Софье Александровне Татариновой предъявили дерзость. Мишель, чахоточный телеграфист из Главпочтамта, позволил себе фразу, которую она посчитала намеренным оскорблением. Девушка разыграла спектакль обиды, отвернулась к окну, принялась нюхать туалетную соль и рассматривать застрявший у дома троллейбус. Но взгляд её мелькнул по висящему на стене портрету, и игра тотчас надоела. Она спросила о князе. Мишель побледнел, запнулся, снова запнулся. Он не видел князя, не мог видеть, не имел к нему доступа. Софье театрально описала собственную смерть от руки ревнивого камер-юнкера, собственный гроб, собственные похороны. Мишель рыдал бы, сморкался в душистый платок, но на гроб не бросится. Она это знала. Она позволила ему поцеловать руку и уйти.

Князь Адольф Ильич Шумаровский жил в доме, пропахшем валерьянкой. Тётка сошла с ума, разлила две дюжины бутылок по полу, обрызгала стены, пыталась поджечь. Коты обалдели от кошачьего опиума. Теперь там студия, там холсты, которые художник никому не показывал. Софье увидела их и вспыхнула. Она привыкла к запаху, сроднилась с ним. Мишель же, отвергнутый, мчался в развалюхе по городу, угрожал водителю тростью, требовал пошибче, останавливался у телефонного автомата, звонил в общежитие к плотной белошвейке Клаве. Но за её дверью стоял стул с кителем капитана милиции, на полу валялись чужие трусы и растянутые чулки....