Ева стояла у окна своей комнаты в лагере, прислонившись лбом к холодному стеклу. Ночной воздух приносил облегчение от тошноты, а за спиной щёлкнул замок. Дрейк вошёл взъерошенный, с глазами, слабо горящими от магического всплеска, и тут же обвинил её в том, что группа осталась без ужина. Она уперлась руками в бока и возразила, хотя понимала — виновата. Потемнело в глазах, и она покачнулась, ощутив его ладони на талии — горячие, слишком настойчивые. Он усадил её на кровать, спросил про Эша и Ирэн, а она впервые задумалась: почему эти люди вдруг оказались рядом, и что им нужно от заучки, которая всегда старалась быть невидимой.

Ева привыкла справляться сама. Она откладывала деньги ночными курсовыми, чтобы купить сестре куклу, везла маме книги по целительству в чемодане, который теперь стал посмешищем для всей группы. Магистр Крейн отправила её на практику вместо заболевшей старосты, не оставив выбора и напомнив о протекции покойного ректора. Ева молчала, когда куратор открывал её сумку перед всеми, молчала, когда студенты смеялись, молчала, когда Эш таскался за ней с подозрительным усердием. Молчание было её щитом, но Дрейк увидел в нём уязвимость — и это раздражало больше, чем насмешки однокурсников....