кашлыке людей хватало лишь на то, чтобы прикрыть один острог. Разделить силы — значило обречь оба. Сосредоточить в одном месте — оставить другое на растерзание. Максим ночами обходил стены, считал запасы пороха, измерял толщину бревен, и каждый расчёт приводил к одному: цифр не хватает. Но Ермак не привык отступать перед арифметикой. Атаман верил в дерзость, внезапность, в удар там, где враг ждёт меньше всего. Максим же верил в то, что укрепления держатся не надеждой, а на шкурных подбоях, на удлинённых стволах пушек, на грабовых минах, которые он выдолбил собственными руками. Он работал, пока другие спали, потому что работа отгоняла мысль о том, что враг может оказаться умнее.

Маметкул шёл на Тобольск, но за его спиной стоял Кутугай — старый мурза, который ненавидел сына погибшего хана едва ли не сильнее, чем самих казаков. Кутугай подсунул Ермаку купца с ложной вестью о походе, рассчитывая, что казаки выставят засаду и ослабят Кашлык. Максим разгадал эту игру, увидев, как Ибрагим-бай в ярком халате подаёт сигналы на тот берег Иртыша. Купец был лишь отвлекающим манёвром, а настоящий канал связи — Ибрагим-бай, который теперь ходил по городу, не подозревая, что его маска давно спала. Максим предложил Ермаку обратить ловушку вспять: пусть отряд притворится, что уходит в ночь, а вместо этого затаится в домах. Пусть враги, уверенные в пустоте крепости, придут за лёгкой добычей и встретят стену из стволов и пороха. План был рискован, но меньшее из двух зол. Ермак согласился, хотя в глазах его тлела обида — три года доверия, три года верных вестей, и вдруг змея под пазухой....