Матвей очнулся в темноте, слыша лишь чужой спор сквозь звон в ушах. Пуля, выпущенная в упор, прошла бы насквозь, не оставив шансов, — но перевязь с метательными ножами приняла удар, и теперь он лежит с переломанными рёбрами, считая каждый вдох. Прошло три дня в искусственной коме от отваров старого пасечника, и он вернулся в станицу не к мирной жизни, а к попу, который уже распускает слухи о порче девушки и высматривает в углах хаты то, чем можно шантажировать семью кузнеца. Секрет булата, выкованного ночами без остановки, пахнет дымом и чужим интересом.

Привычка к действию у Матвея в крови: разведка морской пехоты, институт сталей и сплавов, армейская выучка, пережитая смерть деда, и молния, перенесшая сознание в тело прапрадеда. Он умеет ждать, но не умеет лежать. Месяц на лежанке он проводит в упражнениях, выжимая глиняные кувшины с водой, лёжа на лавке, — спина кривится, мать причитает, а он мысленно уже в кузне, уже у чертежей, уже ищет способ быть полезным хотя бы руками. Эта неспособность остановиться и есть его слабость: он защитил мать, прикрыв её собой, и теперь отец кланяется ему до пояса, а Матвей чувствует, как непривычная благодарность давит сильнее ран....