# Светоносец

Оливер Джонсон

Трое должны сойтись в предопределенную ночь в городе Тралл, некогда процветающем, а ныне ставшим гнездом вампиров во главе с князем Фараном Некроном. Трое, чьи судьбы связаны таинственными мистическими нитями — жрец Уртред, сын прежнего правителя города Джайал Илгилл и прекрасная Таласса. Их путь лежит в пирамиду основателя города Маризиана, где отважным должна открыться истина о нашествии теней, предшествующем концу мира. Пока не погасло солнце, пока нежить не заполонила этот мир, остается надежда, и лишь трое избранных судьбой могут ее дать.

Трилогия «Светоносец» в одном томе.

Содержание:

1. Нашествие теней (перевод Н. Виленской), стр. 5-438

2. Полунощная чудь (перевод А. Вироховского), стр. 439-870

3. Последняя утренняя звезда (перевод А. Вироховского), стр. 871-1257

## Нашествие теней

> ...лишь один из всех моих детей

> Увидел образ собственный в саду,

> И то он умер, мудрый Зороастр,

> Задолго до паденья Вавилона.

> У Жизни и у Смерти два есть царства -

> Одно ты видишь, а другое скрыто

> Во мраке под могилами: и там

> Витают тени мыслящих существ,

> Кумиры верующих, сны влюбленных,

> Прекрасные и низкие мечты

> И образы героев и людей,

> Не разлучающихся после смерти...

> Перси Биши Шелли. «Прометей освобожденный». (Перевод К. Чемека)

### ГЛАВА 1. У ГОРЫ ПРЕДАНИЙ

Горный перевал. Вершины над ним стары, голы и лысы, без следа растительности. На склонах между древними растрескавшимися контрфорсами видны руины былых стен. Тропа, отмеченная лишь пирамидальными кучами камня, ведет через безжизненные, точно лунные, скалы к вершине впереди. Нижний край красного ущербного солнца тонет в синевато-пурпурной небесной дымке, и свет красен, точно перед закатом, хотя едва перевалило за полдень.

Как везде в безлюдных горах, здесь царит особая тишина, столь напряженная и всеобъемлющая, что кажется, будто она имеет субстанцию и форму, будто это из нее состоят горы и небо и это она наполняет их едва слышимым гулом. Малейший звук здесь усиливается втрое; крик парящего в воздушных потоках орла лишь усугубляет гудящую тишину.

Но вот в нее вторгается новый звук. Внизу, на петляющей через валуны тропе, сорвался со своего места камень и покатился по склону, чтобы обрести внизу покой на новые тысячелетия. И показался человек, тянущий за собой тележку, точно морской рачок — свою громадную раковину. Тележка, с него величиной, подскакивала и раскачивалась на ухабах, словно живая.

Человек двигался медленно, заметно прихрамывая. Его лысая голова, испещренная коричневыми пятнами, казалась не менее старой, чем покрытые лишайником камни на перевале. Он тихо и нескладно напевал что-то хриплым и тонким старческим голосом. В его песне было всего четыре строчки, и он повторял их вновь и вновь в такт своим нетвердым шагам:

Белый власами и ликом, как снег,
С очами, как море огня,
Бог света, бог любви и жизни,
Сохрани в этот час меня.

Он остановился, запрокинув лицо к красному солнцу, и до боли стиснул зубы, будто только сейчас осознав ужасающую тишину этого места и слабость своего голоса по сравнению с ней. Тишина быстро заполнила прореху, оставшуюся от его песни, и старик вновь поспешно двинулся вперед. Струйка пота стекала с его лба.

Старика звали Захарий. На будущее лето ему должно было стукнуть шестьдесят, но эта дата представлялась ему столь же далекой, как маячившие впереди вершины, к которым он двигался так медленно и мучительно. Он шел восемь часов и забрался уже довольно далеко в Огненные Горы. Миновав безжизненную гладь болот в пяти часах ходьбы от города, он с тех пор все время поднимался вверх по тропе, все круче и круче петляющей по склону горы. Чем выше он взбирался, тем труднее его усталым рукам было удерживать тележку. Все его внимание поглощала борьба с ней, и все суставы жгло огнем. Только гимн помогал ему, погружая в нечто вроде транса и позволяя переставлять ноги своим чередом.

Старик, пускаясь в дорогу, не надеялся прожить и этих восьми часов. То, что он все-таки прожил их, казалось ему чудом — это чудо явил бог, к которому Захарий обращал свою мольбу: Ре, бог Света, Солнца, Огня и пламенных когорт Второго Пришествия. Пока солнце светит, хотя бы и слабо, над умирающей землей, и у Захария остается возможность выжить. Он смотрел себе под ноги, и каждый шаг, приближающий его к цели до наступления тьмы, был маленьким триумфом его воли, маленьким поводом для радости. С помощью Ре он авось и до заката доживет — а если чудо продолжится, то дойдет до вершины перевала, ведущего через Гору Преданий.

Но грохот камней, посыпавшихся сверху, дал ему понять, что чудо случилось. Умолкнув на полуслове, Захарий глянул вверх. Он дошел до узкого прохода меж двумя скалами — превосходного места для засады. И этот проход загораживали двое: один громадный, почти что великан, другой маленький и юркий. Оба обросли бородами, волосы их висели космами, ноги были босы, закатанные рукава обнажали жилистые руки, сделанные будто из дерева, а не из мышц. Большой держал меч, помахивая им, точно веером, а не стальным клинком, весившим несколько фунтов. Великан подбрасывал и ловил свое оружие, едва шевеля рукой. Маленький довольствовался кривым ножом и зловещей улыбкой — похоже, он и был вожаком.

Оружия у них вполне хватит, чтобы разделаться с беззащитным стариком. Захарий со вздохом уронил оглобли тележки па землю, позабыв про гимн. Его жена Саман, останки которой он вез в этой самой тележке, верила в Ре. Этот гимн он посвящал в основном ее памяти. Что толку петь дальше? Никакой бог его теперь не спасет.

Большой медленно двинулся вниз по тропе. Он был почти семи футов ростом, с кожей цвета высохших костей и огненно-рыжими волосами. Таких много водилось в землях старой Империи — нечистокровные потомки строителей Тралла, города, из которого шел Захарий. Оба разбойника, несомненно, когда-то тоже жили там, но семь лет назад, с концом старого мира, бежали. С приближением гиганта Захарий сморщил нос от едкого запаха — на скотном дворе и то лучше пахнет. Великан, не обращая на него внимания, нагнулся над тележкой, с пренебрежением копаясь в тряпье и узлах на дне. Сундук он нашел почти сразу. Оглядев тяжелый медный замок, он перевел взгляд на Захария. В глазах великана старик увидел пустоту на месте угасшего разума.

— Что там у тебя? — спросил разбойник голосом, похожим на грохот каменного обвала.

Захарий посмотрел вверх: снеговая шапка Горы Преданий мерцала в пурпурном небе. Он думал о жизни, которой вот-вот мог лишиться, но не жалел ни о чем; он сделал то, что должен был сделать.

Маленький присоединился к своему товарищу.

— Глухонемой, никак? — сказал он, толкая Захария на тележку. Старик, ударившись о ее борт, упал на колени, потирая ушибленное плечо. Боль не имеет значения — все равно он скоро умрет. Умрет, и священные орлы унесут его кости к солнцу, где Ре примет их в свои огненные руки до конца времен. И если жена была права, Захарий вновь увидится с ней там, в белом свете рая, и они будут вместе до судного дня.

Великан вытащил сундук из тележки с озадаченным выражением ребенка, нашедшего игрушку-головоломку. Захария кольнула тревога. В сундуке лежал прах его покойной жены, который он собирался развеять высоко в горах. Ветер довершил бы остальное, унеся пепел на небо. Была в сундуке и шкатулка с локоном ее волос. Неужто разбойники растопчут все это в пыли? И посвященные Ре птицы не найдут ни единой черной, тонкой, как паутинка, прядки? Захарий представил себе, как Саман воскреснет в судный день без своих прекрасных черных локонов, бывших ее радостью и гордостью, и сердце его сжалось от горя.

— Не надо, — взмолился он, с трудом поднимаясь на ноги.

Грабитель маленького роста без труда пресек его попытки уцепиться одной рукой за сундук.

— Нынче наш день, Бирбран, — старый ростовщик привез нам свое золото, — сказал он, обнажая желтые зубы в улыбке, и подступил ближе, дыхнув на старика спиртным перегаром. — Сколько там у тебя, скелетина? Сотня золотых? Или две? — Он опустил глаза на грудь Захарию, и старик, проследив за его взглядом, увидел, что плащ распахнулся от удара о тележку, открыв заржавленный ключ, висящий на пеньковой бечевке вокруг шеи. — Эге, а это что такое? — И грабитель одним свирепым рывком сорвал ключ с шеи. Старик повалился наземь, задыхаясь и потирая борозду от веревки. Разбойник, рассмотрев ключ, кивнул Бирбрану. Великан пристроил сундук на большом камне, а маленький сунул ключ в медную скважину. Великан с тупой завороженностью следил, как его приятель старается открыть замок.

Захарий вновь приподнялся на колени, и кашель сотряс его ветхое тело. Он вскинул руку, пытаясь остановить грабителей, но злобный пинок маленького швырнул его на колесо тележки. Беспомощный, не в силах смотреть на совершенное бесчинство, он перевел взгляд к далеким вершинам.

Тогда на том месте, где раньше стояли разбойники, он увидел черный силуэт — человек был обращен спиной к солнцу, и лицо его скрывала глубокая тень. Он был высок и худ. Красно-оранжевые одежды трепетали на легком ветру — одежды жреца Ре. Захарий заметил нечто странное в лице и руках незнакомца еще прежде, чем тот вышел из тени валунов под красный луч послеполуденного солнца.

Тогда Захарий ахнул и отпрянул назад, ткнувшись в колени маленького. Бандит в бешенстве обернулся к нему.

— Да будь ты проклят... — Слова застряли в горле у разбойника, и он тоже уставился на фигуру идущего по тропе. — Это еще что такое? — процедил он наконец. Бирбран обернулся тоже, пораженный страхом в голосе товарища, и заворчал от удивления, как зверь.

За этот миг Захарий чуть-чуть оправился от того, что предстало ему в солнечном свете. Лицо из кошмара, из дурного сна, затмевавшее даже маски актеров пантомимы — двуносых ведьм и одноглазых уродов. Лицо, лишь отдаленно напоминающее человеческое.

Им явился Демон Огня — лицо из сплошных шрамов, из бугров черного, красного и желтого мяса, вместо носа щель, в которую видна розовая полость, идущая к горлу, зубы обнажены в ухмылке с клочьями вместо губ, сквозь челюсть проглядывают кости. Вместо глаз пустые ямы, точно всасывающие в себя свет.

Захарий ухватился за тележку и приподнялся на полусогнутых ногах. Разбойники у него за спиной отступили на шаг. Сундук, потеряв устойчивость, грохнулся наземь.

После мгновения всеобщей тишины видение, охватив всю сцену одним взглядом своих пустых глаз, вышло на более яркий свет. Тогда Захарий увидел, что его лицо — всего лишь маска. Но какая! Большой искусник, должно быть, долго трудился, вытачивая ее из дерева и раскрашивая, — так и кажется, будто каждый рубец в этой горе дикого мяса вопиет от боли.

Время застыло, и лишь крик орла доносился сверху.

Маленький разбойник оправился первым.

— Это только маска, — сказал он шепотом непонятно зачем — жрец подошел уже так близко, что все равно слышал каждое слово. — Ату его, Бирбран!

Приказу недоставало твердости, и Бирбран не спешил его выполнять. Маска жреца едва доставала ему до груди, но даже Бирбран чуял скрытую за ней угрозу. Он слыхал о таких — бродячих колдунах, беглых, как и он, пользующихся своей силой без разбора и милосердия. Но семь лет существования в этих голых горах — семь лет на мясе койотов и птичьих яйцах между редкими невольничьими караванами — сделали великана отчаянным, готовым убить и жреца, и старика из-за того, что там ни есть в сундуке.

С отвращением скривив свою топорную образину при новом взгляде па маску, он шагнул вперед. Старое железо, как ни жалко оно выглядело в его кулаке, придавало ему уверенности. Его и жреца разделяло всего тридцать футов, но дальше Бирбран не пошел. Жрец выставил свои опущенные доселе руки ладонями вперед. Бирбран успел заметить его необычные перчатки с железными наконечниками на пальцах, но тут воздух вокруг перчаток заколебался, будто внезапно открыли дверцу большой печи. Вместо горной прохлады, царившей здесь мгновение назад, гигант вдруг ощутил жар, охвативший его держащую меч руку. Рыжие волосы на ней дымились и чернели, а кожа вздувалась пузырями. Запах паленого мяса дошел до великана в тот же миг, что и боль. Он взревел, выронил меч, попятился и кинулся вниз по тропе со всей быстротой, которую способна была развить тяжелая туша.

Его приятель, поглядев ему вслед, вновь повернулся к жрецу. Тот обратил к нему свои перчатки, и разбойник, не дожидаясь продолжения, устремился вдогонку за великаном. Поскользнувшись на камне, он упал, но тут же вскочил и во всю прыть помчался прочь. Скоро бандиты превратились в два крохотных пятнышка на далеких осыпях. Шорох камней, потревоженных их бегом, еще постоял немного над перевалом и умолк.

Захарий за все это время не шелохнулся, точно пригвожденный к своей тележке, и лишь теперь отважился взглянуть на жреца. Черные глазные провалы маски словно вобрали его в себя. Пощады старик не ждал — одна смерть просто сменилась другой. Нескольких золотых, что при нем есть, будет довольно — жрец убьет его. Неясно только как, ведь оружия у незнакомца нет. Колдовством или голыми руками? Жрец между тем не шевелился — склонив закрытое маской лицо, он разглядывал свои руки в перчатках, поворачивая их то так, то сяк, словно проявленная ими сила удивила его самого. Захарий тоже смотрел на перчатки — из крепкой кожи, с заостренными железными когтями на пальцах. Такими можно в клочья растерзать. Металлические гребни шли от когтей по тыльной стороне руки до запястья, исчезая в красно-оранжевых рукавах. На суставах они выдавались шипами. Захарий смотрел, как сокращаются эти железные сухожилия, скрючивая пальцы. Потом жрец шагнул к нему.

Вот оно, подумал Захарий и закрыл глаза, вознося безмолвную молитву Ре.

Он слышал, как скрипит щебень под ногами у жреца.

Потом ничего — лишь снова крик орла да тихие вздохи ветра среди камней.

Захарий чуть-чуть приоткрыл веки. Жрец стоял рядом, с трудом дыша сквозь носовую прорезь маски и поправляя своими устрашающими когтями один их кожаных ремешков, удерживающих ее на месте. Слегка отвернувшись, он смотрел вниз. Часть его шеи между воротом плаща и маской приоткрылась, обнажив белые рубцы вперемежку с землистой кожей.

Захарий отвел глаза, содрогнувшись от смутного подозрения.

Несмотря на близость смерти, его взгляд невольно обращался в ту же сторону, куда смотрел жрец, — в сторону города, на который Захарий обещал себе больше не оглядываться.

Перед ними простиралась огромная чаша равнины, обрамленная по краям горными цепями. Дорога внизу вилась по горе, исчезая в скалах, и вновь появлялась тонкой белой чертой на болотах, уходя, прямая как стрела, в висящую над ними мглу.

— Далеко ли до города? — как ни в чем не бывало спросил жрец. Голос его под лакированным деревом маски звучал глухо и безлично. Задав вопрос, он обернулся, вновь явив свою маску во всей ее жути. Захарий уставился на нее, как завороженный, чувствуя движения глаз под темными провалами.

— До какого города? — пробормотал он в смятении.

— Разве на этой равнине их несколько? — с легким раздражением сказал жрец. Захарий поспешно замотал головой.

— Нет, — немного опомнившись, сказал он. — Вон он, Тралл.

Жрец проследил за дрожащим пальцем Захария. Там, где дорога терялась в тумане, смутно виднелись очертания гранитного утеса, встающего из ровной, как соты, равнины. Даже отсюда можно было различить силуэты зданий на его склонах и вершине.

Жрец удовлетворенно проворчал что-то и сделал шаг по тропе к далекому видению. У Захария невольно вырвалось:

— Уж не туда ли ты собрался?

Жрец остановился, глянув на старика темными ямами глаз.

— А почему бы и нет? — глухо донеслось из-под маски.

Старик замялся, сожалея о своем возгласе. Но жрец спас ему жизнь, а потом пощадил — его следовало предостеречь.

— Никто не ходит в Тралл. Скверное это место, — не совсем вразумительно пояснил старик.

— А какое место не скверное? — насмешливо фыркнул жрец. — Вся Империя лежит в руинах. Захарий усиленно затряс головой.

— Нет, в Тралле хуже, чем где-либо еще... Много хуже.

— Чем же?

Захарий проглотил слюну, подбирая слова.

— Если есть такое место, где мертвым лучше, чем живым, то это Тралл.

Жрец вернулся к Захарию.

— Рассказывай.

Когда он подошел ближе, стариком снова овладел страх, но Захарий постарался сдержать дрожь в голосе.

— Семь лет назад на этой равнине произошла великая битва. Сторонники Исса выиграли ее...

Но жрец простер свою когтистую руку, прервав его.

— Это мне известно — расскажи о более свежих событиях.

Захарий долго молчал, и теперь слова полились потоком.

— Так тебе известно, кто теперь правит нами? И что он принес Траллу? — Молчание жреца подстегнуло старика. — Тогда остальное легко представить. Днем ты ходишь, где хочешь, но к ночи запираешься у себя в доме. И даже там ты в опасности... — Старик передохнул, сглотнув подступившую к горлу желчь. — Они поймали мою жену и продержали ее всю ночь, а утром я нашел ее на пороге. Бледную как снег. Я втащил ее в дом, но она только смотрела на меня обведенными темным ободом глазами. Тогда я увидел эти укусы на ее шее, увидел, что она пылает в жару. В глазах ее были боль и ненависть, точно ей не терпелось вцепиться в меня ногтями... — Голос старика дрогнул от этого воспоминания. — Я привязал ее к кровати и пошел за жрецом — за одним из вас, за жрецом Огня. Он сказал мне, что остается только одно. Я ждал снаружи, пока... — Захарий отвернулся, не договорив, с сердцем, словно кусок льда, и смахнул слезы с глаз. — Ее пепел тут, в сундуке, и волосы тоже. У нее были красивые волосы... — Старик склонил голову.

— Продолжай, — тихо сказал жрец.

— Что еще сказать? Каждую ночь все эти годы мы сидим под замком в своих домах, а вампиры воют и бранятся снаружи, скребясь в двери и ставни. Каждая дверь, каждое окно, каждая дымовая труба заперты от них наглухо, и все-таки они проникают к нам, когда мы меньше всего этого ожидаем. Днем ты можешь случайно ступить в тень — а они там таятся сотнями, только и дожидаясь, чтобы ты вышел из солнечного света.

— Тогда почему ты оставался там так долго? Старик обвел взглядом нагие вершины.

— Идти некуда, кроме как через болота в горы, а здесь тебя ждет верная смерть.

— Однако ты все же пришел сюда.

— Я стар — мне так и так умирать. Пусть те, кто помоложе, надеются на то, что все еще станет, как прежде. — Старик оглянулся на город. — Только не бывать этому. Тралл — город мертвецов. Вот почему я ушел, жрец. И если будет на то воля Ре, поднимусь на Гору Преданий еще дотемна.

Жрец медленно кивнул, глядя на горные вершины.

— Да, с благословения бога можешь подняться. Однако будь осторожен: до Суррении далеко, и злодеев на пути много.

— Там, куда ты идешь, их еще больше, — улыбнулся старик, — однако спасибо тебе.

— Ступай же с миром, — сказал жрец, вновь поворачивая на тропу.

— Ты все-таки идешь туда?

Жрец оглянулся в последний раз.

— Я должен.

— Круг жрецов, твоих собратьев, с каждым днем становится все уже, — покачал головой старик. — Тебя убьют, если ты явишься туда.

Жрец рассмеялся яростно и глухо.

— Потому-то я и иду туда, старик: чтобы склонить весы в другую сторону. — Он повернулся и зашагал вниз по тропе, вздымая сандалиями клубы дыма.

Захарий смотрел ему вслед со смешанным чувством облегчения и жалости. Худая фигура все уменьшалась, пока не превратилась в оранжево-красного муравья, ползущего по склону горы далеко внизу. Потом он перевалил через взгорок, за которым скрывалась тропа, и зеленая равнина точно поглотила его, как жаба — яркую букашку.

Захарий покачал головой. Нынче и правда день чудес. Он прожил на восемь часов дольше, чем рассчитывал. Сундук уцелел, и авось посчастливится протянуть еще несколько часов, а к вечеру перевалить через Гору Преданий, где уже не так опасно.

Иное дело жрец, подумал старик, опять взваливая сундук на тележку. И оглянулся на равнину. Казалось, что там уже темнеет. Слабые лучи солнца не грели землю, и стало холодно.

— Да пребудет с тобой Огонь, — прошептал старик, потом поднял с земли оглобли тележки и возобновил свое мучительное восхождение к свободе.

### ГЛАВА 2. «ДА НЕ СТУПИТ НОГА ТВОЯ В ТЕНЬ»

Почти все три часа, оставшиеся до заката, ушли у жреца на дорогу до города. За все это время он лишь раз ненадолго остановился на тропе через болота. Вокруг было пусто, и он мог как следует обозреть открывшийся перед ним город. С гор гранитные утесы Тралла казались ничтожным пятнышком посреди бескрайней равнины. Теперь они высились над ним высотой в тысячу футов. Массивные крепостные стены, сложенные из того же гранита, скрывали от глаз нижнюю часть города, но выше кровли густо лепились к отвесным склонам.

На самом верху утеса, на фоне бледного предвечернего неба, виднелись черные башни внутренней цитадели и верхушки пирамид двух городских храмов. Над тем, что был посвящен Ре, богу Света, от жертвенного огня поднимался густой дым. Над храмом Исса, бога Червей и Смерти, не было ничего.

Свет и Смерть — вечные соперники. Раньше эти две религии как-то уживались. Но когда солнце начало угасать, все изменилось. Брат восстал на брата; по всей Империи начались гонения, войны, резня. Но хуже, чем Тралл, места нет. Нынче ровно семь лет с того дня, как пятьдесят тысяч человек нашли здесь свою смерть — в том числе и наставник жреца Манихей.

Путник сделал то, от чего до сих пор воздерживался: отвернулся от города и перевел взгляд к небольшому пригорку, что стоял в пятидесяти ярдах слева от него, на болоте. Даже в скудном предвечернем свете этот холмик ярко белел на тусклой зелени болот. Мох и лишайник уже добрались до половины его пятидесятифутовой высоты, но и теперь, даже издали, было видно, из чего он сложен: его возводили ряд за рядом из человеческих голов, голов погибших в битве при Тралле, — ныне они стали голыми черепами. Князь Фаран не позволял никому, кто входил в Тралл, забыть о том роковом дне семилетней давности. Но жрец из пятидесяти тысяч погибших знал лишь одного — Манихея.

Говорили, будто голову Манихея положили на самую вершину пирамиды. Жрец запрокинул голову, но холм был слишком далеко от него, чтобы разглядеть что-либо. На таком расстоянии все эти оскаленные черепа казались одинаковыми — приношения Иссу, богу Смерти.

Жрец на краткий миг склонил голову и вновь устремился своим скорым, широким шагом к городу, низко надвинув на лоб капюшон плаща. Но павшие в битве не оставляли его. В сотне ярдов от городских ворот на утоптанной немощеной дороге стали попадаться белые вкрапления, похожие на куски мела, но жрец знал, что это не мел. На дороге перед воротами когда-то рассыпали кости мертвых. За семь лет ноги и колеса размололи их на мелкие куски, но плечевые и бедренные кости до сих пор еще торчали по обочинам, как иглы дикобраза.

Жрец ускорил шаг. Белые осколки хрустели под ногами. Наконец он дошел до моста через заиленный ров, окружавший город. Поросший мхом каменный настил вел к массивным, исхлестанным непогодой воротам — единственному входу в Тралл. Жрец еще ниже опустил капюшон. Служители Ре по-прежнему приходили паломниками в свой храм, но все они были на подозрении. Шаги сандалий по мосту отдавались эхом от стен. Впереди зияли ворота, и в полумраке виднелись стражники в пурпурно-коричневых мундирах легионов Исса. Увидев цвета одежды жреца, они беспокойно зашевелились. Один отделился от остальных и медленно вышел вперед с алебардой в руке. Желтый и небритый, он с любопытством заглядывал под капюшон путника в тускнеющем свете дня.

— Кто ты, незнакомец? — спросил он, стараясь разглядеть лицо жреца.

— Приверженец Ре, — прозвучало в ответ.

— Это я вижу, но что привело тебя сюда?

— Хочу посетить свой храм: мне сказали, что князь Фаран пока что это дозволяет.

— Дозволяет, — ухмыльнулся часовой, — да немногие из ваших пользуются этим дозволением.

— Значит, я могу пройти?

— Не раньше, чем я взгляну на твое лицо — мой капитан желает знать обо всех, кто входит и выходит.

— Я ношу маску, как весь наш орден во время странствий.

Часовой с угрозой ступил вперед, слегка приподняв алебарду.

— В маске ты или нет, я должен тебя видеть.

Жрец отступил назад, вскинув руку в перчатке. Часовой перевел взгляд с железных когтей на закрытое капюшоном лицо, но жрец, опережая его слова, произнес:

— Хорошо, смотри — но предупреждаю, тебе не понравится то, что ты увидишь. — С этими словами он слегка отвел в сторону нижний край капюшона, показав часовому часть маски.

— Боги! — сморщился тот. — Это что же такое?

— То, что я ношу. Можно мне теперь пройти?

— Проходи, коли охота, — с отвращением отвернулся страж. — Да не показывайся никому, во имя Исса!

Жрец, не дожидаясь дальнейшего приглашения, поспешил нырнуть в калитку. Прочие стражники, словно не замечая их перебранки, продолжали греться у жаровни, безразличные ко всему, кроме пронизывающей вечерней сырости и быстро меркнувшего света. Жрец устремился вперед по улицам Нижнего Города, между оплетенных плющом руин. Торчащие к небу черные стропила свидетельствовали о пожаре, прокатившемся здесь семь лет назад. Холодная, глубокая тень лежала в извилистых переулках, ведущих вверх, на скалы. На улицах было пусто. Памятуя предостережение Захарии, жрец торопливо поднимался в гору, скользя сандалиями по влажным булыжникам. Глаза его сквозь прорези маски перебегали вправо и влево, всматриваясь во мрак по обе стороны улицы. Зияющие двери, окна без единого стекла, провалившиеся крыши, почернелые стены, сорняки, выросшие на них в тех скудных лучах, что сюда проникают.

Впереди кто-то поспешно шмыгнул в дом, где еще имелись двери и решетки на окнах. Жрец, проходя мимо, услышал лязг задвигаемых засовов и звон цепей. Чувство одиночества, одолевавшее его весь месяц пути через Огненные горы, сделалось еще сильнее — точно он был одним из отверженных, что рыщут по этим улицам, наводя ужас на жителей. Это город призраков — больше ему не повстречался никто, хотя бы и спешащий укрыться в доме. Через двадцать минут подъема жрец остановился перевести дух на террасе, откуда видна была равнина. Солнце, плоский пурпурный овал, висело над западными горами. Его лучи не грели, и из носового отверстия маски вырывалось густое облачко пара. Содрогнувшись, жрец поспешил дальше.

Страх и возбуждение переполняли его. Встреча с часовым у ворот послужила предостережением: каждый служитель Ре в этом городе находится под подозрением. Но вскоре он окажется в безопасных стенах храма, рядом с братом, и узнает, зачем тот вызвал его сюда после двенадцати лет разлуки, семь из которых он не видел ни единого человеческого лица.

Он миновал стену внутренних укреплений толщиной в двадцать футов. Со свода подворотни капала вода. Ворота никем не охранялись, и жрец вновь вышел в угасающий небесный свет.

Здесь, на плоской гранитной верхушке утеса, помешалась самая старая часть города. Перед жрецом открылось широкое пространство протяженностью ярдов в сто. На нем стояли невысокие обелиски, каждый окруженный концентрическим узором из булыжника. Справа высилась пирамида Ре. Ее темные ступени поднимались к сереющему небу, и стервятники лениво кружили над столбом дыма, встающим из ее вершины. Впереди, к северу, темнели разрушенные стены и сожженные башни внутренней цитадели. Слева вздымалась зеркально отражающая храм Ре пирамида Исса, окруженная высокой стеной. Последние лучи солнца зализали площадь, отражаясь от булыжника. Кроме жреца, на ней, казалось, не было ни души. Он удивился этому: должна же тут быть какая-то жизнь, если солнце еще светит?

Из храма Ре донесся звучный удар гонга, созывающий верующих на молитву. Потом послышался еще один звук — человеческий голос, слабый, по достаточно громкий, чтобы перекрыть раскаты гонга.

— Да не ступит нога твоя в тень, брат Маска, — произнес он.

Жрец удивленно обернулся и только теперь разглядел колодки, стоящие в ряд на границе света и тени у западного края площадки, как раз рядом с ним. Колодок было четырнадцать, и все были заняты, голос же доносился из самых ближних. Жрец подошел. Человек, сидевший в них, был худ, как скелет. Кисти, торчащие из деревянных плах, казались огромными по сравнению с высохшими руками. Глаза на желтом лице были обведены пурпурным ободом, волосы слиплись космами, как у больного в горячке. Одежды, такие же красно-оранжевые, как и у пришельца, были грязны, изодраны, и сквозь них проглядывало тело. На жуткую маску путника он смотрел без трепета, как тот, который знает, что скоро умрет. На вид ему было столько же, сколько пришедшему, — лет двадцать.

За колодками в хаосе полуразрушенных домов легли густые вечерние тени. Темные переулки змеились там среди покосившихся стен и нависших крыш.

Жрец понял, почему человек в колодках предостерегал его.

Во мраке двигались какие-то фигуры, с виду человеческие — они потихоньку подкрадывались к узникам, отворачиваясь от скудных лучей солнца, как от жерла пылающей печи. Но их движение, хоть и медленное, было неотвратимо, как наползающая тень, и жрец сквозь носовую прорезь маски уловил их запах, запах плесени, могильной земли и мертвечины.

Он попятился назад, ближе к центру площади. Он уже не нуждался в предостережениях — он понял, кто они такие. Вампиры. Живые мертвецы, не выносящие солнечного света. Какой-то миг он стоял, как пораженный параличом, и только сердце билось в его груди. Никогда еще он не бывал так близко от них. Никогда еще не стоял на границе дня и ночи, видя их мертвые белые лица. Он уже различал красное свечение их глаз и слышал, как они подвывают, будто голодные псы, томясь по глотку крови. Солнце быстро закатывалось, и тени от домов надвигались на площадь. А вместе с нею и вампиры — они подкатывали к колодкам, как черный прилив. Жрец знал, что должен бежать как можно скорее — бежать в храм Ре.

Он оглянулся на своего собрата, чьи руки и голова были защемлены меж двух прочных деревянных плах. Узник мог дышать, но не мог шевельнуть руками. Плахи скреплялись вместе железными кольцами, на которых висели массивные бронзовые замки.

Жрец, преодолев страх перед наползающей тенью, снова шагнул вперед и стал гнуть замок со всей силой, доступной его перчаткам. Железные когти стиснули замок, словно клещи — он скрипел, однако не поддавался. Со времен своего создания перчатки еще ни разу не встречали столь упорного сопротивления. Жрец снова приналег что было мочи, но дужка так и не уступила.

— Побереги силы, брат, а заодно и жизнь, — прохрипел умирающий — уже едва слышно. Жрец, не вняв его словам, предпринял еще одну попытку — металл опять заскрипел, но не поддался.

— Ты понапрасну теряешь время — замки заговорены, — выдохнул узник. Жрец прервал свои усилия — тени подползали все ближе, а с ними и холод, от которого стыл мозг.

Человек говорил правду — замки и впрямь, должно быть, заговорены. Перчатки пришельца могли крушить камень, но этот жалкий кусочек бронзы ускользает из их железных когтей, точно ртуть.

— Ступай отсюда, — торопил узник, — спасайся. — Пена выступила у него на губах, но его уговоры лишь прибавили жрецу решимости. Ловя краем глаза движение у ближнего дома, он опустился на колени и попытался найти слабое место в кольце, скрепляющем колодки. Тогда он увидел на шее узника прерывистые следы — один, два, три укуса; всю шею окружал сплошной вздувшийся рубец, и кожа воспалилась. Руки жреца опустились.

— Сколько же ночей ты провел тут, брат? — тихо спросил он.

— Только одну, — едва выдавил узник.

Жрец вгляделся в тень. Там поблескивали зубы, и всего в трех ярдах от него, под темным сводом, слышался шорох. Тени уже подползали к ногам приговоренного, лежавшего у колодок ничком. Каких-нибудь пять минут — и живые мертвецы снова вцепятся в его шею, словно осы в кусок протухшего мяса. Сердце пришельца подступило к горлу, и кровь запела в жилах. Опасность была так близка, что чувствовалась, как нечто осязаемое. Внутри закручивалась тугая спираль — и вдруг один упырь с ворчанием кинулся к колодкам. Жрец выбросил вперед когтистую правую руку, взмахнув ею, как косой. Воздух вокруг нее задрожал, и пламя, точно из пасти дракона, оранжевой волной метнулось вперед.

Вампир застыл в ярком свете, разинув вопящий рот, — потом пламя охватило его плащ. Вампир завертелся волчком, тщетно пытаясь сбить огонь руками, — все его тело вспыхнуло, точно старый папирус. Разбрасывая клочья горящего мяса, он упал. Огонь с шипением угас, оставив на мостовой кучку обугленных лохмотьев с легким дымком над ними.

Умирающий, видевший вспышку во мраке, прошептал:

— Огненный Кулак. Кто научил тебя этому волшебству?

— Мой наставник Манихей, — ответил жрец, снова опускаясь на колени и пытаясь сломать замок.

— Тогда я знаю, кто ты, — произнес узник сквозь сжатые от боли губы. — Ты Уртред, брат Рандела.

— Ты знаешь меня? — Пришелец прервал свое занятие.

Узник не отвечал: он слабел с каждым мгновением и едва мог говорить через забитый слизью рот.

— Уртред, — выдавил он наконец, — уходи отсюда, во имя Ре! Городские ворота еще открыты — спасайся.

— О чем ты говоришь? — Уртред с новой силой налег на замок. — Я найду убежище в храме, и ты, друг, пойдешь со мной.

— Твоего брата взяли.

— Рандела взяли? — Жрец вперил дикий взгляд в другие колодки, невидимые в сумерках. Узник из последних сил качнул головой.

— Нет... свои же, из храма Ре. Это они нас выдали.

Жрец позабыл о таящейся во мраке опасности, так потрясли его слова умирающего. Вокруг внезапно поднялся ветер от множества плащей. Жрец слишком поздно увидел, что тень накрыла колодки и стало совсем темно. Не успел он опомниться, как вампир навалился на него и опрокинул на землю, прижав его плечи коленями. Уртред увидел над собой пасть, брызжущую слюной, и нечеловеческим усилием вывернулся, отбросив вампира прочь. Голова упыря оказалась на свету — он попытался приподняться на локтях, но рухнул обратно с жалобным воем. От его желтой образины повалил белый пар, быстро превращаясь в дым. Лицо таяло, словно навощенный пергамент, поднесенный к огню. Вампир ударился о ноги человека в колодках, дернулся и застыл.

Уртред, поднявшись, снова опустился на колени рядом с приговоренным, который угасал на глазах.

— Мой брат, — спросил его Уртред, — где мой брат?

Умирающий попытался ответить, но мокрота во рту глушила слова. Уртред снял с пояса фляжку, отвинтил крышку и поднес ко рту узника. Вода потекла по подбородку.

— ...его держат в храме... хотят принести в жертву...

— Когда?

Узник закрыл глаза и потряс головой, одолеваемый болью.

— Не знаю... скоро...

Над ними снова взвился плащ, будто вороньи крылья — вампир, сидящий на разрушенной стене ближнего дома, сверлил Уртреда злобными красными глазами, но не решался напасть, видя, что случилось с другими. Наконец он пролетел по воздуху и хлопнулся на спину узника, впившись зубами в его шею.

Уртред ухватил вампира за космы. Шея мертвеца хрустнула. Уртред продолжал сворачивать ее, постепенно повертывая вампира к себе лицом, — тот плевался и сыпал проклятиями, зубы багрово поблескивали, глаза светились кровожадным безумием. От него разило тухлой кровью, как от колоды мясника. Безумный блеск в его глазах не угас и тогда, когда жрец совсем свернул ему шею и все позвонки лопнули с сухим треском.

Уртред отшвырнул от себя мертвеца — тот приподнялся на четвереньки и пополз прочь, поматывая головой па свернутой шее.

Уртред снова опустился на колени — но последняя атака стоила жизни его собрату-жрецу: глаза узника погасли.

Уртред встал. В ушах еще звучали слова умершего о судьбе его брата, и он не знал, как быть. Он поздно спохватился, что тень, накрывшая колодки, продвинулась далеко на площадь, окружив его. Когда он заметил это, рядом оказалось еще пятеро вампиров — один зашел сзади, от колодок, четверо со стороны площади. Они смыкали кольцо медленно, но неуклонно — и вдруг все разом кинулись вперед.

Тот, что сзади, был всех ближе, но Уртред не обернулся, пока не ощутил на шее его гнилого дыхания. Тогда он ткнул правой рукой назад, одновременно нажав на стержень внутри перчатки. Освобожденный нож, укрепленный под кожаным раструбом на предплечье, прошел сквозь складки плаща у локтя и вонзился вампиру в грудь. Ребра мертвеца хрустнули, как трухлявое дерево, открыв пурпурные меха легких, и вампир покачнулся, но тут же снова бросился на жреца.

Они не чувствуют боли, подумал Уртред, одновременно отцепляя левой рукой кинжал от локтя и грозя правым кулаком вампирам перед собой. Он разжал пальцы — воздух вокруг них задрожал и вспыхнул пламенем. Рубящим движением Уртред направил стену огня на упырей. Те двое, что были в середине, не успели убежать и сразу загорелись. Третий отскочил, но пламя уже охватило его плащ. Последний избежал возгорания, но длинный свежевальный нож в левой руке жреца вонзился ему в лицо, сокрушив лоб и переносицу, как яичную скорлупу. Ослепший на время вампир отлетел назад. Раненный в грудь упырь, шумя плащом, снова бросился сзади, но Уртред пригнулся, сделал резкий поворот и вогнал свой правый кулак во вспоротую грудную клетку мертвеца. Зубы вампира клацнули у самого лица Уртреда, пока он пытался вытащить назад застрявшую руку, но отскочил от лакированного дерева маски — Уртред между тем, освободившись, схватил врага за поломанные ребра и отшвырнул прочь. Тот, крутанувшись несколько раз, стукнулся о колодки и упал на колени. Во мраке за колодками Уртред заметил не меньше двух дюжин живых мертвецов.

Поспешно отступив в полосу солнечного света, он огляделся. На площади по-прежнему было тихо и пусто, и пирамиды храмов чернели на меркнувшем небе. Уртред бросил быстрый взгляд на стервятников, кружащих вокруг дымового столба над храмом Ре, и во всю прыть своих обутых в сандалии ног помчался по булыжнику через площадь.

### ГЛАВА 3. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Ворота, ведущие во внутренний двор храма Ре, когда-то славились по всей Империи. Они были так широки, что в них одновременно могли въехать две буйволиные упряжки, а высота их составляла тридцать футов. В нишах их свода когда-то стояли статуи, а на замковом камне был изображен сам Ре в виде старика с косматой бородой — в одной руке бог держал солнечный диск с идущими из него лучами жизни, в другой — пук молний, грозя ими земле с облака, на котором сидел.

Ныне лик Ре испещрил лишайник, буйно растущий в сыром болотном климате Тралла, и бог походил на зачумленного. Драгоценные камни, некогда украшавшие его глаза, вырвали разорившие Тралл солдаты. Статуи, представлявшие двадцать четыре воплощения Ре, тоже исчезли — их увезли в Суррению, Оссию, Хангар Паранг и другие страны, где князь Фаран набирал свое войско. Громадные створки ворот, некогда открытые днем и ночью, из-за жалкого состояния своей каменной рамы уже несколько лет как не открывались. Открыта была лишь маленькая калитка — в нее и вбежал Уртред.

Бой на площади и его приближение не прошли незамеченными: двое часовых в красно-оранжевых одеждах следили за Уртредом с порога калитки и разом заступили ему дорогу, но застыли на месте при виде его маски; Уртред проскочил мимо них, не дав им времени опомниться.

Он оказался во дворе храма, который поднимался вверх широкими, мощенными булыжником ступенями, образуя нижний ярус пирамиды. Выше всходила к небу сама пирамида из древнего растрескавшегося базальта. Каждая ее ступень была выше человеческого роста, и лишь врезанные в них лестницы позволяли подняться с яруса на ярус. В полутораста футах выше, на усеченной кровле храма, вырисовывались на смеркающемся небе статуи Ре, Владыки Света, и Сорока, Возжигателя Огня. Воздух между статуями колебался — это пламя храмового жертвенника смешивалось с красным огнем заката. В небе кружили стервятники.

На середине высоты пирамиды Уртред видел колоннаду, отмечающую вход в святилище. Он несся вверх, прыгая через две ступеньки, — за спиной уже слышались крики часовых.

Поднявшись повыше, он стал слышать сквозь жалобные вопли птиц и стук собственного сердца гул множества возбужденных голосов. Ропот становился все громче, и наконец Уртред, едва дыша, добрался до площадки под портиком.

Там собралось не меньше тысячи человек — толпясь в темном проходе, они искали убежища от надвигающейся ночи. Уртред врезался в гущу толпы, едва различая вокруг себя торговцев, ремесленников, жрецов, женщин и детей, пестрящих всеми мыслимыми цветами одежды. Разнообразие цветов, шумов и запахов действовало на него ошеломляюще после одинокого странствия и тишины Нижнего Города, не говоря уж о тех семи годах, что он провел один в башне Манихея. Уртред проталкивался вперед, стараясь не наступать на узлы с пожитками, плетеные корзины с гомонящей птицей, мешки с овощами и кучки разноцветных специй — все это лежало на пестрых тряпицах поверх багряных ковров, устилающих пол.

Чем ближе продвигался он к преддверию храма, тем гуще становилась толпа. Люди возбужденно переговаривались, вытягивая шеи, и едва замечали Уртреда, пробивающего себе путь к темному входу. Он скорее ощущал, чем видел, как красный солнечный диск у него за спиной опускается все ниже и ниже за гряду западных гор, и тяжкое предчувствие теснило его сердце.

Он пробился уже далеко вглубь, где народ стоял еще плотнее. Под напором Уртреда солдаты расступались, лязгая доспехами, и ростовщики, придерживая столбцы монет на столах, недоуменно таращились на свои заколебавшиеся весы. Краем плаща смахнуло на пол тесло ремесленников. Священные ястребы в золоченых клетках кричали и хлопали крыльями. Жрецы у треножников-курильниц шарахнулись от клубов дыма, ударивших им в лицо.

Уртред проталкивался, работая локтями, через кучу людей у самого входа. Гневные и протестующие крики оттираемых в сторону смолкали при виде его маски, и тишина кругами расходилась по толпе. Уртред приближался к порогу святилища. Здесь с обеих сторон висели, точно застывшие красные водопады, тяжелые камчатные занавеси. В узкий проем между ними был виден громадный зал сорока ярдов в поперечнике, восходящий ступенями к отверстию в потолке, через которое проникали косые лучи заходящего солнца. Стены заливал тусклый бронзовый свет, идущий от пылающего очага в центре пирамиды.

Уртред вышел в первый ряд зрителей, не замечая ни тишины, сменившей прежний гул голосов, ни сотен пар глаз, глядящих ему в спину. Сквозь стук своего сердца он едва различал испуганный шепот вокруг и знал, что страшная маска надежно защищает его.

Часовой, одетый так же, как стражи у ворот, охранял вход в святилище. Он воззрился на Уртреда, как зачарованный, оцепенев от изумления и страха, и жрец, воспользовавшись этим, прошел внутрь. Часовой, однако, вовремя опомнился и приставил свою шестифутовую алебарду к его груди

Уртред уже не мог остановиться, даже если бы и хотел. Он едва ощутил укол алебарды, оцарапавшей его тело сквозь толстую ткань плаща. Словно в трансе, он стремился к пылающему в центре Священному Огню. Не глядя, он схватился за древко алебарды и с треском переломил его.

Но из завешанных ниш по бокам явились другие стражи, нацелив свои алебарды на вздымающуюся грудь Уртреда. Он огляделся: впереди стояло полдюжины часовых, сзади подпирала толпа, задние ряды которой с удвоенными усилиями проталкивались вперед — посмотреть, что происходит.

— Дайте пройти! — зарычал он, выбросив руки, чтобы смести алебарды, но стражники мигом убрали оружие из-под удара и сразу же снова выставили его вперед. Уртред отступил в толпу, отчаянно пятившуюся подальше от схватки. Раздались крики ужаса, и Уртреда швырнуло обратно. Удар древка отбросил его к стене, и целый стальной частокол уперся в его грудь. Он знал, что умрет, если пошевелится.

Стражи держались в нескольких футах от него, стараясь не смотреть на жуткую маску, но оружие в их руках почти не дрожало. Они представляли собой смешение многих рас: были среди них узколицые астардийцы, темнокожие ормироки, оливковые парангиане — все, как один, наемники. Не зная, как поступить, они ожидали прихода своего офицера. В толпе слышались крики придавленных, и передние ряды норовили убраться подальше. Царило полное замешательство, но внезапно все умолкли, словно по волшебству. В темных глубинах храма возникло какое-то движение.

В оранжевом зареве Священного Огня возникли чьи-то фигуры. Уртред видел только силуэты, но различал на идущем впереди высокую шапку с колокольцами: это был верховный жрец храма. За ним двое тащили закованного в цепи человека. Он спотыкался, но свирепые рывки конвоиров не давали ему упасть. На большом расстоянии и в тусклом свете Уртред все же узнал в нем своего брата.

— Рандел! — завопил Уртред, рванувшись вперед. Скованный медленно повернул к нему голову, но острие алебарды, вонзившееся в грудь, вновь отбросило молодого жреца к стене. Он взглянул вниз: темно-красное пятно расплывалось на его красном плаще, и под сорочкой струилась теплая влага. Боли Уртред, как ни странно, не чувствовал, и его взор снова обратился к брату.

Прошло двенадцать лет с тех пор, как они расстались, и Уртред знал, что через несколько мгновений Рандел умрет.

Жрец беспомощно смотрел, как процессия достигла центра пирамиды и остановилась на фоне Священного Огня. Перед ними чернел алтарь. Рандела швырнули на его камень, и служители приковали к опорам его руки и ноги. Крик бессилия вырвался из груди Уртреда. Вновь алебарда пригвоздила его к стене, и мокрый от крови плащ прилип к телу. Верховный жрец встал над жертвой, высоко вскинув кривой кинжал, испускавший в свете Огня неземной перламутровый блеск.

Кинжал описал дугу, словно падающая звезда, и вонзился в сердце жертвы. Уртред даже издалека услышал удивленный вскрик — звук скорее любовного удовлетворения, нежели смерти.

Он снова взревел, отбросив оружие от груди своими когтистыми перчатками, и прыгнул вперед. Маска ограничивала обзор, и он не увидел меча, плашмя ударившею его в висок. Услышал лишь треск, и в голове вспыхнул свет. Он смутно осознал, что падает, и земля рванулась навстречу его маске. Руки ему заломили назад и сковали цепью, пока он тряс головой, силясь освободиться от крутящихся в ней искр.

Лишившись зрения, он, однако, что-то слышал. В глубине храма прозвучал гонг. Где-то запел хор тонких голосов, возносящихся ввысь, — накатывая друг на друга, как волны, они, казалось, достигли небес, и настала звенящая тишина.

Уртреда поставили на ноги и куда-то поволокли

Внутри от Священного Огня было жарко, как в печи — Уртред ощутил этот жар, как нечто осязаемое. Он приоткрыл глаза. Пламя из ямы очага отражалось от тесаного камня стен, и воздух около них дрожал. Пот Уртреда смешался с кровью, совсем промочив плащ. В голове гудело от удара меча, но зрение прояснилось.

Стражи вели его к алтарю, и он не мог оторвать глаз от жертвенного камня. Жрецы склонялись над распростертым телом, работая ножами, похожими на мясницкие.

Один из них извлек из груди все еще трепещущее сердце. Другие стояли наготове с блюдами и кувшинами, чтобы принять органы вскрытого тела. Уртред, обуреваемый тошнотой, отвел взгляд и закрыл глаза.

Его брата принесли в жертву. Уртред читал о таком обряде, но никогда не видел его воочию: в Империи о таком не слыхали уже несколько столетий. Но этот век снова принес с собой тьму: тьма лежит на площади, где рыщут вампиры, тьма воцарилась в сердцах собратьев Уртреда, жрецов Ре.

Теперь останки Рандела поднимут на кровлю пирамиды, стервятники растерзают искромсанное тело и унесут его, вплоть до мельчайшей частицы, в оранжевые чертоги Солнца, где восседает Ре на своем золотом троне. Каждая частица будет храниться там до того дня, когда Солнце возгорится вновь и все мертвые воскреснут такими же, какими были при жизни, а их души, покинув рай, войдут в их тела.

Рандел вызвал Уртреда в Тралл после двенадцати лет разлуки. Теперь и Уртреда принесут в жертву, как брата, и он так и не узнает, зачем Рандел нарушил двенадцатилетнее молчание. Уртред, влекомый к двери по ту сторону Огня, чувствовал цепи, сковавшие его руки. Это всего лишь металл — он не устоит против перчаток Уртреда и против его ярости. Уртред почему-то знал, что его ведут к человеку, обрекшему на смерть его брата.

### ГЛАВА 4. ЧЕРНАЯ ЧАША

Большое, с филигранной решеткой окно выходило на ров, отделяющий храмовую пирамиду от разрушенной цитадели. Плоское пурпурное солнце висело над далекой грядой Огненных Гор, последними слабыми лучами освещая комнату, увешанную коврами и уставленную дубовой мебелью. Солнце умирало, но его лучи оживляли краски старинных ковров и гобеленов.

Старик в полотняной рубахе, сбросив на пол в кучу одежды своего сана, сидел на троне резного дерева. Трон стоял в темном углу, и старик отворачивался от лучей солнца, глядя на рдеющие угли обогревающей комнату жаровни. Его лицо, вопреки веселому свету и царящей вокруг роскоши, выражало угрюмую думу.

Старика звали Вараш, и был он верховным жрецом храма Ре в Тралле. Полный событий день, увенчавшийся жертвоприношением, исчерпал его силы. Встал Вараш на рассвете, чтобы совершить обряд Очищения Огнем. Как всегда без запинки он выпевал слова молитвы, пока ущербный диск солнца вставал над восточными горами: «Да обретет совершенство плоть, подобно нечистому металлу, очищаемому огнем горна. Да станем мы подобны золоту в глазах Ре, Владыки Света: чистыми и без порока, сияющими, как новорожденное Солнце в день Второго Пришествия!» Вараш надеялся, что никто из присутствующих не заметит, как щурится он от света, терзающего его глаза. Он громко произносил слова обряда, но ничто в его сердце не отзывалось на них. Даже свежая родниковая вода, которой только что омыли его служки, не принесла ему ощущения чистоты: все тело точно обросло липкой тиной отвращения к себе, ставшего осязаемым, — от этого никакое омовение не избавит. Чистые, отглаженные одежды, в которые облачили Вараша, не вызвали у него чувства подъема: они были всего лишь новой ненужной ношей для его старых плеч.

Вараш вздохнул. Усталость его была не только физического свойства. Он уже давно не смотрел людям в глаза, чтобы они не видели тьмы, скопившейся в нем за годы жизни: сделок с совестью, лжи, убийств. Все это можно утаить, пока не встретишься с кем-то глазами, — а тогда все тайное мгновенно становится явным.

Потому-то Вараш и теперь не смотрел на молодого послушника, только что вошедшего в комнату, а смотрел на угли жаровни.

И переспросил юношу Вараш только но старой привычке, ибо хорошо слышал, что тот сказал:

— Говоришь, некий жрец в маске поднял этот переполох?

— Да, владыка, он пытался прорваться мимо часовых в храм во время церемонии. — Голос послушника от волнения стал выше на пару октав — ведь он докладывал самому верховному жрецу.

— И где же он теперь?

— Там... там, за дверью, закованный в цепи.

Вараш выбранился про себя. Еще один смутьян вроде того, которого он только что отправил к Творцу? Когда же это кончится? Однако требования долга были ясны. Как бы ни устал верховный жрец, он должен допросить этого человека.

— Хорошо, введите его, — утомленно произнес Вараш. Юноша, однако, медлил. — В чем дело?

— С твоего позволения, владыка, этот жрец...

— Ну, что такое?

— Его облик...

— Что у него — две головы, три руки или хвост, как у собаки?

— Н-нет, владыка, но на нем такая маска...

— Маска? Ты думаешь, мальчик, я испугаюсь маски, видя по тысяче масок в день? Пусть он войдет! — Послушник собрался сказать еще что-то, но передумал и выскочил из комнаты. Шлепанье его сандалий по каменному полу отдалось эхом в коридоре.

Вараш медленно наклонился и поднял с пола свое тяжелое церемониальное облачение. Без всякого теплого чувства оглядев эти пропотевшие одежды, символизирующие его величие, он поднялся и устало натянул их на себя. Посторонний запах заставил его сморщить нос и понюхать рукав. Пахло кровью, скотобойней, смертью. И затхлым стариковским духом. Вараша пробрала дрожь. Он опять опустился на свой резной дубовый трон и протянул руку к хрустальному графину с молодым рубиновым вином. Рука его дрожала, когда он наливал напиток в бокал. Закинув голову, Вараш сделал такой большой глоток, что вишнево-алая струйка потекла по подбородку, потом вытер рот и вновь устремил мрачный взгляд на угли в жаровне.

Сморщив выпуклый лоб, Вараш думал о судьбе города, в котором семь лет состоял верховным жрецом Ре.

Дела приняли дурной оборот еще до Гражданской Войны. Солнце начало меркнуть задолго до рождения Вараша — оно угасало день за днем, год за годом, и под его слабыми лучами зимой уже не таял снег, а летом не зрел урожай. Воды на равнинах неуклонно поднимались, и некогда тучные поля превращались в бурые болота, зловоние которых саваном окутывало город. Тралл еще до смуты стал гиблым местом, и все меньше паломников приходило поклониться храму Ре: их поток, когда-то сделавший храм богатейшим в Империи, обратился в жалкий ручеек.

Да и сама Империя, столь долго сохранявшая в своих пределах веротерпимость, распалась. Некогда в нее входили Тралл, Оссия и Суррения, ныне же порядка в этих землях не стало. Удельные военачальники вроде барона Иллгилла, правившего Траллом семь лет назад, соперничали за господство над малыми областями. Торговля пришла в упадок, и голод царил повсюду после нескольких неурожайных лет.

Многие ждали, что император прибудет из своей столицы Валеды и положит конец голоду и кровопролитию. Но этим надеждам не суждено было осуществиться. Пятьсот лет назад, когда солнце впервые заволоклось дымкой, тогдашний император со своими наложницами и астрономами удалился в Потаенный Дворец, выстроенный на Высоких Равнинах над его столицей, дабы там постичь тайну умирания светила. С тех пор никто не входил во дворец и не выходил из него — только гонцы еще порой прибивали к его воротам послания от императорских вассалов, не дождавшись ответа на свой зов. На этих воротах можно было прочесть краткую историю пяти последних столетий: мольбы провинциальных губернаторов о помощи и руководстве становились все настойчивее по мере разгула мятежной вольницы, храмы просили исправить ущерб, нанесенный той или иной религии, воины клялись в верности невидимому императору, опустошая Империю его именем. Вся история распадающегося мира была представлена здесь, но никто не читал ее, и письма рвались в клочья ледяными ветрами, бушующими на Высоких Равнинах вокруг серых дворцовых стен. Никто больше не ездил к Потаенному Дворцу, избегая его как проклятого места, где умер император вместе со своей Империей.

Таков был мир, в котором родился Вараш, — мир войн, неуверенности в будущем и растущей раздробленности; глубже всего она проявлялась в религии, где усиливался раскол между Огнем и Червем. Вараш, следуя по стопам отца, стал служкой в этом самом храме. Он никогда не бывал за пределами Тралла, боясь царящего вокруг хаоса.

Однако за шестьдесят лет жизни Вараша в Тралле возвысился другой храм. Храм Исса всегда располагался через площадь от храма Ре, но ко времени рождения Вараша это был поросший травой холмик, куда вела задушенная сорняками нора. Около него изредка мелькали бледные изможденные фанатики, да покойников вносили порой в его катакомбы. Но когда солнце год от года стало меркнуть, около этого мрачного места стало появляться все больше и больше народу. Застарелые руины и заросли постепенно расчищались, и с востока прибывали жрецы, возрождая поклонение Иссу, богу жизни в смерти. Они бродили по городу, проповедуя всем, кто соглашался слушать, указывали на умирающее солнце и говорили: «Исс заключил своего брата Ре во тьме, когда тот совершал переход через его царство, и скоро повсюду настанет вечная ночь».

Вслед за этим начались убийства, жрецы Исса резали людей в темных переулках, и хотя виновных предавали казни, многие горожане исчезали, и молва гласила, что они потом оживают вампирами в катакомбах. Городом тогда правил барон Иллгилл, почетный жрец Ре. Служители Червя подверглись жестоким гонениям, и солдаты были посланы в катакомбы искоренить живых мертвецов. Многие из них не вернулись назад, а те, что вернулись, рассказывали о тысячах упырей, пробужденных от векового сна магией жрецов Червя и кормящихся живой кровью похищенных. Иллгилл послал еще больше людей в храм Исса — перебить жрецов и сжечь все трупы, которые будут обнаружены в катакомбах. Живые мертвецы, которым удалось избежать этой участи, ушли поглубже, в туннели, сотами пронизывающие утес, служивший основанием города.

Укрепившись там, они отправили гонцов на восток, в далекую Оссию, в Тире Ганд — столицу нежити. И тамошние старейшины снарядили в Тралл князя Фарана Гатона Некрона. Дальнейшее стало достоянием истории: Фаран Гатон пришел с войском, покрывшим равнину, как темный прилив. Гордое войско Иллгилла выступило ему навстречу, сверкая яркими знаменами, крепко уверенное в том, что жизнь восторжествует над смертью. Потом битва, в которой веселые знамена Иллгилла враги теснили все дальше и дальше к неизбежному поражению. Ночью последовало разграбление Тралла, кровавая оргия живых мертвецов и пожар, охвативший полгорода. Затем настала передышка — Фаран прекратил бесчинства. На площадях появились его указы, гласящие, что нежить не тронет живых, если те будут соблюдать его законы; он хочет одного — свободы вероисповедания для последователей Исса, между тем как уцелевшие жители Тралла вольны посещать храм Ре. Обещания на поверку оказались пустыми: на что был Фарану Тралл без крови живых? Да и храм Ре Фаран не закрыл лишь для того, чтобы знать, что замышляют его враги. Живые вскоре убедились в неверности слов нового правителя. Но к тому времени они оказались заперты в городе: пустынные болота преграждали им путь к свободе.

Теперь, семь лет спустя, среди жрецов, подопечных Вараша, началось сражение: в городе угрожала разразиться новая кровавая война, когда Огонь пойдет против Исса. Вараш делал все, чтобы не допустить этого. Этот последний заговор, столь жестоко подавленный им, был лишь одним из нескольких за последние месяцы. Его жрецы больше не верили ему, когда он говорил, что сохранить культ Ре в городе важнее, чем поднять вооруженное восстание против Фарана. Сведения, ранее поставляемые ему преданными собратьями по вере, перестали поступать. А месяц назад что-то круто переменилось. Многие жрецы начали в открытую оскорблять его, точно знали что-то, чего не знал он. Лишь в самый последний момент Вараш сумел раскрыть заговор, возглавляемый Ранделом, и расправиться с заговорщиками, но кое-что так и осталось неразгаданным: что же такое месяц назад побудило жрецов к открытому неповиновению? Вараш, как ни старался, не смог найти ответа.

Верховный жрец выругался про себя: глупцы, неужто они не видят, что их религия мертва, что по мере угасания солнца приверженцы Ре бегут из города или же вливаются в толпы тех, кто поклоняется Иссу, богу, сулящему жизнь даже в смерти, жизнь, которая будет продолжаться и тогда, когда солнце наконец угаснет, будто догоревшая свечка, бросив человека во тьму и холод безбрежной ночи?

Вараш утратил свою веру еще до Гражданской Войны — его служение Ре было всего лишь притворством. И неудивительно, что Фаран отметил его, сравнительно молодого жреца, и поставил во главе храма после гибели прежнего верховного жреца при взятии города. Вараш хорошо помнил свой страх и темные посулы, данные ему князем неживых при их беседе в глубоких катакомбах храма Исса. Тралл еще горел, и Вараш опасался за свою жизнь. Опасался он напрасно: Фаран был с ним почти приветлив. Они заключили соглашение о том, что Вараш будет сообщать обо всех своих жрецах, плетущих заговоры против Фарана. Взамен Вараш получил не только свой высокий пост, но и то, чего он жаждал всей душой с тех пор, как утратил веру: жизнь после смерти.

В ту ночь Вараш присягнул Фарану на верность. В ту ночь и в каждую ночь с тех пор Вараша сопровождали по лабиринту ходов под площадью в храм Исса, где он прикладывался к Черной Чаше — источнику вечной жизни в смерти.

В ту первую ночь густая черная кровь в Чаше вызвала у него отвращение, и ее медный вкус не покидал его, хотя он кубками вливал в себя воду. Он изверг обратно свой обед. Но с каждым новым глотком крови он все больше терял и свою чувствительность, и свою душу. Каждое утро его глаза все больше болели от солнца, и он приступал к своим обязанностям, вслушиваясь в разговоры жрецов и примечая, кто из них уже преступил или вот-вот преступит черту, чье имя следует назвать Фарану, чтобы виновника убили или поместили в колодки на площади.

А кровь из Чаши еженощно вершила свою алхимию: Вараш уже чувствовал, как животворные соки сохнут в его жилах, сердце билось все реже, кожа делалась как пергамент, кости — как старое дерево. Первые признаки усыхания, в котором человек может жить во плоти и после смерти. В таком состоянии свет солнца гибелен, а тьма и тень приятны. Со временем Вараш достигнет того, что немногим удавалось: своего рода бессмертия. Но предательства и смерти, которыми он этого добивался, придавали этой будущей вечной жизни не более приятный вкус, чем вкус пепла.

Варашу хотелось забыться, как-то развеять свою тоску. Взяв пригоршню стручков с блюда на столике рядом, он посмотрел на них: это были стручки леты, дым которых уносит человека в рай, далеко от умирающего мира. Он бросил их на угли жаровни. Стручки затрещали, и комнату наполнил пряный удушливый запах, похожий на запах корицы. Запах крови и старости растворился в нем, и Вараш воспарил, подымаясь кругами к темным стропилам, где на рваных знаменах, повешенных там давно истлевшими руками, лежала пыль тех времен, когда солнце еще было юным.

Шумная возня за дверью прервала грезы Вараша — ему представлялась глубокая старина, Золотой Век, когда солнце ярко пылало над зрелыми полями и люди весело работали в них, пожиная обильные плоды своего труда... При взгляде на фигуру, возникшую в дверях, Вараш отпрянул назад в невольном испуге. Ужас маски грубо вырвал его из транса, в который он был погружен. На какой-то миг Вараш уперся взглядом в вошедшего, как зачарованный, и не сразу различил у него за спиной храмовых стражников, державших концы цепей, которыми человек в маске был скован.

По знаку Вараша один из стражей швырнул пленного вперед так, что тот повалился на пол перед троном. На неизвестном были одежды жреца Ре, изношенные и покрытые грязью странствий, не идущие ни в какое сравнение с расшитым одеянием Вараша. На груди виднелись мокрые пятна крови. Руки в перчатках сковывала за спиной цепь.

Жрец поднял голову и посмотрел на Вараша сквозь лишенные век глазные дыры своей маски. Вараш, чувствуя его пронизывающий взгляд из мрака, ответил тем же, постаравшись придать своему взору выражение холодного безразличия.

— Не слишком приятное зрелище, святейший? — Голос сквозь дерево маски звучал глухо и насмешливо, и за свои слова пленный поплатился пинком от одного из стражей. Он со свистом втянул воздух от боли, но маска ничуть не изменилась — бесконечно далекая от мира боли и страданий, чуждая всему человеческому.

Верховный жрец постарался, чтобы и его голос звучал, ничего не выражая:

— Я не вижу в тебе уважения к сану, жрец. Разве ты не узнал этих одежд? — Вараш приподнял руку в богато расшитом рукаве.

— Как же — узнал. — Все та же насмешка.

— И что же?

— Это одежды верховного жреца.

— Тогда ты должен вспомнить свой долг и выказать почтение, подобающее нашей вере.

— Не платье делает человека — так гласит старая пословица.

По знаку Вараша двое стражников обрушили град ударов на спину пленного. Снова он задохнулся от боли, и снова маска осталась неподвижной, пребывающей в недоступном боли измерении.

Холод прошел по спине верховного жреца, и он приложил все силы, чтобы сдержать дрожь в голосе.

— Видишь, что бывает с теми, кто говорит неподобающие вещи! Если боль доставляет тебе удовольствие, продолжай в том же духе, и мои люди щедро вознаградят тебя, — Вараш склонил голову набок, ожидая, что за этим последует, но жрец, к его удовлетворению, промолчал.

— Так-то лучше. Твое имя?

Жрец продолжал молчать и лишь после очередного пинка глухо вымолвил что-то.

— Громче! — приказал Вараш.

На сей раз он хорошо расслышал ответ и снова содрогнулся, услышав:

— Уртред. Уртред Равенспур.

«Равенспур!» — мелькнуло в мыслях у Вараша. Так же прозывался и мятежник Рандел. Но Вараш, перерыв всю храмовую библиотеку, не нашел ни рода, ни места, которые носили бы такое имя. Одно несомненно: эти двое в родстве между собой, быть может, даже братья. Все начинает становиться на свои места. Теперь ясно, почему возник переполох во время жертвоприношения.

— Из какого ты храма?

— Я не из храма, — угрюмо ответил жрец.

— Тогда из какого монастыря?

Молчание пленника было вознаграждено новым ударом.

— Отвечай, собака! — рявкнул стражник.

Жрец скривил шею, стараясь облегчить боль в спине.

— Из Форгхольма, — глухо выговорил он наконец.

Ага, подумал Вараш, Форгхольмский монастырь. Дело становится все более интересным. Из Форгхольма двенадцать лет назад прибыл и Рандел. Это гнездо фанатиков, замкнувшихся от мира в Огненных Горах; они крепче всех поклонников Огня хранят старую веру.

Вараш мгновенно принял решение: если он хочет узнать подробнее о деятельности этих людей, незачем, чтобы это слышала стража.

— Можете идти, — сказал он.

Стражники удивленно переглянулись, и один из них осмелился сказать:

— Но, святейший, этот человек опасен...

— Разве он не закован в цепи? — отрезал Вараш. — Оставьте нас. — Стражи с поклонами попятились из комнаты. Один осторожно опустил конец цепи на красный ковер, и дверь бесшумно закрылась за ними.

* * *

«Вот он, случай, — подумал Уртред, — случай, посланный небом». Стража ушла, и лишь цепь, сковывающая руки за спиной, мешает ему растерзать в клочья убийцу брата. Он согнул и разогнул пальцы, ища слабое звено, но кузнец, ковавший цепь, работал на совесть. Звенья ее были прочны, как скала. Верховный жрец сверлил его взглядом из полумрака. Уртред перестал двигать руками, стараясь не выдать своих намерений.

— Для чего же ты явился сюда, жрец? — спросил Вараш.

Уртред молчал. Человек, принесший ему послание Рандела, подвергался опасности, идя через болота и горы к Форгхольму. Неосторожное слово Уртреда могло обречь на смерть и его, и остальных друзей Рандела. Ничего нельзя говорить.

Вараш покачал головой с легкой улыбкой на сухих багровых губах.

— Думаешь, твое молчание тебя спасет? — Стремительно встав, он подошел к сундуку у стены, шурша по полу своими тяжелыми одеждами. Открыв сундук ключом, он достал какой-то предмет и поднес к свету жаровни, чтобы Уртред мог видеть его. Это были железные клещи с зажатым в них окровавленным человеческим зубом.

— Твоему другу, тому, который умер, пришлось вырвать зуб, мешавший ему говорить, — сказал Вараш, помахивая клещами перед маской. — Это помогло: твой друг заговорил, как заговоришь и ты, когда я позову обратно стражу. Но ты можешь избавить себя от большой боли, жрец, рассказав мне то, что я хочу знать.

Пока Вараш копался в сундуке, Уртред вставил коготь перчатки меж двумя звеньями цепи. Теперь он пытался разорвать их. Коготь был привязан к наперстку, надетому на обрубок пальца, и каждое прилагаемое к цепи усилие, несмотря на помощь механизма, отзывалось жгучей болью в изувеченной руке. Оставалось надеяться, что верховный жрец не услышит слабого скрипа разгибаемого металла.

Молчание Уртреда взбесило Вараша.

— Прекрасно, — бросил он, — сейчас я вызову стражу, но прежде посмотрю, каков ты с виду. — Положив клещи на стол, он опустился на одно колено и протянул руку к маске. В тот же миг коготь Уртреда с треском разомкнул звенья, и он выбросил вперед руки, задержав их в дюйме от горла старика. Рука Вараша замерла в воздухе, и глаза разбежались в разные стороны, когда острые как бритва когти оцарапали его сморщенную шею.

— Один звук — и ты умрешь, — проворчал Уртред. Вараш бессильно уронил руки. Уртред встал, угрожая когтями лицу Вараша. — Вставай, — сказал он, зацепив верховного жреца пальцем за подбородок и вынудив его подняться с пола. Он толкнул Вараша обратно в кресло, и роскошные одежды подняли столб пыли, заплясавшей в тускло-красном свете. Уртред, нагнувшись, вцепился руками в поручни кресла.

Вараш видел теперь вблизи мерцающее, быстрое движение глаз под маской. Их холодный блеск говорил Варашу, что он умрет; все прожитые годы, все предательства пропали впустую. Он умрет жалкой смертью от рук этого безумца. Он открыл рот для крика, но рука в перчатке железными тисками сжала его челюсти, превратив рот в страдальческий овал.

— Понял теперь? — прошипел Уртред. Вараш едва смог кивнуть в ответ, так крепка была хватка.

— Теперь моя очередь задавать вопросы. И первый из них — почему умер Рандел?

— П-потому что он был еретик, — промямлил Вараш сквозь живые тиски.

— Нет! — взревел Уртред, сжав пальцы так, что в голове у Вараша помутилось от боли. — Рандел не был еретиком: это ты предал свою веру. Ну-ка, взгляни на солнце! — Он повернул голову верховного жреца к окну, обагренному кровью умирающего светила, и Вараш стал корчиться, словно его заставили смотреть в раскаленное жерло ада. — Так я и думал: ты не выносишь света! Ты стал одним из них, верно? Ты умер сердцем и разумом. Умер для жизни. Сколько же хороших людей ты погубил? Отвечай! — Уртред потряс старика, но тот, если даже и мог, ничего не ответил, и его молчание было красноречивее всяких слов. Солнце жгло его лицо, его глаза, и он извивался в безжалостных пальцах Уртреда.

— Прошу тебя, — взмолился он, — верни меня в тень.

— Чтобы я дал еще одной душе отречься от истинного бога? Разве движение солнца по небу, его восходы и его закаты не о чем не говорят тебе? Все люди должны умирать. Только одна жизнь после смерти возможна — та, что настанет в день Второго рассвета.

Боль становилась невыносимой; Вараш крепко зажмурил глаза и вдруг ощутил во рту вкус Черной Чаши. Это отдавала медью его собственная кровь из прикушенного языка.

— Довольно! — крикнул Уртред. — Что толку говорить о Ре с павшим столь низко? Уж лучше проповедовать псу. Открой глаза. — Железные когти кольнули Варашу горло. — Открой! — Вараш повиновался. Солнце опустилось совсем низко, но его свет бил прямо в мозг. Не вынеся муки, Вараш замотал головой из стороны в сторону — Ты хотел видеть мое лицо? Так смотри же, смотри на лицо истинно верующего, все отдавшего ради своего бога! — Левой рукой Уртред отстегнул с одной стороны маски две застежки, крепившие ее к кожаной раме, — правой он по-прежнему сжимал челюсти Вараша.

Маска отошла в сторону, как лоскут кожи.

Сначала Варашу показалось, что снятие маски было лишь игрой его воображения. То же нагромождение багровых рубцов предстало его глазам, та же щель вместо носа, те же обгоревшие черно-желтые губы, обнажающие зубы и десны.

Потом он понял, что это явь.

Тогда из глубин его души вырвался вопль. Но рука в перчатке все так же сжимала его челюсти, и крик, не сумев выйти из горла, разорвался в сердце белой вспышкой, тут же сменившейся чернотой. Вараш полетел в бездонную пустоту.


Уртред уронил мертвое тело на пол. Свирепый жар сжигал его грудь — жар гнева и радости. Жар осуществленного мщения. Он не ждал такого случая, но воспользовался им, и его сердце готово было разорваться вслед за сердцем старика.

Он знал, что умрет — не на жертвенном камне, так от рук стражников, — но это было ничто по сравнению с обуревавшей его радостью.

Он ждал, глядя на угасающие лучи солнца и шепча молитву. Постепенно бешеный стук сердца утих и гул в ушах поубавился. Стервятник пронесся по багровому небу мимо окна, громко хлопнув крыльями в тишине. Уртред ждал возвращения стражи — она не возвращалась, но придет непременно, в этом он был убежден.

Мертвые глаза верховного жреца были обращены к стропилам под потолком. Уртреду показалось, что их затягивает пелена. Вараш уже далеко продвинулся по своему пути, но Уртред не стал читать молитву, чтобы осветить ему дорогу через царство Исса: покойник принадлежал этому царству, а не светозарному раю Ре.

Шум в ушах, подобный реву далекого прибоя, почти совсем утих, и свирепая радость недавних мгновений тоже начала угасать, оставляя за собой пустоту. Солнце точно застыло над горными пиками. Безбрежная тишь висела над храмом и городом, точно весь мир затаил дыхание в этот вечерний час. Ни звука не доносилось из-за двери: ни криков стражи, ни топота бегущих ног. Никто не слышал, что здесь произошло, и это лишь усугубляло пустоту внутри Уртреда. Придется теперь действовать самому — и он знал, что он должен сделать.

Он рассеянно огляделся, впервые заметив окружавшую его роскошь: старинные гобелены из Хангар Паранга, тончайший сурренскнй хрусталь, мебель из галастрийского кедра — все было подобрано с отменным вкусом, картину нарушал лишь валяющийся у трона труп верховного жреца.

От этой пышности Уртреду стало еще тяжелее. Двадцать лет отшельничества в голых беленых стенах вселили в него отвращение ко всякому излишеству. Ему еще не случалось бывать в такой обстановке — да и в городе он оказался впервые. Перед тем как получить письмо от брата, он восемь лет не сходил с башни Форгхольмского монастыря. Это уединение было следствием увечья, которого доселе не видел никто, кроме верховного жреца, простертого теперь мертвым на полу. Уртред носил свое увечье гордо, как знак своего избранничества — а он стремился стать избранником Ре с самого детства, проведенного в стенах монастыря.

Вряд ли кто из городских жителей мог представить себе всю тяжесть этой монашеской жизни: холод, недоедание, суровую дисциплину. Такая жизнь и взрослого, не говоря уж о ребенке, способна лишить всего человеческого, заставить уйти в себя. Она побуждает искать не вне, но внутри, ту искру жизни, то потаенное волшебство, тот огонь, что не зависит от плоти, что заронил туда Ре в начале времен. Умерщвление плоти было будничным делом для тех, кто жил под кровом Форгхольмского монастыря. Удары, бичевание, погружение в ледяную воду. Эти каждодневные испытания служили лишь подготовкой к самому трудному дню — Дню Розги — самому короткому и темному в году, когда солнце, едва показавшись в полдень над горной грядой, тут же исчезает вновь. В этот день послушники, обнаженные до пояса, в кровь исхлестывали себя березовыми прутьями, молясь, чтобы исчезающий Бог-Солнце благополучно прошел через царство своего брата Исса, повелителя Ночи, Червей и Смерти. Ни один из тех, кто пережил пронизывающий холод и застывшую на спине кровь этого дня, уже не станет прежним. Вараш вряд ли, как догадывался Уртред, подвергал себя этому испытанию последние годы. Слишком уж противоречила этому роскошь его покоев.

Почему Вараш отверг своего бога? Уртред и сам долго боролся, с тягой к плотским утехам, к роскоши, к удобствам. Соблазн был велик: солнце умирает, скоро и все живое умрет вместе с ним. Ни молитвы Уртреда, ни рубцы на его спине, ни его изувеченное лицо не могут этому помешать. Так почему бы не уступить искушению и не провести последние годы в пьянстве и разврате? Урожай не зреет в полях, и темные бури носятся над землей, смывая прочь растительность и затопляя деревни. На севере, за стеной Палисадов, даже летом царит вечная мерзлота. Близок, близок конец света.

С тех пор как Уртред помнил себя, мир неуклонно погружался в вечную тьму, а с ним и все человечество. Видя, как умирает солнце, многие впадали в отчаяние, а многие, как Вараш, становились на путь измены, поддавшись на уверения Червя о неизбежности перехода в полужизнь, — ведь когда-нибудь солнце больше не встанет, и мир окажется во власти вечной ночи. По всей Империи некогда величественные храмы Ре разрушались — их остроконечные кровли проваливались с уходом верующих, и дворы зарастали травой.

Прихожане уходили туда, где поклонялись изображению рогатого Червя и причащали засушенной кровью рабов. Эти будут жить и тогда, когда солнце угаснет. Почему бы в таком случае не примкнуть к ним? Уртред в глубине души знал почему — слишком легко было бы отречься от полной лишений жизни и пойти проторенной дорогой.

А теперь он умрет и воссоединится со своим братом — достойный конец. Гаснущий свет за окном был сродни тому, что происходило в его душе. Уртред преклонил колени на мягком ковре и склонил голову, готовя себя к предстоящему: хотя в коридоре за дверью тихо, лучше сделать, что должно, теперь же, примирившись с собой и с кровью, которую он пролил.

Он нажал пружину внутри перчатки, и из левого указательного пальца выскочило лезвие ножа — шесть дюймов острой как бритва стали, способной разрезать тело до кости при самом легком нажиме. Уртред вознес благодарность своему учителю Манихею, создавшему маску и перчатки. Теперь эти перчатки, призванные защитить жизнь Уртреда, прервут ее, и он снова соединится с Ранделом и Манихеем. Он приставил острие к горлу чуть пониже маски, над адамовым яблоком. Холодное прикосновение стали обещало легкий конец, поток крови и черноту, в которой возгорится потом свет бога Ре; этот свет приведет Уртреда к пылающей печи, где все сущее растворено в белом небесном огне.

Уртред стоял на коленях лицом к восточной стене, за которой наутро взойдет солнце. К стене был прислонен лист полированной меди, заменяющий зеркало, и в нем Уртред увидел то, что убило Вараша: точную копию маски, только во плоти. Руины лица, бугры шрамов, обугленные клочья губ, темные дыры на месте носа и ушей. Жуть всего этого еще усиливали одухотворенные карие глаза — единственное, что осталось человеческого во всем этом месиве.

Глаза смотрели скорбно. Минуты шли за минутами, а за дверью по-прежнему было тихо. Отражение комнаты по краям становилось все темнее, и собственные глаза уводили Уртреда обратно в прошлое, в те дни, когда он расстался с братом. На миг он совсем забыл о настоящем. Вот они с Ранделом в летний день пасут монастырских овец, свободные на время от суровости монахов и железных монашеских правил — сколь редки и драгоценны бывали такие избавления! Уртред улыбнулся, чуть смягчив этим ужас своего лица. Смена в отражении вернула его к действительности: он поспешно вернул маску на место, и улыбка исчезла под ее плотно сжатыми губами.

Тогда он услышал сквозь увешанные коврами стены далекий звук гонга, зовущего к вечерне. Комнату заливал красный свет заката. Приближалась ночь — скоро присные Вараша придут за верховным жрецом. Уртред еще раз взглянул на маленькую, точно младенческую, голову Вараша в венчике пышных белых волос, на его странно разгладившиеся черты, потом перевел взгляд на лезвие, которое приставил себе к горлу. Неужто его жизнь стоит не дороже жизни этого предателя? Разве учитель Манихей еще много лет назад не предсказывал, что Уртред придет в Тралл? Разве не говорил он, что это лишь начало, а не конец странствий? И разве Уртреду не дано было сегодня услышать вновь глас бога? Сперва на горном перевале, в тот миг, когда он, выйдя навстречу бандитам, услышал крик орла и понял, что сила вернулась к нему, как и обещал ему Манихей. Повинуясь крику священной птицы Ре, семя огня вновь проросло в его жилах, как восемь лет назад, и его руки породили пламя. А позже его сила помогла ему в бою с упырями.

Вараш не первый жрец Огня, погибший от его руки: когда-то Уртред убил еще одного, Мидиана — тот стал причиной увечья Уртреда, но сам не пережил дня, принесшего несчастье им обоим. Уртред дважды отомстил за себя, но этого недостаточно — нужно еще выполнить дело Рандела, которого больше нет.

За дверью наконец раздались шаги и голоса. Потом постучали, и дверь распахнулась. Уртред увидел послушников с тазами и полотенцами, застывших на месте при виде его, стоящего на коленях у тела Вараша. Потом они подняли крик.

Уртред почти не слышал этого. Вскочив на ноги, он обеими руками вскинул над головой трон Вараша, кинулся к окну-фонарю и обрушил на него свою силу. Стекло и металл градом посыпались наружу. Уртред вскочил на подоконник — под ним все еще падал вниз трон, и осколки стекла искрились красным в лучах вечерней зари. Потом трон ударился о дно сухого рва в сотне футов внизу и раскололся на множество щепок. Уртред оглянулся: в комнату, расталкивая послушников, вбегала стража. Еще миг — и его схватят. Не глядя больше назад, он бросился в бездну.

### ГЛАВА 5. ЕСЛИ БЫ ТУМАН УМЕЛ ГОВОРИТЬ

У подножия крутого гранитного утеса, на котором стоял город, за путаницей узких улочек с нависшими крышами старых домов, между внутренней и внешней городской стеной в юго-западном углу помещался участок ровной земли. Ворота, соединяющие его с городом, висели на сломанных петлях, покрытые плесенью, и вход зарос травой. Нездешняя картина открывалась за ними: вглубь, на расстояние полета стрелы, уходили могильные памятники, вздымаясь из моря тумана, как призрачные острова. Были тут черные гранитные пирамиды пятидесятифутовой высоты; были приземистые мастабы.[1] расписанные фресками по облупившейся штукатурке. Между ними простиралось множество более скромных могил, отмеченных только надгробными камнями или просто холмиками земли. И все заливал белый туман, такой густой, точно сама сырая земля порождала его.

Это был Город Мертвых, старое кладбище Тралла. Здесь хоронили тех, чьи тела не предавали птицам Ре и священному огню и чьи души обречены были блуждать в Стране Теней до конца времен.

Ничто не шевелилось в этой гуще камня, терновника и трав — лишь порой встряхивались на деревьях кладбищенские грачи, высматривая злобными желтыми глазами последнюю за день поживу, пока ночь и туман не скрыли все окончательно.

Посередине этого заброшенного обиталища мертвых виднелась коленопреклоненная фигура: старая, сгорбленная женщина выпалывала траву на могильном холмике с неприметным камнем в голове. Здесь была могила ее мужа, павшего в великой битве за Тралл. Совсем одна среди этого огромного пустого поля, старуха трудилась над самой бедной из могил, пренебрегая угрозой, которую несла с собой ночь. За работой она тихо приговаривала что-то. Услышав шорох за спиной, она внезапно обернулась, и открылось ее лицо — с глубокими морщинами у губ и подбородка, мелкими вокруг глаз, с тонким темным ртом и прядью белых волос, упавшей на лоб. Руки с зажатыми в них пучками травы покрывали синие вены и коричневые пятна. Лишь глаза, сияющие ошеломляющей голубизной, словно собранной с сотни летних небес, выдавали ее, говоря о том, что в этой хрупкой полуразрушенной оболочке живет горячая, несокрушимая душа.

Глаза эти всматривались во мрак, стремясь открыть то, что скрывалось в нем. Шорох раздался снова, и женщина еще пристальнее вгляделась в туман. Она с облегчением расправила плечи, когда из белой завесы показалась дюжина мужчин — они шли осторожно, стараясь не шуметь. В руках они несли фонари, кирки и заступы, а под их темными плащами поскрипывали кожаные латы. Из-за поясов торчали рукоятки мечей. Глаза на небритых, изможденных лицах лихорадочно бегали по сторонам. Ясное дело — заговорщики.

Старуху как будто не удивило их внезапное появление. Похоже, она ожидала их, даже несла для них караул и теперь укоризненно обратилась к шедшему впереди:

— Что-то вы припозднились нынче, Зараман. — Упрек смягчила легкая улыбка, тронувшая угол ее рта.

Зараман остановился, а по его знаку и все остальные. Вожак был худощавый, желтолицый человек лет тридцати, с ястребиным носом.

— Нелегко было добраться, — пояснил он, продолжая вглядываться темными глазами в туман и мрак. — Что-то произошло в храме Огня, и теперь его служители рыщут по всему городу.

Оба взглянули на встающий из тумана утес, где в таинственном багровом свете Священного Огня виднелись кровли храмов.

— Дело, как видно, нешуточное, — сказала старуха. — В последние годы они не часто отваживались выходить из храма в темноте.

— Я было подумал, что нас предали, — сказал Зараман. — Но тогда бы они пришли прямо к дому и взяли бы нас, как Рандела и остальных.

— Кого же они тогда ищут?

— Кто бы это ни был, пусть смилуется Огонь над его душой — ибо скоро к служителям храма примкнут упыри.

— Аминь, — добавила старуха.

— Как тут, все спокойно?

— Как всегда. Никого, кроме грачей и крыс. Зараман кивнул, удовлетворенный ответом.

— Что ж, тогда за работу? Мы уже почти у цели.

— Вы идете в гробницу? — спросила старуха. Зараман кивнул:

— Надо заканчивать поскорее: в Тралле нам всем теперь грозит опасность. — Он посмотрел в дальний конец кладбища, где выступала из тумана большая пирамида. — А ты ступай домой, и будьте с девушкой готовы. Сереш зайдет за вами еще до полуночи.

— Зараман, будь осторожен. Не забывай, что нашел в том месте Иллгилл. Сколько человек погибло тогда? И сколько еще погибнет? — Она тоже теперь смотрела на мрачную пирамиду, чьи поросшие травами стены зловеще высились в багряных лучах догорающего заката. Пара грачей с унылыми криками кружила над ее вершиной.

— Иного выхода у нас нет, Аланда, — ответил Зараман сурово, сам, видимо, сознавая в полной мере грозящую ему опасность.

— Ступай тогда — и прими мое благословение.

— Последним из людей Иллгилла ничего доброго ждать не приходится, — печально улыбнулся Зараман, — однако спасибо тебе. Помни: Сереш придет за вами. Приготовьтесь — путь предстоит долгий. — Он махнул рукой своим людям, и все они исчезли в тумане. — Да будет с тобой Огонь, — донесся до Аланды напоследок голос Зарамана, точно призрак говорил с ней — туман уже надежно укрыл ушедших в него людей.

— И с тобой, — тихо промолвила она, — хотя я уже не увижу тебя живым, друг мой. Она сказала это твердо, точно знала, что таит в себе будущее.

Несмотря на мрак, покрывающий кладбище, она вновь принялась очищать от травы могилу, обращаясь к камню, как к живому существу:

— Быть может, мне следовало предостеречь их, Теодрик? Сказать им о том, что открылось мне... о том, что они скоро придут к тебе, в Страну Теней? — Камень, естественно, молчал, но женщину это не смущало. — Нет, — покачала головой она, — нельзя говорить смертным о том, что открывает мне бог, иначе я навеки лишусь своего дара. — Она с отчаянием швырнула на землю горсть травы. — Таково проклятие ясновидящих — знать тайны будущего и никому не выдавать их. Хорошо, что ты умер, мой милый. Все к лучшему. Ты правильно сделал, что ушел сражаться, и правильно сделал, что погиб. Мир стал намного хуже за эти семь лет. Похоже, только тут теперь и спокойно, только тут и безопасно, даже ночью. Они не ходят сюда по ночам — они только днем нуждаются в могилах. — Женщина посмотрела в туман, и ее голубые глаза заволоклись слезами. — Нет, нынче упырям найдется в Тралле пожива получше, чем кровь Аланды, — сказала она, смахивая слезы. — А завтра меня здесь не будет. Девушка готова, и мне суждена встреча с Герольдом. Я сызнова перечла пророчества. Он теперь здесь, в городе: я это чувствую. Только бы Замарану найти то, что он ищет, — и мы отправимся на север, в Чудь... — Аланда погладила камень, как плечо старого друга. — Терпение: когда-нибудь я вернусь и подниму твои кости на кровлю храма, откуда птицы унесут тебя на небо. А пока... — она извлекла из потрепанного рукава маленький золотой амулет, — возьми обратно свой свадебный дар. — Аланда зарыла вещицу в могильную землю. — Это мое сердце, Теодрик, прими его и сохрани.

Я вернусь. — Аланда поцеловала камень и медленно поднялась на ноги. В последний раз взглянув на могилу, она круто повернулась и пропала в тумане между памятников.


Почти совсем стемнело. На дорогу, ведущую через болота, легла глубокая тень, и только пики западных гор да вершины храмовых пирамид еще светились багрянцем. С болот к дороге пополз туман. Местные жители называли его плащом Исса — бог Смерти набрасывает на себя этот покров, чтобы легче пробраться в город. Поднимаясь все выше и выше, заполняя равнину, где еще полчаса назад светило солнце, туман нес с собой сернистое зловоние гниющих болотных трав и дыхание чумы.

От единственных городских ворот на дороге виднелись лишь огни, пляшущие во мраке, как светляки, да неподалеку, чуть в стороне, несмотря на заход солнца, фосфорически светилась пирамида из черепов.

В этот вечерний час она будто начинала жить собственной зловещей жизнью. Пятьдесят тысяч черепов — братья, мужья, сыновья, сестры, жены, дочери — теперь все походили друг на друга, утратив черты, когда-то любимые близкими: сияющие глаза, румяные щеки, алые, как вишня, губы. Безымянность распада уравняла их, и они скалились над попытками живых угадать, кем они были когда-то.

Кости на дороге тоже светились в густой пурпурной мгле — кости, составлявшие некогда основу живых тел: берцовые, плечевые и бедренные; осколки позвоночных столбов; грудные клетки, поломанные и перепутанные, давно истолченные в порошок ногами и копытами.

У ворот при свете фонаря солдаты в кожаных куртках и кольчугах налегли на огромный ворот, красные и потные, несмотря на усиливающийся холод. Это были живые наемники, которых Фаран поставил охранять город днем. Прерывистый скрип ворота отдавался эхом под сводом. Повинуясь медленному вращению механизма, створки ворот постепенно закрывались, и проем между ними делался все уже. Это повторялось каждый вечер, хотя никто не знал, зачем надо закрывать ворота: чтобы не впустить в город врага или чтобы не выпустить из него живых. Одна створка с грохотом стала на место, и двое солдат выглянули в оставшуюся щель на мощенную костями дорогу, белым пальцем разделившую окутанные туманом болота.

Лица наемников, точно высеченные из серого гранита, заросли щетиной недельной давности, и налитые кровью глаза пренебрежительно взирали на мир. Жизнь в Тралле быстро превращала человека в скота — жизнь здесь ценилась недорого, а ночи были долги. Фаран хорошо платил своим живым слугам, но мало кто задерживался здесь надолго — разве что те, кому некуда было деться. Двое стражей у ворот оба участвовали в битве за Тралл и никогда не бывали за его пределами. К новому порядку они приспособились, как приспосабливались к старому, и по-прежнему прикрывали показной ретивостью свое корыстолюбие. Рисковать жизнью понапрасну им было не свойственно.

Теперь они напрягали глаза, стараясь разглядеть в тумане, сколько же запоздалых путников приближается к воротам.

— Пятеро вроде, Соркин? — задумчиво сплюнув, спросил один.

Другой тоже сплюнул, перекинув алебарду из одной руки с другую.

— Меньше, Доб. Ты снова, как в прошлый раз, попался на болотные огни.

Его товарищ еще пристальнее вгляделся в туман и увидел, что две или три фигуры, принятые им за людей, светятся голубым призрачным огнем и блуждают в стороне от дороги. Пляшущие синие тени, сотканные из горящего болотного газа, что поднимается пузырями из сернистых глубин. Они вились и кружились в почти безветренном воздухе. Много было рассказов о путниках, которые сходили с дороги, приняв болотные огни за настоящие, и гибли в трясине. Страшно было представить, как человек барахтается в болоте и грязная жижа смыкается над ним бурой пеленой.

Доб содрогнулся: болота и горы за ними были не менее опасны, чем город, лежащий позади.

— Ладно, это ложные огни — а вон там тогда что такое?

Соркин, проследив за указующим пальцем Доба, разглядел двух сборщиков торфа, что есть духу поспешающих в город под тяжестью своей ноши, с фонарями, укрепленными на лбу. Но белая, точно сотканная из тумана фигура, что двигалась за ними, была высотой в два человеческих роста, а то и больше, и не шла, а точно плыла по воздуху.

У Соркина по спине прошла дрожь, и в уме возникли образы огромных оживших скелетов, ледовых чудищ, тысячелетия пролежавших в мерзлой почве севера — да мало ли еще какие страхи могла породить жуткая, повитая туманом ночь.

Но теперь пришла очередь Доба весело хмыкнуть:

— Да это ж лошадь, Исс меня побери!

Теперь и Соркин различил на расстоянии полета стрелы серого в яблоках коня — его ноги окутывал туман, и потому казалось, что он скользит над землей, как лодка. Потом он показался во весь рост, и стало видно, что это вполне земное существо. Сидевший на нем человек в темном плаще держался с гордой осанкой прирожденного всадника.

Увидев обыкновенного наездника вместо выходца из морозного севера, Соркин с Добом испытали некоторое облегчение.

— Трое входят в город, — оповестил часовой с надвратной башни.

Караульный офицер даже и не смотрел в ту сторону, раз и навсегда отдав приказ: как только последний луч солнца уйдет с западных гор, ворота должны быть закрыты. Заснеженные вершины еще отсвечивали слабым багрянцем, но этот свет того и гляди померкнет — тогда запоздалым путникам придется заночевать на болоте.

Сборщики торфа, видя, что ворота вот-вот закроют, заковыляли быстрее — ноша гнула их к земле, заставляя двигаться каким-то паучьим шагом. Всадник, не шевельнув вроде бы ни поводьями, ни стременами, без труда догнал их. Доб и Соркин видели теперь, что серый мерин уже немолод — белая грива, заплетенная в косы, висела лохмами, колени были в ссадинах, и шел он уже не плавно, а спотыкаясь, поочередно пробуя копытами мощенную костями дорогу. Он подходил к воротам, мотая головой, кости хрустели у него под ногами, и дыхание паром вырывалось изо рта. Но у самых ворот всадник натянул поводья, придержав коня.

Теперь часовые разглядели его как следует. На нем были пурпурно-коричневые одежды служителя Исса — зрелище довольно обыкновенное: львиную долю тех, кто ездил теперь в Тралл, составляли фанатики Червя. Низко надвинутый капюшон скрывал лицо. Конь фыркал и топтался на месте — ему не терпелось войти в ворота. Из-под его копыт поднимались клубы костяной пыли. Но всадник по-прежнему не пускал его, изучая надпись над сводом ворот.

Надпись, как и пирамида из черепов, появилась здесь семь лет назад. Соркин и Доб сейчас не видели ее — а если б и видели, то не сумели бы прочесть, — но слова, написанные там фараоном Гатоном, давно запечатлелись в их сердцах: «Путник, знай, что сей город находится под властью Повелителя Червей, и правит им Князь Смерти».

Ворот снова пришел в движение, и тяжелые дубовые створки заскрипели на своих петлях: просвет между ними сократился до пары ярдов. Сборщики торфа поравнялись с всадником, потные и удивленные тем, что он остановился на самом пороге. Отдуваясь, они прошли мимо него в узкий проем и оказались под освещенным сводом. Ворот снова заскрежетал — теперь уж всаднику не проехать. Но в этот миг он, слегка отпустив поводья и тронув каблуками бока коня, проскакал в щель, промчался под сводом и выехал на улицу.

В другое время солдаты остановили бы и его, и сборщиков торфа, но теперь им было не до того: ворота закрылись, и весь вечерний дозор во главе с офицером строился на улице — в левой руке алебарда, у каждого второго факел. Соркин и Доб опасались отстать — тогда им придется проделать одним всю опасную дорогу до казарм. Приезжий всего лишь паломник и не более опасен, чем сборщики торфа.

Подгоняемые страхом, часовые торопились исполнить свою последнюю обязанность. Доб ухватился за рукоять деревянного журавля, на котором висел большой дубовый брус. Соркин быстро установил засов над петлями по обе стороны ворот, и Доб отпустил рычаг. Засов с грохотом упал на место. Грачи, что устроились на ночлег в соседних руинах, потревоженные шумом, с криками взмыли вверх.

Стражники, быстро забрав оружие и фонарь, выскочили на улицу и обнаружили, что все равно остались в одиночестве: всадник, сборщики торфа и стража — все уже скрылись в темных уличных ущельях, ведущих в гору. Доб и Соркин, не оглядываясь, поспешили вслед за ними.


Всадник тоже поспешал, как мог. Из-за крутого подъема он спешился и вел под уздцы коня, который даже налегке спотыкался и оскальзывался на мокром булыжнике.

Ему удалось, как он и рассчитывал, быстро проскочить в ворота, не показав лица. Надежда на то, что поздний час убавит бдительность часовых, оправдалась, помог и наряд пилигрима. Но все же он ругал себя за то, что чуть было не выдал, кто он. Он отсутствовал почти семь лет, но и в своих южных странствиях был наслышан о происходящем в городе. Он готовил себя к зрелищу пирамиды черепов и мощенной костями дороги — и стойко выдержал это зрелище, хотя конь попирал кости его товарищей, и головы почти всех друзей его детства лежали в пирамиде. Однако надменная надпись над воротами застала его врасплох. Его род властвовал здесь веками — но ныне город потерян и для них, и для Ре. Надо быть осторожнее: теперь каждый здешний житель — его враг.

Уже совсем стемнело. Туман и мрак, стоящие между домами, рассеивали только сторожевые костры на перекрестках улиц. Стражи позади не было видно. Кучи битого камня и обгорелые остовы домов повествовали об ужасах пожара, поглотившего Нижний Город семь лет назад. Приезжий был не чужой в городе, но происшедшие перемены сбили его с толку, и он едва не заблудился.

Тьма была теперь и другом его, и врагом — он знал это с тех самых пор, как задумал свой план.

Конь споткнулся о побег плюща, свисающий из зияющего провала в стене, и всадник потянул скакуна за собой, успокаивающе шепча ему что-то на ухо, хотя и у него самого сердце подступило к горлу от неожиданности. Они поднимались все выше, густо дыша паром в туманном воздухе, а оставленные без присмотра костры на перекрестках между тем догорали. Путник с тревогой всматривался во мрак: ни звука. Конь снова споткнулся, и человек схватился за меч. Потом он почуял трупный смрад: у стены лежала груда мертвых тел. Жертвы чумы. Путник далеко обошел их, высвободив меч из-под плаща.

Это сопровождалось странным явлением: из шва, скрепляющего нарядные кожаные ножны, пробились тонкие лучики света, озарив путника и левую сторону его лица. Стало видно, что это молодой человек, где-то на середине третьего десятка, с ясными голубыми глазами, со светлыми волосами и усами и растрепанной бородкой. Держался он отрешенно, надменно и гордо. Верхняя губа, помеченная небольшим шрамом, была слегка вздернута, словно в постоянной усмешке. Но осанке противоречили глаза — мягкие и полные меланхолии, как у человека, знающего, что дни славы и гордости миновали и надо как-то жить дальше в этом несовершенном мире. Под пурпурно-коричневым плащом пилигрима он носил кожаные наручи и кирасу, которую, помимо фамильного герба, украшали стилизованные завитки пламени и зигзаги молний — символы Ре, не вяжущиеся с одеждой сторонника Исса. На ножнах, сквозь которые пробивался свет, сплетались друг с другом мифические существа — василиски, огнедышащие саламандры и покрытые чешуей драконы, рожденные руками искусного мастера. Золотая рукоять меча, тоже сделанная в виде головы саламандры, переходила в тонкую резную чашу. Вместо глаз саламандре были вставлены пурпурные аметисты.

Путник продолжал восхождение, петляя по узким улицам, ведя под уздцы постоянно скользящего, фыркающего от страха коня.

Минут через двадцать он наконец добрался до относительно ровного места. Дорога здесь шла вдоль края утеса, обращенного к болотам. Туман на этой высоте стал пореже, и путник увидел под собой его плотное белое покрывало, ограниченное вдалеке кольцом гор. Над ними собирались темные грозовые тучи. На востоке, за Ниассейским хребтом, вставала луна, Эревон — самый древний бог, лицезреющий одновременно и Ре, и Исса, бог тайн и преданий.

Нынче была ночь полнолуния. Путник знал, что это означает: сегодня вампиры должны вдоволь напиться крови до начала нового лунного цикла, иначе жилы их иссохнут и они погрузятся в новый, теперь уже вечный сон. Этой ночью они пустятся во все тяжкие.

Слева, между дорогой и утесом, стоял полуразрушенный дом с двумя башнями, частично скрытый десятифутовой стеной со стороны дороги. Справа дорога, делая крутой изгиб, продолжала головоломное восхождение туда, где красное зарево Жертвенного Огня слабо освещало вершины обоих храмов и цитадели.

Путник остановился, и на лице его отразились противоречивые чувства. Полуразрушенное здание слева явно чем-то притягивало его. Он задумчиво извлек наружу то, что доселе было скрыто под кожаным нагрудником кирасы — золотой ключ, блеснувший в свете меча и луны. Молодой человек нерешительно перевел взгляд с ключа на дом. Конь нетерпеливо заржал, и всадник, все еще в раздумье, подвел его к деревянным обвитым плющом воротам в стене. Теперь на виду остались только черепичная крыша, башни да верхушки двух тополей, одинокими перстами указывающие в пурпурное ночное небо.

Человек потрепал коня по шее, и тот снова ответил ему нетерпеливым ржанием. Конь не хуже хозяина знал, что это за место, и в отличие от хозяина рвался войти в эти ворота. Хотя прошло семь лет, он еще помнил сладкое сено в конюшне и помнил, как славно скреб его конюх Хасер после тяжелой скачки по болотам.

Молодой человек неподвижно застыл у ворот. В последний раз он прошел через них семь лет назад — в утро битвы. Тогда он, не зная, вернется ли сюда, оглянулся напоследок на дом, помнивший все восемнадцать лет его жизни.

На столе в своей комнате он оставил два письма, которые следовало вскрыть в случае его смерти. В первом он распорядился своим немногочисленным имуществом. Второе, в которое он вложил весь священный пыл юности, предназначалось его невесте Талассе. В последние годы он не раз вспоминал выспренние фразы этого второго письма: я погиб за правое дело Огня, говорилось в нем. Утреннее солнце бросало на стол алмазы сквозь мелкий переплет окна, когда он запечатывал письма. Он помнил, как прижал к губам письмо для Талассы. Как знать, может, письма и сейчас лежат там, выцветшие на солнце и покрытые пылью?

А Таласса? Он вернулся в город за ней, хотя и не знал, жива ли она. Очень могло статься, что один из черепов в пирамиде на болотах принадлежал ей. Немногие пережили взятие города... Но ее образ после семи лет одиноких странствий горел в его сердце все более ясным и чистым светом. Все эти годы он даже не смел подумать о ней как о мертвой. Что же суждено ему обрести здесь: живую женщину или призрак?

Дом, хотя и разрушенный, вызвал к жизни такой поток воспоминаний, что на миг страннику показалось, что эти семь лет были только сном: ему по-прежнему восемнадцать, и он вернулся сюда, усталый, после битвы. Таласса встретит его в солнечном свете, льющемся через осеннюю золотую листву яблони, озаряющем ее легкие каштановые волосы, ее белое платье и прелестное лицо...

Он потряс головой. Призраки — призраки и воспоминания. Семь лет прошло. Никого тут нет. Семь лет он провел в чужих краях, среди людей и нелюдей, одинокий и несчастный. Он бился с волшебными существами и колдунами, будто вышедшими из сказки, и с самым страшным демоном — с самим собой.

После битвы он не мог вспомнить, каким образом остался в живых. В памяти на этот счет царила полная пустота, и он терзал себя мыслью, что в страхе бежал с поля боя, бросив отца и друзей. Рассудок ему вернули лишь письма, найденные в седельной сумке: в них отец объяснял ему, зачем он едет на юг. Письма напомнили ему, кто он: Джайал, единственный сын барона Иллгилла.

Конь снова заржал: он не понимал, что конюшня, куда он так рвется, лежит в руинах, а Хасер скорее всего мертв, и его череп занял свое место в пирамиде.

— Тихо, Туча, — сказал Джайал, гладя животное по холке.

Молния вдруг сверкнула над северными горами, осветив искусно вырезанный над сводом ворот герб. Обросший мхом, он был все-таки ясно виден: саламандра, побеждающая змею, и язык пламени, охвативший гада. Фамильный герб Иллгиллов тот же, что был вытиснен на выгоревшей кожаной кирасе молодого странника. Вспышка молнии словно помогла ему принять решение: он нажал на ворота — они со скрипом распахнулись, и пыль густо посыпалась со свода. За ними мощенная плитами тропа, заросшая кустами, травой и зачахшим шиповником, вела к дому, стоявшему в сотне футов дальше. Яблоня предстала перед Джайалом черная и безлиственная. Дом был почти полностью разрушен. Черепица осыпалась с высокой крутой крыши, обнажив стропила, похожие на голые ребра. Огонь почти целиком пожрал одно крыло; в другом ставни болтались под немыслимыми углами у окон, где не осталось ни единого стекла. За домом открывался широкий вид на мрачные болота — новая молния, сверкнувшая над северными горами, только что озарила их.

Конь тихонько ржал и тыкался мордой в плечо Джайалу, словно побуждая хозяина войти внутрь. Но тот лишь улыбнулся невесело, стряхнув наконец с себя тяжкое раздумье, и снова погладил коня.

—Да, мы с тобой дома, Туча, но теперь еще не время. Сначала отыщем Талассу, а потом уж вернемся сюда. — Он потянул за узду, и конь неохотно двинулся за ним по дороге, ведущей вверх.

Там, где она поворачивала под прямым углом в гору, был крытый проход, и в нем Джайал опять увидел гору трупов; эти тоже умерли от чумы, судя по багровым пятнам на лицах. Джайал прикрыл рот краем плаща, задыхаясь от смрада. Булыжник сменился широкими каменными ступенями, и дома здесь были еще древнее обгорелых остовов Нижнего Города.

Сбоку донеслось шипение, и меч в мгновение ока наполовину вылетел из ножен. Ослепительно белый свет, идущий от клинка, хлынул в темный провал, откуда донесся звук. Джайал успел разглядеть желтые клыки и белую изможденную личину, с визгом скрывшуюся при вспышке света. Конь в ужасе попятился, и Джайал, повиснув на узде, с трудом успокоил его. Темная щель опустела, и молодой человек убрал меч на место.

— Пошли, — прошептал он, трепля мерина по шее, — теперь уж недалеко.

Над ними, обрисовывая громаду цитадели, Жертвенный Огонь храма Ре озарял небо, словно ложный рассвет. Стервятники черными силуэтами медленно кружили над кровлей, слишком отяжелев, чтобы улететь в свои далекие горные гнезда.

Джайал, чувствуя ломоту во всем теле после долгого пути, мечтал о теплой, безопасной постели. Но сперва он должен исполнить свой семилетней давности обет — до тех пор придется забыть об усталости. Он снова двинулся вперед, почти засыпая на ходу вопреки опасности.

Мигание огней впереди развеяло его дрему. Навстречу ему спускалась какая-то процессия с факелами, и огни колебались при сходе с одной крутой ступени на другую. Джайал остановился, прокляв свое невезение. Он мог укрыться с конем в темных боковых переулках, но встреча с вампиром убедила его в том, что выжить здесь можно, лишь держась середины улицы.

Поэтому он не двинулся с места и скоро увидел факельщиков. Смесь красно-оранжевых и пурпурно-коричневых одежд указывала, что служители Ре объединились со служителями Исса — странное зрелище для того, кто сражался за Огонь против Червя семь лет назад. Однако не оставляло сомнений то, что действуют они заодно.

Часть отряда шла прямо на Джайала, а другие, отклоняясь вправо и влево, светили факелами в темные входы и провалы стен. Те, что шли прямо, быстро приближались. В последний миг Джайал, спохватившись, успел прикрыть плащом висящий у пояса меч и пониже надвинуть капюшон. Идущие впереди замерли на месте, увидев на дороге лошадь, и задние налетели на них. Жрецы возбужденно загалдели, размахивая факелами, и конь в панике отпрянул. Джайал снова ухватился за узду, борясь с ним, и краем глаза увидел, как из рядов вышел жрец Исса в пурпурно-коричневом одеянии — должно быть, главный у них.

Он остановился и смерил Джайала взглядом. Тот, утихомирив коня, нехотя повернулся к жрецу и был поражен его внешностью. Жрец, бритоголовый, с ненатурально большими выпуклостями на висках, желтоглазый и желтолицый, имел к тому же волчьи, остроконечные уши. Взгляд его был расчетлив и подозрителен.

— Ты паломник? — отрывисто спросил он.

Джайал, по счастью, был слишком занят Тучей, чтобы волноваться, и только кивнул в ответ.

— Тогда ты должен знать, что на улицах небезопасно — если, конечно, ты не намерен отдать себя в жертву Братьям.

— Нет, я всего лишь ищу пристанища... Жрец медленно кивнул, явно не избавившись от подозрений.

— Ты кого-нибудь видел на улице?

— Никого.

— Ты уверен, что не встретил жреца Ре, носящего маску?

— Я не видел никого, кроме часовых у ворот города. Жрец так и остался недоволен — но он спешил.

— Как твое имя? — гаркнул он.

— Пенгор... Пенгор из Суррении.

— Так вот, Пенгор, ты явишься ко мне в храм, как только рассветет, — иначе я разыщу тебя сам.

Джайал слегка поклонился в ответ, но жрец, уже потеряв к нему интерес, отдавал своим какие-то приказы. Жрецы устремились мимо Джайала к Нижнему Городу, и он пошел было своей дорогой, но тут командир крикнул ему:

— Погоди!

Джайал замер на месте.

— Где ты собираешься заночевать?

— Мне сказали, что у ворот цитадели есть гостиница.

— Тогда поторопись — Братья уже вышли на улицы.

Джайал поблагодарил и двинулся дальше, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Если его узнают — он покойник. Теперь, из-за этого бдительного жреца, у него остается времени только до рассвета, чтобы выполнить задуманное. Если он не явится поутру в храм Исса, такой же отряд будет выслан на его розыски. А о том, чтобы явиться-таки туда, не может быть и речи: тогда его уж наверняка узнают.

Джайал вел за собой коня наверх, к храму Ре. Он уже видел третью, последнюю, стену укреплений, ограждавшую храмы и цитадель. У ворот крепости стояла ветхая гостиница с низко обвисшей кровлей и покосившимися дымовыми трубами, почти достающими до верха городской стены. Двери в дом и на конюшенный двор были наглухо закрыты, но Джайалу показалось, что за одной из ветхих ставен в нижнем этаже брезжит свет. Гостиница помещалась здесь испокон веку, давая приют паломникам обоих храмов и гостям цитадели. Каким-то чудом она избежала общей участи — возможно, захватчики, упившись до бесчувствия вином из ее подвалов, позабыли ее сжечь.

Джайал привязал коня к столбу и застучал в расшатанную ставню, из-за которой виднелся свет. Через пару минут изнутри послышалось ворчливое:

— Кто там?

— Я паломник, ищу пристанища на ночь.

— Ты, видно, храбрый человек, а? Немногие отваживаются ходить по улицам ночью. Да только у меня места нет — и не будет для тех, кто является после заката.

Джайал столкнулся с неожиданным затруднением: нельзя же рыскать по всему городу с Тучей, а других гостиниц, при которых имелась бы конюшня, он не знал.

— У меня есть золото, — прибег к последнему средству он, бренча кошельком у пояса.

— Золото, говоришь? Да, это слово способно тронуть каменное сердце старого Скерриба! Покажи-ка мне его. Поднеси вот сюда, к свету. — Джайал поспешно развязал тесемки кошелька и выудил оттуда монету, поднеся ее к щели в ставне. Ставня в мгновение распахнулась, и чья-то рука выхватила золотой из пальцев Джайала. Он успел разглядеть старческое лицо и причудливый головной убор вроде наволочки, завязанной вокруг одного уха, — потом ставня захлопнулась опять, и старик за ней хмыкнул:

— И впрямь золото, будь я проклят — хе, хе!

Джайал в ярости замолотил кулаками по ставне:

— А ну впусти, не то сломаю дверь!

— Ха! Хотел бы я поглядеть, как это у тебя получится, паренек, — насмешливо отозвался хозяин. — Эта дверь выдержала такое, что тебе и вообразить-то не под силу, но сердце у меня доброе, и раз у тебя есть то, что по душе Скеррибу, то бишь золото, я тебя впущу еще за пару таких кругляшек.

— Три золотых за ночь? Да это грабеж?

— Придется, однако, их выложить, ежели не хочешь спать на одной подушке с вампиром.

Джайал в бешенстве скрипнул зубами: кошелек его был довольно легок, и после уплаты в нем останется всего два золотых да немного меди. Но делать было нечего.

— Ладно — только мне еще лошадь надо поставить на конюшню.

— Я не крохобор какой-нибудь — зачтем сюда и лошадь. Ну, подавай еще две монеты — тогда я отопру тебе дверь.

— Как я могу знать, что ты меня не обманешь?

— Никак, паренек, но советую все же попытаться. Джайал сокрушенно вздохнул — не мог же он препираться с трактирщиком всю ночь.

— Хорошо, но не вздумай хитрить!

— Чтобы Скерриб хитрил? Давай показывай, какого цвета у тебя деньги! — Джайал неохотно извлек из кошелька еще два золотых и поднес их к ставне. Она, как и в первый раз, мигом распахнулась, и золотые исчезли с той же быстротой. Подержав в руках золото, старик, как видно, смягчился, ибо через пару мгновений открыл ставню опять и что-то бросил под ноги Джайалу.

— Что это? — спросил тот, хотя и так было видно — что.

— А как по-твоему? Вязанка чеснока. Надень-ка ее на шею! — Джайал нехотя подчинился, сморщив нос от едкого запаха. Хозяин одобрительно кивнул. — Вот и славно — вампиры на дух чеснока не выносят. Им только запах крови по вкусу. Ступай к боковой двери, и мы найдем, куда поместить твоего коня.

Джайал, отвязав Тучу, прошел с ним к большим деревянным воротам в каменной стене. Хозяин рывком втащил Джайала внутрь и сразу захлопнул ворота. За ними был двор, с одной стороны огражденный городской стеной, с других — гостиницей и конюшнями. Джайал не стал упрекать жадного трактирщика, зная, что нуждается в его помощи. Всего одна ночь на то, чтобы найти Талассу и выполнить поручение отца. Если Джайал задержится в городе чуть дольше, он может считать себя мертвецом.

### ГЛАВА 6. ЧЕМ ПИТАЕТСЯ ЧЕРВЬ

Глубоко под храмом Исса был тронный зал, сорок футов длиной и сорок высотой. Во всякое время суток здесь царила глубокая тишь, не нарушаемая ни движением, ни шумом. В северном и южном углах стояли затененные лампы — и только они да пылающие угли углубленного в пол очага освещали зал. В их слабом свете едва виднелся трон у дальней стены — единственное, что останавливало глаз в этом пустом пространстве.

Трон был высечен из глыбы черного мрамора величиной с деревенскую хижину. Резные черепа украшали концы его массивных подлокотников. В их глазницах поблескивали кроваво-красные рубины, и позолоченные зубы зловеще сверкали. На спинке трона был вырезан символ Исса — змея, поедающая собственный хвост.

Сидевший на троне человек терялся в его черной пасти — хотя, встав, оказался бы не менее шести футов ростом. Он сидел, вяло откинувшись назад, упираясь ногами в костяную подставку, сцепив руки под подбородком и пристально наблюдая за происходящей перед ним сценой. Его лицо с годами приобрело пергаментную желтизну и сухость, губы полиловели, поредевшие волосы едва прикрывали испещренный бурыми пятнами череп, кожа па шее висела мешком, как у индюка. Однако руки и ноги, выступающие из-под черного плаща, слабыми не казались. Несмотря на свою болезненную бледность, они были крепки и мускулисты. И полуприкрытые веками глаза тоже излучали силу — силу, способную испепелить любого, взглянувшего в них.

Это был князь Фаран Гатон Некрон, завоеватель Тралла, верховный жрец храма Исса и глава живых мертвецов. К Черной Чаше он впервые приложился полтораста лет назад и с тех пор ни разу не взглянул на солнце.

В полутемном зале вокруг трона отсвечивали смутной белизной сложенные из костей колонны, уходящие куда-то во мрак под куполом палаты. Слабым глазам Фарана было довольно света от ламп и углей в полу. Свет, хоть и тусклый, придавал блеск рубиновым глазам и золоченым зубам черепов и позволял рассмотреть лица Фарана и человека, на которого был устремлен темный взгляд князя.

Человек этот был раб, доставленный в город последним невольничьим караваном. Он висел на спущенных с потолка цепях с раскинутыми в стороны, руками и скованными вместе лодыжками. Он был наг, и на его белой в полумраке коже виднелись какие-то темные отметины. Его била дрожь, с которой он не мог совладать. Из-под кожаного кляпа во рту доносились полные ужаса стоны. Несмотря на завораживающий взгляд Фарана, раб вращал глазами, пытаясь увидеть, что происходит позади него, но цепи не позволяли ему оглянуться.

Если бы рабу это удалось, его ужас возрос бы вдвое. Какой-то человек, нагнувшись над углями в полу, грел в них нож, держа в другой руке глубокое металлическое блюдо. Звали его Калабас — это был личный слуга Фарана, полтораста лет назад перешедший вслед за своим господином в неживую жизнь. Он бесстрастно следил за ножом, который наконец раскалился докрасна.

— Мой господин? — сказал Калабас, показывая тускло-красное лезвие Фарану.

Фаран кивнул, и Калабас приблизился к скованному рабу. Тот забился в своих цепях, увидев Калабаса с ножом, и еще отчаяннее замычал сквозь кляп, — но оковы держали крепко. Калабас, чуть согнув колени, приложил нож к одной из темных отметин на груди у раба. Сгусток с легким шипением упал на подставленное слугой блюдо. Раб успокоился, увидев, что нож предназначен не для него, и выпученными глазами стал следить за Калабасом, который обходил его тело, раз за разом повторяя то же самое, пока не собрал все темные сгустки. Сделав это, Калабас вернул нож в очаг, преклонил колени перед троном и со склоненной головой протянул блюдо князю. Фаран, стряхнув с себя оцепенение, подался вперед. На блюде извивались напитанные кровью пиявки. Взяв блюдо у Калабаса, князь поднес первую пиявку ко рту и раздавил зубами — кровь брызнула ему на подбородок, точно сок переспелого плода. Жадно проглотив пиявку, Фаран схватил другую и тут поймал на себе завороженный взгляд скованного раба.

— Убери его, — прошуршал он, словно его голосовые связки были сделаны из кожи и песка, а не из живой ткани. Калабас щелкнул пальцами, и из мрака явились двое в масках-черепах служителей храма.

— Обратно в бассейны, — распорядился Калабас, кивнув на раба. Загремели цепи, и ноги зашаркали по полу, но Фаран уже не смотрел туда — зажмурившись от удовольствия, он копался в блюде. Он клал в рот то одну пиявку, то две зараз — кровь уже залила ему весь подбородок. Наконец лакомство кончилось, и Фаран удовлетворенно откинулся назад, с лязгом выронив блюдо.

Но удовлетворение его было неполным. Пиявки питали его кровью, но он никогда не мог насытиться, хотя в бассейнах содержалось множество рабов. Лишь кровь, выпитая из вен и артерий живого человека, могла насытить князя до конца. Однако в пиявках содержалось некое магическое вещество, разжижающее кровь, — это было известно еще до рождения Фарана, почти двести лет назад. Теперь он может быть спокоен до завтра: кровь его не высохнет и не свернется, и он не погрузится в вечный сон, которого боятся все живые мертвецы.

Калабас, чувствуя несытость Фарана, сказал:

— Господин, позволь привести тебе раба, чтобы испить из него: зачем ты, именно ты, должен отказывать себе в чем-то?

Фаран устало прикрыл глаза.

— Ты не хуже меня, Калабас, знаешь — зачем. — Сморщенная кожа у него на шее шевелилась, когда он говорил. — В Тралле более двух тысяч наших Братьев — а предателей и рабов, чтобы их кормить, остается все меньше — и в колодках на площади, и здесь, в катакомбах. Пока не закатится Эревон, Братья должны напиться живой крови, иначе жилы их иссохнут и они умрут окончательной смертью. Каждый месяц мы теряем все больше и больше, и засуха все усиливается. Я должен подавать другим пример: если я могу питаться пиявками, то почему бы им не делать этого?

— Но почему бы нам, господин, не использовать оставшихся горожан? В них столько крови, что на всех хватит.

— Ты знаешь и это, — отмахнулся Фаран. — Пока солнце еще светит на небе, нам нужны живые, чтобы нести службу днем — иначе враги из чужих краев придут и уничтожат нас. Чудь, живущая за Палисадами, и так уж норовит вторгнуться на человеческие земли. Скоро она явится и сюда. Кто будет при свете дня стоять на стенах и защищать ворота? Только живые на это способны — поэтому мы должны сохранить им жизнь, дав им надежду сделаться такими же, как мы. Жить и тогда, когда солнце угаснет навеки.

— Пусть скорее настанет этот час, — с жаром произнес Калабас.

— Солнце меркнет с каждым днем — теперь уж недолго ждать. — И Фаран, отвыкший от столь пространных речей, погрузился в раздумье, а Калабас почтительно отступил куда-то во мрак.

Думы Фарана были невеселы. Веселость никогда не была ему свойственна, но нынешние его тревоги становились уж слишком назойливыми и требовали незамедлительного решения.

В Тралле для сторонников Исса складывалось отчаянное положение. С каждым месяцем в подземельях все больше Братьев, которым не досталось крови, впадало в вечный сон. В городе просто-напросто не хватало пищи для всех. Немногие невольничьи караваны рисковали пускаться в далекий путь до Тралла. Повелители Фарана, старейшины Тире Ганда, где рабы, взятые в сотне войн, щедро питали живых мертвецов, не сдержали обещаний, данных Фарану семь лет назад: если он возьмет Тралл, говорили они тогда, у него больше не будет недостатка в крови для Братьев. А что на деле? Он ест пиявок, насосавшихся крови рабов, и во всем зависит от наемников, которые могут бросить его в любую минуту — стоит только прийти с севера слухам, что Чудь, мол, собралась в поход и уже перешла через Палисады. И если даже нелюди не возьмут Тралл, все равно чума, голод и вампиры не дадут дожить до будущего года больше чем нескольким сотням из некогда многочисленного городского населения. И сердце города почти что замрет. А вскоре исчезнут и эти немногие, и останутся только Братья, которые без живой крови впадут в вечный сон. Тралл опустеет и будет стоять среди болот обиталищем летучих мышей, оплетенный плющом и задушенный травами. Город-призрак.

Того ли хотели старейшины Тире Ганда, посылая Фарана разбить Иллгилла? Фаран был молод по сравнению с ними: многие из них прожили больше тысячи лет. И ему нетерпелось проявить себя. Ровно семь лет назад он разбил на этих болотах армию барона. Но взятие Тралла ничего не решило. Веками отрезанный от мира с тех пор, как воды поднялись и затопили поля, Тралл не представлял собой никакой коммерческой ценности. Даже до битвы он привлекал только паломников, посещавших храмы Исса и Ре.

Теперь приверженцы Ре почти не приходят в город. Приверженцы Исса — иное дело: фанатики все до единого, они стекаются сюда, ища жизни в смерти. Если им отказывают, они зачастую отдают себя в жертву вампирам, ввергая тех в кровавую горячку, от которой может пострадать всякий. Эти паломники — только лишняя обуза, тяжкое бремя для скудных возможностей города.

Этой же ночью и вовсе хлопот не оберешься: он слышал, что многие верующие вышли на улицы, ибо по древнему пророчеству Книги Червей в этот самый вечер все мертвые должны подняться и уничтожить живых. Фаран и сам наполовину верил в это пророчество. Семь лет исполнилось с того дня, как Тралл пал перед победоносным войском. Будет правильно, если в эту ночь всякая жизнь в городе прекратится. Если пророчество сбудется, даже кровь верных Иссу не удовлетворит Братьев. Каждую каплю вынюхают и выпьют досуха.

Раньше Фаран надеялся задержаться здесь до того, как угаснет солнце, но теперь он понимал, что пора уходить — пора оставить этот храм и отправиться туда, где человеческая кровь ценится дешево. Быть может, пророчество и вправду сбудется, а нет — так город захватят нахлынувшие с севера нелюди. В любом случае Траллу конец, и настала пора с ним расстаться. Поступив так, Фаран бросит вызов старейшинам Тире Ганда, но он не для того прожил двести лет, чтобы отдать свое бессмертие за этот забытый богами камень посреди болота. Он оставит Братьям ту небольшую толику живой крови, что еще сохранилась здесь. До Суррении всего две недели пути: там живые пока еще кишмя кишат, и он опять заживет припеваючи... А когда-нибудь, лет через сто, он вернется в Тире Ганд хозяином, властелином живых мертвецов. Так будет, но для начала надо решить насущные вопросы.

— Вернулся ли Голон? — бросил он во мрак. Калабас возник оттуда, как услужливый призрак.

— Нет, господин, он еще в городе.

Фаран выругался. Вараш убит в своем собственном храме, и убийца все еще на свободе. Завтра весь Тралл будет знать, что ставленник Фарана убит, а он, Фаран, оказался бессилен. Чего доброго, эта весть дойдет и до Тире Ганда, вызвав неудовольствие старейшин. Если авторитет Фарана даст трещину, жди вооруженного бунта, когда живые, как при Иллгилле, снова бросятся в катакомбы, сжигая всех, кого найдут там. Фаран вздохнул. Дело надо уладить этой же ночью, и если кто способен найти жреца, убившего Вараша, то это Голон. С помощью своих чар он разыщет виновного, где бы тот ни был. Тралл велик, но Голон сделает свое дело.

Приближающиеся шаги вывели Фарана из задумчивости. Он понюхал воздух: идущего еще не было видно, но Фаран и на таком расстоянии чуял живую кровь. Вскоре перед ним явился Голон, словно вызванный мыслями своего господина.

— Итак? — спросил князь.

Голон, покачав головой, без приглашения опустился на стул. Из всех живых только он один мог позволить себе такую вольность.

— Жрецы обыскивают Нижний Город. Можно подумать, что у беглеца нет запаха: мы обшарили все дома около храмов, и целые, и разрушенные — никого.

— Оба храма участвуют в поисках, а он все-таки ускользает от нас! — Фаран встал с трона и стал шагать по каменному полу. Резко остановившись перед Голоном, он спросил: — Как ему удалось уйти из храма, прежде всего?

— Он выпрыгнул в окно, — пожал плечами Голон, — и ему повезло: он ухватился за что-то и спустился вниз.

— Ступай опять туда — и ищите до рассвета, если нужно. Братья помогут вам.

— Братья? Жрецам Ре это не понравится.

— Сами виноваты — не надо было упускать этого человека! Ступай скорее — времени у нас в обрез. — Слюна пузырилась на потрескавшихся губах Фарана — он с трудом сдерживал себя.

— Слушаюсь, мой господин, — прошептал, вставая, Голон, напуганный злобой в голосе своего хозяина.

— Помни: он должен быть найден.

Князь посмотрел вслед Голону. Вот еще один пример падения авторитета: даже самый преданный слуга начинает задавать вопросы. А что, если вампиры и впрямь убьют кого-нибудь из переметнувшихся жрецов Ре, ищущих убийцу Вараша? Пора, пора уносить ноги из Тралла. Предатели из храма Ре, такие как Вараш, сослужили ему хорошую службу — пусть напоследок послужат ему своей смертью. А если жреца не найдут? Тогда, возможно, придется уходить этой же ночью. Надо сделать распоряжения.

— Калабас!

— Да, господин?

— Пошли стражников в храм Сутис и вели им привести сюда девушку.

— Да, господин.

— Дай им с собой золота — сотни монет хватит, — и пусть скажут верховной жрице, чтобы не ждала девушку обратно. За это я и плачу.

Калабас низко поклонился и скрылся, пятясь, во мраке. Фаран снова опустился на трон. Нынче ночью он наконец получит ее. Сколько раз томился он над этой молочно-белой шеей, сдерживая себя в последний миг. Но в эту ночь все будет иначе. В эту ночь он напьется ее крови — это будет достойное прощание с городом. Легкая улыбка предвкушения заиграла на губах Фарана. Возможно, все еще обернется к лучшему.

### ГЛАВА 7. ДВОРЕЦ УДОВОЛЬСТВИЙ

Ночь завладела Траллом — она ползла на улицы из подвалов и склепов, проникая в каждую щель, словно неудержимый прилив. Все больше и больше живых мертвецов вылезало из темных нор, где они спали днем, и присоединилось к своим братьям и сестрам — шуршали их заплесневелые покровы, и черная кровь медленно струилась по оцепенелым телам. Велика была их жажда — ведь новая, бесповоротная смерть ждала их, если они не напьются живой крови до захода луны.

Однако тех, кто явился на храмовую площадь, ждало разочарование: осужденных в колодках уже высосали досуха. С животными стонами обманутых ожиданий опоздавшие разбежались по городу, нюхая воздух в поисках домов, где есть живые.

С далеких Палисадов надвигалась гроза. То и дело сверкала молния, и вампиры, застигнутые на открытом месте, застывали в ее белом свете, защищая руками глаза, а после спешили дальше, зная, что скоро молния загонит их под землю, положив конец охоте.

Кроме вампиров, на улицах не было ни единой души. Брошенные сторожевые костры, под вечер ревевшие вовсю, теперь угасали. Часовые на стенах замкнулись в своих темных караульных башнях, не зная, куда смотреть: на окутанную туманом равнину или назад, где того и гляди кто-то начнет скрестись у двери, жалобно выть и хрипло молить о глотке крови, об одном-единственном глоточке...

Но было в городе одно место, где ночи не оказывали привычного ей почтения. Большой дом, стоящий за высокой стеной на улице, идущей от храмовой площади, весь сиял огнями. Во дворе его тысяча фонарей с фитилями, пропитанными летой, мигала в холодном воздухе, своим ароматом рассеивая сернистый болотный смрад, заполнивший город; огни светили так ярко и приветно, что вампирам должно было казаться, будто солнце скорее взошло, нежели село. Они далеко обходили это место, шипя, если свет колол их слабые глаза раскаленными иглами.

Здание могло быть большим особняком, но почему-то было видно, что это не жилой дом, а торговое заведение либо место паломничества. Серые стены из местного гранита, поросшие мхом и лишайником, ограждали мощенный гравием двор и обширный сад. Само здание состояло из трех этажей — первый был сложен из гранита, но два верхних, из оштукатуренного дерева, с годами совсем обветшали. Деревянные балконы, поддерживаемые деревянными же консолями, и спереди, и сзади угрожающе нависали над двором и садом. На них тоже горели фонари, а окна за яркими занавесками светились еще веселее. Края черепичной крыши, покоробившейся от возраста, свисали низко над верхним этажом. Изнутри слышался переливчатый смех, усиливая исходящий от дома дух веселья и бесшабашности.

В жаровне под портиком пылал огонь, разгоняя ночной холод. За ним распахнутые настежь кедровые двери вели в зал футов тридцати высотой, со стропилами под потолком. Вдоль его стен в два яруса шли галереи, куда выходили двери верхних комнат с балконами. В ярком свете сияли краски заморских ковров, напоминающих цветущие весенние луга. Низкие столики, уставленные великолепной серебряной посудой, располагались вокруг возвышения в центре зала. Рядом с ними помещались ложи с мягкими подушками всех цветов радуги: коралловыми, синими, желтыми, пурпурными, густо-красными. Теплый и яркий, этот дом, единственный во всем городе, дышал жизнью, и его сердце буйно стучало.

Напротив входа стояла статуя мускулистого обнаженного мужчины, изваянного столь искусно, что ее мрамор казался умащенной маслами кожей. Мужчина стоял на коленях, отклонившись назад. Ниже пояса его обвивала не ткань, как того требовало бы приличие, но другая фигура, женская: ногами она оплела его бедра, руками обнимала его за плечи, лоном приникла к его приподнятым чреслам, голову в экстазе откинула назад.

В зал вошел старик, шаркая туфлями по мягкому ковру. Одной рукой он придерживал полы одежды, в другой нес лютню. Старика звали Фуртал, и он был рабом, который исполнял здесь обязанности музыканта и певца. Когда-то он считался любимым поэтом Иллгилла, но это было семь лет назад, до битвы. Потом судьба обернулась к нему суровой стороной, как к большинству любимцев Иллгилла, но Фуртал, в отличие от своих товарищей по несчастью, остался жить. И, как видно, ценил свою удачу, ибо его лицо никогда не оставляла кривая усмешка, готовая смениться хохотом. Проходя мимо статуи, он привычным жестом потрепал женщину по заду и осторожно присел на край низкого помоста как раз под ее ягодицами. Сев, он принялся настраивать свой инструмент. При этом он устремил задумчивый взгляд на статую, и белизна его глаз обличила его полную слепоту. Он взял несколько аккордов и, удовлетворенный звучанием, начал подбирать на своей грушевидной лютне какой-то мелодичный мотив. Потом запел чистым и звонким, как у юной девушки, голосом, обнаружив этим, что семь лет назад лишился не только зрения, но и мужского достоинства. Его пение вызвало эхо под потолком и в боковых коридорах.

В песне говорилось о ветреной прелестнице, вспоминающей забавы на берегу летней реки и на сеновалах, где кружится по свету мошкара.


Ах, любовь, вернись ко мне,

Вернись в мои объятия.

Светит нежная луна,

Негою душа полна.

Синий вечер чист и свеж,

Аромат струится ввысь,

Так приди же вновь ко мне,

Словно вихрь, ко мне ворвись.


Старик оборвал песню на высокой звенящей ноте — словно пальцем провели по краю бокала — и стал бренчать унылые нисходящие гаммы, повествующие о гибели любви и надежды, — они были когда-то, но теперь их больше нет.

Когда замерли последние звуки струн, на галереях начали открываться двери, и появились женщины в тонких одеждах, сквозь которые в ярком свете виднелись изгибы бедер и груди. Волосы у всех до одной были уложены в замысловатые прически или искусно заплетены в косы. В ушах, на шеях, на запястьях и щиколотках сверкали драгоценности. С веселым щебетом и смехом они сходили вниз, обнимаясь друг с другом и воркуя, как голубки в одном гнезде. Многие поправляли волосы и платья перед многочисленными зеркалами на стенах, прежде чем спуститься по устланной ковром лестнице в зал.

Старик склонил голову набок, грустной улыбкой встречая эту волну женственности, залившую все вокруг. Женщины чмокали его в лысину и щекотали под подбородком, заливаясь смехом. Ухмыляясь им в ответ наподобие старой слепой черепахи, он грянул новый игривый напев, бегая пальцами по струнам. Две женщины пустились в пляс, кружась все быстрее и быстрее, а когда музыкант завершил танец бурным аккордом, повалились, задыхаясь и смеясь, на один из диванов.

Все двери в доме теперь открылись, кроме двух. Одна дверь находилась внизу, в коротком коридоре, ведущем к саду. Двойная, она была украшена резьбой, изображавшей любовную сцену из Книги Гурий. Переплетенные языки и тела бесчисленных участников деревянной оргии служили достойным дополнением статуи в зале.

Другая дверь была на втором этаже. Остальные небрежно приоткрытые двери позволяли видеть обитые веселой камкой комнаты, где сверкала бронза и пылали лампы, но эта упорно оставалась закрытой, словно та, что обитала за ней, не желала иметь ничего общего с кипящим вокруг весельем.

В конце галереи помещалась шаткая черная лестница для слуг, и по ней как раз поднималась сгорбленная старуха с оловянным тазом, полным горячей воды. Она спешила изо всех сил, стараясь не пролить при этом ни капли. Подойдя к закрытой двери, она быстро постучала, удерживая свою посуду одной рукой. Глаза ее при этом бегали то вверх, то вниз — ошеломляюще голубые глаза, те самые, что недавно всматривались в кладбищенский туман, глаза вдовы Аланды.

Дверь отворилась, и в ней появилась девушка лет двадцати — красота ее поражала, но на этой красоте лежала печать заботы. Высокий шлем золотисто-каштановых волос обрамлял великолепный лоб, слегка тронутый веснушками, но в остальном безупречный. Вставленные в эту роскошную раму, под золотистыми бровями блистали необыкновенно серые глаза. Хрупкий овал подбородка был точно вылеплен из фарфора искусным мастером. Нос был прям и хорошей длины, но лишен надменности, и лишь рот строгий судья мог счесть не совсем совершенным — полуоткрытый, с полными искусанными губами, он противоречил тонким чертам лица. Создатель точно добавил его после, сочтя, что это несовершенство придаст больше человечности, а следовательно, и уязвимости слишком совершенному облику. Как и другие женщины, она была одета в тонкое, как паутинка, платье, на которое накинула шаль. Бледное чело девушки омрачала тревога, и едва заметные круги легли у серых глаз.

— Аланда, где ты была?! — воскликнула она, видя, что плащ старухи влажен.

— Тише! — ответила Аланда, вновь тревожно оглядев галерею и быстро входя в комнату. Молодая женщина закрыла за ней дверь. Комната, согретая пылающим огнем, как и все остальные, в роскошных драпировках: обивка стен, покрывала, подушки, занавеси, обрамлявшие покосившееся окошко и провисший балкон за ним, — все дышало роскошью, противореча тревожному лицу девушки. На туалетном столике лежала только что оставленная щетка в серебряной оправе, с застрявшей в ней прядкой золотисто-каштановых волос.

Аланда с кряхтением поставила тяжелый таз и облегченно распрямила спину.

— Ты была в Городе Мертвых, да? — обвиняюще спросила девушка, точно они поменялись возрастом и она была матерью, бранящей непутевое дитя.

— Да, была, — сказала Аланда, печально уставив глаза на дымящийся таз. — И ты знаешь, для чего. Девушка подошла и обняла старую женщину за плечи.

— Прости. Но тебя так долго не было, что я опасалась худшего.

— Полно, нужен кто-то похитрее живых мертвецов, чтобы схватить старую Аланду, — все городские закоулки известны мне не хуже, чем им. — Старуха помолчала, так пристально глядя на девушку своими голубыми глазами, что той показалось, будто Аланда видит ее насквозь. — Таласса, Зараман со своими людьми вот-вот проникнет в гробницу. В полночь мы уходим. Будь готова.

— Я уже семь лет как готова, — с жаром ответила Таласса, но ее серые глаза впились в глаза Аланды, словно ища какой-то подвох в словах старухи. — С Зараманом и остальными ничего не случится? — спросила она, точно чувствовала, что Аланда способна предвидеть будущее.

Аланда постаралась выдержать взгляд Талассы. Порой провидческие способности девушки пугали ее не меньше собственного дара. Но Аланда ничего не могла сказать ей о судьбе, ожидающей их друзей. Обеты провидицы запрещали это. Все ей подобные, если выдавали тайны грядущего, очень скоро лишались своего божественного дара.

— Когда я уходила, все было хорошо, — сказала она наконец, и сердце ее сжалось при виде лица девушки, просиявшего надеждой и радостным ожиданием. Она отвернулась и принялась подбирать дневную одежду Талассы, которую девушка сбросила, одеваясь к вечеру.

Это был привычный ритуал: он повторялся каждый вечер в течение семи лет, с тех пор, как они обе стали рабынями храма. Приготовления и неумолчные разговоры, которыми девушка прикрывает свой страх перед наступающей ночью, и долгое бдение Аланды на кухне, пока Таласса не отбудет своей повинности. И возвращение в эту комнату после ухода последнего гостя. Подниматься сюда глухой ночью было Аланде всего тяжелее: она могла лишь смотреть, как Таласса молча готовится ко сну, рассеянно глядя на себя в зеркало и порой трогая свое лицо, точно не веря, что она — та самая Таласса, с которой несколько последних часов происходило такое. Девушка вела эту ужасную жизнь с тринадцати лет, и Аланда могла только догадываться, что сделали эти годы с душой ее юной подруги.

Случившегося не поправишь: никогда Таласса не увидит дня своей свадьбы и не узнает светлых надежд, которые несет он с собой. Никогда подружки не положат ей на постель три брачных венца, как положили Аланде в день ее брака с Теодриком. Терновый венец — для долгой жизни и терпения. Венец из мирта и апельсиновых листьев — чтобы любовь не угасла. И витой хлебный крендель — для мира и благоденствия. Аланда наслаждалась всеми этими благами долгие годы, но семь лет назад лишилась всего разом. А Талассе не суждено насладиться ничем подобным — а быть может, ей вообще ничего не суждено впереди, столько опасностей их ожидает.

Эти мысли, должно быть, отразились у Аланды на лице, потому что Таласса спросила:

— Что-нибудь не так?

— Нет, все хорошо. — Аланда потрепала девушку по щеке, заметив при этом, что та мало продвинулась в своих приготовлениях к вечеру: косметика и щетка для волос лежали на зеркале нетронутые. — Послушай, тебе надо поторопиться! Мы должны вести себя как обычно — сегодня как никогда! — Аланда снова принялась сновать по комнате. — Я уложу все, что понадобится на потом: теплую одежду, немного еды, твои драгоценности. А ты готовься к вечеру.

Таласса, точно пробужденная от грез, быстро села к зеркалу, взяла серебряную щетку. Но, проводя ею по своим локонам, она не перестала смотреть в зеркале на Аланду.

— Расскажи мне про север, — попросила девушка. Аланда, прервав свои хлопоты, встретилась с ней в зеркале взглядом:

— Ты ведь нигде, кроме Тралла, не бывала?

— Нет. В детстве мне незачем было уезжать из города. Да и что могло меня ждать за его пределами, кроме болот?

Аланда повернулась к выходящему на север окну, чей переплет только что озарила молния.

— Мой род в стародавние времена пришел оттуда. Здесь, на юге, нас зовут ведьмами, потому что мы обладаем тайным зрением, но все мои предки владели им. Теперь нас немного осталось. Но я читала старые книги своего народа и знаю, что лежит там, в полночных краях, хотя сама никогда в них не бывала. В двух днях пути отсюда начинаются предгорья Палисадов. В книгах сказано, что путник, приближаясь к ним, видит высоко в небе белые облака. Он спрашивает себя, где же горы, где эти грозные Палисады, которые, как говорят, не преодолел еще никто из людей? И лишь подойдя поближе, он видит линии, соединяющие облака с пурпурным небом. И оказывается, что пурпур — это не свод небес, но сами горы, а облака — их покрытые снегом вершины.

Таласса взглянула в окно, стараясь представить себе это зрелище. Такое, должно быть, оказалось ей не под силу — ее рот удивленно приоткрылся, она тряхнула головой и прошептала:

— Продолжай.

— И вот ты вступаешь в самые горы. Снег и лед повсюду, вой ветра оглушает тебя, горные пики и бездны превышают всякое воображение. Живут там духи и снежные люди, ненавидящие нас. Лишь большому войску впору пересечь Палисады.

— Но мы их преодолеем?

— Да, если захочет Ре, — вместе с Зараманом, Серешем и остальными.

— И Фуртал пойдет с нами?

— Да.

— А что там дальше, за горами?

— На том краю стоят отвесные скалы высотой в несколько тысяч футов. За ними начинается травянистая равнина, где в стародавние времена жили боги.

— И твой народ прошел через все эти земли? Аланда улыбнулась, радуясь, что Таласса хоть на миг отвлеклась от своих тревог:

— Лишь малой горсточке за многие века удалось пересечь Палисады и увидеть Сияющую Равнину.

— Но ведь ты знаешь все про те страны?

— Я прочла о них в старых книгах.

— Хотела бы и я это прочесть.

— Они написаны на Огненном Языке колдуний Севера.

— А я эти книги видела, — лукаво сказала Таласса, бросив взгляд на старую кожаную суму около ложа Аланды. В ней-то старая дама и держала свои драгоценные фолианты — Таласса пару раз в ее отсутствие заглядывала в них, пытаясь разобрать язык древнего народа.

— Это единственные, — с улыбкой сказала Аланда, — которые я спасла от солдат Фарана, разграбивших дом Теодрика. Прежде у меня их было куда больше.

— А правда, что у северных колдуний глаза голубые, как у тебя? — Пухлые губы Талассы тронула озорная улыбка. Алмазно-голубые глаза мигнули.

— Так говорится в книгах.

— Значит, ты способна видеть будущее? — продолжала дразнить Таласса.

— Ты же знаешь — я никогда не говорю об этом.

— Воспользуйся своей властью, узнай — придем мы на север или нет!

Аланда не отвечала. Лицо девушки покрылось бледностью, и вся ее веселость пропала. Дрожащей рукой, она отложила щетку.

— Мы не дойдем, ведь верно?

— Ну конечно же, дойдем. — Аланда уже не в первый раз боролась с искушением выложить Талассе всю правду, но каждый раз невысказанные обеты, данные ею самой себе при первом ее озарении, останавливали ее. Вместо этого Аланда решилась сказать о пророчестве, содержащемся в священной книге Ре. — Книга Света говорит нам, что в эту самую ночь, ровно через семь лет после битвы, в городе произойдут великие события. Это будет ночь прибытий и расставаний, и новая судьба откроется перед теми, кто верует в Ре. Этой ночью проявятся долго таившиеся чары. Некий человек, называемый Герольдом, придет и возвестит о Светоносце — о том, кто вновь зажжет солнце. Разве может наш жребий быть дурным при таких предсказаниях?

— Кто же он — Светоносец?

— Кто он и что он — откроется этой ночью, — сказала Аланда с деланной легкостью, точно события, предсказанные Книгой Света, случались каждый вечер.

— Не из-за этого ли пророчества Зараман намерен проникнуть в гробницу именно сегодня? — не унималась Таласса.

— Тише! — шикнула Аланда, дико озираясь вокруг, словно стены тут имели уши — да так оно, по всей вероятности, и было.

— Никакой опасности нет, — сказала Таласса. — Они все в зале.

— Тебе тоже следует быть там: в эту ночь нам особенно не следует привлекать к себе внимание.

— Я спущусь через минуту. Вот только причешусь. — И Таласса снова принялась лениво водить щеткой по своим золотисто-каштановым кудрям. Все ее мысли уже устремились на север — к свободе. Внезапно она вздрогнула, и ее рука повисла в воздухе. — Они пустятся за нами в погоню, ведь верно?

— Если сумеют.

— Но на север ведет только одна дорога. Верхом они нагонят нас еще до рассвета.

— Откуда им знать, куда мы направились? Доверься мне.

Таласса, закусив губы, снова взялась расчесывать волосы. Аланда отложила охапку одежды, которую достала из полного до краев сундука, и взяла щетку из дрожащих пальцев девушки.

— Мир велик, Таласса, и в нем есть где укрыться.

— Укрыться от князя Фарана? — покачала головой та. — Нет такой страны, где он не нашел бы меня — пусть спустя долгий срок. — Горький смех сорвался с ее губ. — Как-никак, у него в запасе вечность.

Аланда, прервав свое занятие, взглянула на отражение Талассы в зеркале. Так молода, так прекрасна и невинна — и столько горя успела познать.

Не для такой участи была рождена Таласса, дочь Сорона Орлиное Гнездо, одного из храмовых Рыцарей Жертвенника. Тринадцати лет она была помолвлена с сыном барона Иллгилла, Джайалом — в тот самый год, когда Траллу объявили войну и армия князя Фарана Гатона разбила войско Иллгилла на равнине. После поражения жребий Талассы, как и жребий Аланды, круто и жестоко переменился.

Ибо этот остров света в море тьмы был не простым домом, но храмом, посвященным Сутис, богине плоти. Его владелица и верховная жрица, Маллиана, ревностно блюла правила своей веры, которая, в отличие от других, не заботилась о спасении души и прочих высоких материях: Сутис довольствовалась сиюминутными плотскими утехами. Молодые женщины, жившие здесь, были жрицами богини и несли службу, приносящую храму достаток, а им самим — безбедную жизнь в городе, где большинство жителей одевалось в лохмотья и ело что придется; в этом царстве тьмы они жили словно принцессы в волшебном замке. Да, волшебном — если бы только можно было позабыть о своих ночных занятиях в дневные часы, когда женщины праздно ждали вечера. Лишь вечером открывались ворота храма и мужчины, подогретые опасностями ночи, приходили искать удовольствий. Угроза смерти и близкий конец света служили отличным возбуждающим. Количество гостей даже возросло с тех пор, как живые мертвецы вновь появились ночью на улицах. Коротая темные часы в роскоши верхних комнат, мужчины хотя бы ненадолго забывали об ужасе, царящем снаружи. Ночью храм был подобен блестящей тюрьме, откуда никому не дано выйти до рассвета, когда минует опасность. Ходило много рассказов о том, что привело здешних обитательниц к их нынешнему занятию. Но никто из них не пал так низко, как Аланда, Таласса и музыкант Фуртал. Все трое находились при дворе Иллгилла. Все трое были захвачены в плен и проданы и рабство. Общая судьба побуждала их держаться вместе и все эти семь лет по мере сил содействовать тайной борьбе против Фарана.

Из них троих тринадцатилетняя Таласса поначалу лучше всех приспособилась к новому образу жизни — ее внутренняя сущность осталась нетронутой, несмотря на требования храма. Какое-то время она поддерживала бодрость в двух старших своих друзьях. Но потом случилось несчастье — несчастье, разрушившее ее ложное чувство безопасности и ежемесячно грозившее ей смертью.

Красота Талассы была не только телесной — всем своим существом она словно излучала жемчужный свет. Вот из-за этой-то красоты, которую никакой изъян не мог бы убавить, все другие женщины отчаянно завидовали Талассе с того самого дня, как ее привели сюда в цепях солдаты Фарана. И никто не питал к ней большей неприязни, чем верховная жрица Маллиана, купившая ее словно для того лишь, чтобы погубить. Талассе Маллиана уготовила особую судьбу — судьбу, грозившую девушке каждый месяц в течение четырех последних лет.

Это случилось посередине ночи года через три после водворения Талассы в храм Сутис. Тяжелая поступь на галерее разбудила старую даму, спавшую на своей лежанке у двери в комнату Талассы. Она стала искать огниво и трут, чтобы зажечь свечу, но нужда в этом отпала: дверь распахнулась, и комнату залил свет пылающих факелов. Верховная жрица стояла на пороге, тоже с факелом, держа его над головой. Пляшущий свет не смягчил ее резких черт. Когда-то она, без сомнения, была красива, но теперь ее лицо скрывалось под слоем белил и румян, а густой грим вокруг глаз лишь подчеркивал злобу во взгляде. Теперь этот взгляд был устремлен на Талассу и Аланду, не смевших вымолвить ни слова.

На галерее за ней стояли двое мужчин с факелами, в кожаных поножах, наручах и кирасах стражников храма Исса; медные маски в форме черепов скрывали их лица. Маллиана дала им знак войти. Таласса вскрикнула от страха, сев на постели и кутаясь в одеяло.

Жестокая улыбка появилась на лице верховной жрицы при виде испуга девушки. Маллиана взяла с дивана платье и швырнула его Талассе.

— Одевайся скорее, эти люди спешат, — распорядилась она.

Аланда, вскочив с постели, встала перед Маллианой.

— Куда ты уводишь ее? — грозно спросила она, ухватив верховную жрицу за рукав. Та вырвалась, ударив Аланду по руке.

— Опять ты вмешиваешься, голубоглазая ведьма! — прошипела Маллиана, и в ее собственных зеленых глазах вспыхнула ярость. — Если коснешься меня еще раз, отправишься на улицу просить милостыню.

Аманда отпрянула — угроза была не праздной: больше дюжины женщин выбросили вот так на улицу за эти три года. А на улице долго не проживешь.

— Ну, Таласса, — повернулась Маллиана к девушке, с лица которой исчезли все краски, — ты оденешься сама или мне попросить этих господ одеть тебя? — Мужчины ступили вперед, скрипнув кожаными латами, блестя медными черепами в свете факелов.

Таласса без слов кивнула головой.

— Вот и хорошо, — промурлыкала Маллиана. — Мы подождем за дверью.

И дверь снова закрылась.

Аланда бросилась к Талассе, которая так и сидела на постели с бурно вздымающейся грудью. Но Таласса отстранила ее и резко поднялась. Гневным движением она сорвала с себя ночную сорочку и, нагая, схватила снятое недавно платье.

— Что они хотят с тобой сделать? — спросила Аланда, протягивая руки, чтобы помочь ей.

Но Таласса снова оттолкнула ее и накинула платье себе на голову.

— Меня требует Фаран — вот и вся причина, — сказала она, возясь с застежками кружевного лифа.

— Нельзя тебе идти!

Таласса, сжав губы, туго затянула шнурки. Остановившимся взглядом она обвела комнату, ища нижнюю юбку. Аланда подала ее. Таласса приняла помощь, и гнев ее утих.

— Я должна идти... меня ждет верная смерть, если я не пойду.

С тем же успехом она могла сказать: «Меня ждет верная смерть, если я пойду», но это было ясно и без слов. Впервые с тех пор, как вошли стражники, она взглянула прямо на Аланду.

— Вот, — сказала она, снимая с белой как мрамор шеи подвеску и кладя ее в безвольную руку Аланды. — Возьми. Это подарил мне отец. Смотри на нее и вспоминай меня, если я не вернусь. — Аланда открыла было рот, чтобы возразить, но девушка приложила пальцы к ее губам. Ее решимость и так была достаточно шаткой, чтобы колебать ее лишними словами. Она знала, что, если она задержится еще хоть на миг, люди Фарана войдут и потащат ее силой. Она открыла дверь. Аланда мельком увидела стражников в масках-черепах — потом дверь захлопнулась, и девушка ушла.

Аланда повалилась на стул и просидела на нем, не шевелясь, весь остаток ночи, сжимая в бесчувственной руке ожерелье Талассы. Глядя в стену, не замечая бега времени, она подчинялась какому-то неосознанному суеверию: если она не пошевельнется, Таласса может чудом вернуться к ней.

И Таласса вернулась при первых проблесках рассвета. Она отворила дверь почти беззвучно, бледная и измученная, в разорванном у ворота платье и с растрепанными волосами. Когда она подошла поближе, Аланда уловила легкий запах плесени, идущий от ее одежды. На запястьях и лодыжках девушки остались красные следы, но на шее не было ничего. Она прошла мимо Аланды, не взглянув на нее, и тихо села на край постели, устремив взор куда-то за тысячу миль от себя.

Два дня она молчала. А когда заговорила, не сказала ничего о событиях той ночи.

С тех пор то же самое повторялось каждый месяц. Стражи, приходящие в полночь, их факелы, их грубые руки. Каждый месяц Аланда видела, как Таласса собирает все свое мужество, как глядит в ночное небо, определяя, далеко ли до новолуния — именно тогда стражи приходили за ней. И когда урочная ночь наконец наступала, Таласса сидела одетая и ждала их. Не было случая, чтобы они не пришли. Но Таласса, как ни странно, каждый раз возвращалась, бледная и дрожащая, в холодных проблесках рассвета.

Резкий стук в дверь вернул Аланду к настоящему. На миг она растерялась: точно такой же стук предвещал ежемесячное появление стражей. Щетка выпала из ее рук. Таласса смотрела на нее расширенными от страха глазами: в последний раз за девушкой приходили всего две недели назад. Нынче полнолуние: еще не пора. Обе женщины долгое мгновение смотрели на дверь, пока Аланда, опомнившись, не открыла.

В комнату хлынул поток музыки и смеха. За дверью стояла, развязно прислонясь к косяку, одна из жриц, играя бусами у себя на шее.

— Верховная жрица хочет видеть Талассу, — сказала она с деланным безразличием, но кривая улыбка накрашенных губ позволяла предположить, что этот вызов не сулит ничего хорошего.

— Но Талассе нужно сойти вниз.

— Она сказала, что это срочно, — равнодушно повела плечами жрица.

Аланда оглянулась на Талассу, которая смотрела на нее, бледнея на глазах.

— Иду, — сказала наконец девушка, сбросив с себя шаль и быстро вдев в уши серьги. Посланница уже спустилась вниз, что-то тихо напевая. Обе женщины обменялись взглядами.

— До полуночи, — шепнула Аланда.

— До полуночи. — Таласса сжала ей руку и грациозной походкой вышла на галерею.

### ГЛАВА 8. В «КОСТЯНОЙ ГОЛОВЕ»

Мнение Джайала о хозяине «Костяной Головы» не улучшилось при более близком знакомстве. От старика, когда он закрывал ворота, пахнуло такой вонью, что она заглушила даже аромат чесночной гирлянды. Джайал освободился от своего ожерелья при первой возможности и бросил его под копыта коню.

Теперь он рассмотрел хозяина получше — это был не тот, что заправлял гостиницей семь лет назад. Гостиница тогда принадлежала семье Фаларнов, а они сдавали ее арендатору. Тот арендатор был вместе с Джайалом на поле битвы, и молодой человек полагал, что он погиб, как многие другие, как владельцы гостиницы Фаларны.

Скерриб, заперев ворота, повернул обратно — его ночной колпак нелепо болтался сбоку, на лице играла алчная ухмылка.

— Так, стало быть, поставим лошадь на конюшню? — спросил он, являя собой само радушие.

— Как условились, — осторожно ответил Джайал, опасаясь, как бы старый негодяй не содрал с него дополнительную плату.

— Ладно, я кликну мальчишку. — Хозяин откинул голову, как петух, собирающийся прокукарекать, и издал вопль, который пробудил бы мертвых, если бы они не встали уже и без того.

— Фазад! — проревел он в сторону обветшалой гостиницы и повторил свой призыв, когда отклика не последовало. — Будь проклят этот юнец, никогда его нет на месте, ежели надо, — горько пожаловался он, но тут из-за расшатанной двери появился худенький мальчик лет двенадцати с расширенными от ужаса карими глазами. — Вылез наконец, крысиное отродье! — ласково приветствовал его хозяин. — Иди сюда и поставь лошадь этого человека на конюшню, — велел он, толкнув мальчика в спину так, что тот устремился вперед скорее, чем ему хотелось. — Да смотри, чтобы этот старый одер не вышиб тебе последние мозги. — Мальчик уставился в окружающий его мрак, дрожа всем телом. — Шевелись же! — прокричал хозяин голосом, не предвещавшим Фазаду ничего доброго. Мальчик ухватил мерина за узду и повел к полуразрушенным конюшням.

— Не сказать, чтобы его отличало большое рвение, — заметил Джайал.

— Да, только таких вот недотеп и можно достать нынче: кому охота служить исправно; когда солнце гаснет и завтрашний день может стать последним? Ну, да ладно! Ты, конечно, устал с дороги и хочешь выпить либо подкрепиться? А может, и того и другого?

— Да, путь был тяжел, — согласился Джайал, опасаясь дальнейших расспросов и денежных требований. Через боковую дверь они прошли в переднюю комнату гостиницы, освещенную одинокой сальной свечой — ее-то свет и видел Джайал сквозь ставню. Низкие стропила, погнувшиеся от возраста, поддерживали просевшую крышу, а их, в свою очередь, подпирали покосившиеся деревянные столбы. На столах и стульях лежала пыль веков. Над закопченным очагом виднелся герб Фаларнов.

Джайалу вспомнилась «Костяная Голова» в утро перед битвой: в этой самой комнате рыцари поднимали кубки молодого вина за здоровье друг друга, прежде чем выехать на болота; взбудораженные предстоящим, они отпускали нервные шутки — а теперь их больше нет в живых. Джайал вспомнил, не без чувства вины, и хорошенькую служаночку: она выбежала во двор, когда он садился на коня, сняла платок с пышных каштановых волос и с открытым призывом в карих, под цвет волос, глазах вручила его Джайалу. Весь день он носил ее платок рядом с шарфом своей невесты. Воспоминание об этом заставило его смущенно поморщиться; ведь тогда он в душе нарушил верность и невесте, и обетам Жертвенника, которые принес, когда отец назначил его командиром.

Хозяин проследил за его взглядом.

— Это герб Фаларнов. Гостиница до войны принадлежала им, — пояснил он.

Джайал повернулся к нему, еще во власти воспоминаний.

— Да, Фаларны, — медленно кивнул он. — Их, должно быть, никого не осталось в живых? Скерриб заговорщически сморщил нос.

— Ну, не совсем никого... — Он мотнул головой в сторону конюшен. — Когда я приехал с востока и купил это заведение, все имущество Фаларнов перешло ко мне по указу — они ведь были мятежники. В том числе и этот малец — только он и выжил, как мне сдается.

— Только он, — задумчиво повторил Джайал. Скерриб, сочтя, что это известие огорчило его гостя, поспешно продолжил:

— Ясное дело, я не стал гнать беднягу из его же бывших владений — ведь дом-то Фаларнов сгорел дотла. Хотя и тогда уже видел, что толку с него не будет. И я хорошо с ним обращаюсь — куда лучше, чем стал бы другой на моем месте.

— Похвально, — процедил гость, смерив Скерриба ледяным взглядом и с заметным усилием сдержав вспышку гнева. — Ты, кажется, говорил что-то о еде?

— Да, господин, следуй за мной в трапезную, — быстро сказал Скерриб, ведя его по обшитому дубом коридору. На задах гостиницы слышались чьи-то голоса.

— Много ли в городе таких, как Фазад? — спросил Джайал, обращаясь к сгорбленной спине старика. Тот обернулся, прищурив глаз:

— Да хватает — здесь полно сирот Рыцарей Огня, погибших в той великой битве. Червь отнял у них все их достояние. Ты не узнал бы их — они все побирушки, те, что еще живы.

— Вот как, — с трудом вымолвил гость. — Это касается и самых славных фамилий?

— О ком ты спрашиваешь: о Пависах, о Куршавах, о Галлампогонах? — прощупал почву старик.

— Нет... еще выше, — с заминкой ответил гость.

Скерриб сохранил на лице привычную заискивающую маску, но мысль его работала что есть мочи — Голон из храма Исса хорошо платил ему за сведения о постояльцах. Голона, уж конечно, заинтересуют странные расспросы незнакомца.

— Ты имеешь в виду... — Скерриб помолчал, театрально обведя взглядом пустой коридор, — Иллгиллов?

Гость удивленно моргнул, словно ожидал услышать не то имя, но потом слегка дрогнувшим голосом сказал:

— Да... да, что стало с ними?

Скерриб, отметив про себя интонацию гостя для будущего доклада Голону, поскреб небритый подбородок.

— Ходят слухи, будто барон бежал на север...

— Ха! — прервал Джайал. — Нет нужды ехать сюда из южных краев, чтобы услышать эту сплетню.

— Это верно, — согласился Скерриб. — Что до других, то его сын, говорят, погиб в битве, а жена умерла еще раньше. Однако... — Скерриб помолчал несколько мгновений, оценивая, насколько незнакомцу не терпится услышать дальнейшее.

— Что же?

— Кое-кто говорит, будто Иллгилл заключил договор с Чудью, а его сын будто бы жив и уехал как раз на юг... — Скерриб сокрушенно развел руками, точно извиняясь за такое совпадение. Его глаза шарили по высокой фигуре приезжего, выискивая в нем сходство с сыном барона. Взгляд, который Скерриб получил взамен, отбил у него охоту к дальнейшим изысканиям. — Однако я знаю из достоверных источников, что этот сын, Джайал его звали, никуда не уезжал, а сменил имя и все эти семь лет прячется в городе.

— Джайал... в городе? — озадаченно повторил гость.

— Будто бы, но ведь это только слухи... — Смущение незнакомца подогревало интерес Скерриба: будет о чем рассказать в храме Исса. Может, это один из шпионов Иллгилла, приехавший разнюхать, что делается в городе?

— Ну, довольно об Иллгиллах, — проворчал гость, прервав ход мыслей хозяина. — Что слышно о роде Орлиное Гнездо?

Скерриб заковылял дальше по тускло освещенному коридору, и вопрос пришелся ему в спину.

— Орлиное Гнездо? — повторил он, остановившись у дальней двери. — Ты прости, но о них я ничего не слыхал. Может, кто из гостей тебе скажет.

Они вошли в комнату с низким потолком, походившую на переднюю залу — только здесь чуть ли не до самых стропил стоял густой синий дым леты, и ее тошнотворно-сладкий запах заглушал все остальные. Около дюжины мужчин сидели на жестких скамьях и пили пиво из деревянных кружек. Несколько человек были в таких же пурпурно-коричневых одеждах, что и Джайал: они сидели в стороне, изучая какой-то пыльный фолиант, раскрытый перед ними на столе. Джайал обеспокоился: они, конечно, примут его за собрата по вере и начнут задавать трудные вопросы.

Паломники все, как один, оторвались от переплетенной в кожу книги и уставились на него остекленелыми глазами. Джайал, не обращая на них внимания, оглядел остальных. Двое или трое вовсю дымили трубками, глядя перед собой невидящим взором — явные приверженцы леты, от которой в комнате было не продохнуть. Другие глядели в свои кружки — им не было дела до незнакомца.

Разговоры, которые велись здесь перед появлением хозяина с Джайалом, сразу утихли. Скерриб, как ни в чем не бывало, заковылял к стойке, кое-как сколоченной из старых дубовых брусьев — из бесценной старинной мебели Фаларнов. Взяв глиняный кувшин, он налил из него какой-то мутной жидкости в деревянную кружку. Джайал узнал «пиво», которым угощались другие посетители.

— Вот — сам варил, — бодро заявил хозяин.

— Из содержимого своего ночного горшка, — нарушил молчание какой-то хмельной гость, вызвав ржание своих собутыльников.

Хозяин не выразил никакого негодования — он только пуще развеселился.

— Из ночного горшка или нет, вы все-таки платите за него свои дуркалы и муркалы. Пей, господин, — обратился он к Джайалу, — такого пива ты не сыщешь во всем этом славном городе, а цена ему всего-то навсего один золотой!

— Да ведь мы же условились на трех золотых! — запротестовал Джайал.

— Эх, молодежь неразумная — кажется вам, будто вы все с лету поняли, ан выходит, и нет. Три золотых — это за то, что ты с конем тут переночуешь, а еда — особая статья.

— Да это грабеж!

— Называй как хочешь, а не нравится тут, так милости просим обратно в туман.

Кто-то из сидящих в комнате, возможно, был нанят хозяином для поддержания порядка. Джайал не мог сейчас позволить себе ввязываться в спор.

— Да, выбор не из легких, — согласился он, усаживаясь за стоящий на козлах стол подальше от поклонников Исса.

— Вот и ладно — ешь и пей па здоровье! — утешился Скерриб, ставя перед ним миску серой похлебки вместе с кружкой кислого, как уксус, пива. Вытерев сальные руки о грязный передник, он принял у Джайала еще один золотой и ретировался за стойку.

Джайал принялся за еду и питье, брезгливо морщась при этом. Он сильно проголодался, но даже и более съедобную пищу не смог бы проглотить: тревога сжимала желудок. Он рискнул всем, чтобы прийти сюда, однако без расспросов не обойтись, а они еще более усилят подозрения на его счет. Все, чего он добился за эти семь лет, может оказаться под угрозой.

На стол упала тень, и Джайал быстро поднял глаза. Поклонники Исса встали из-за своего стола и собрались вокруг него. Он впервые заметил, как они оборваны и какие у них изможденные, голодные лица. Один из них держал в руках книгу, раскрытую все на той же странице.

Самый высокий, с впалыми желтыми щеками, поросшими серой щетиной — видимо, главный у них, — обратился к Джайалу:

— Ты приехал нынче вечером?

Джайал ограничился не слишком приветливым кивком.

— Стало быть, к церемонии?

Джайал напряг мозги: что еще за церемония? Надо вспомнить детство — что там, бишь, храм Червя праздновал в этот день? Семь лет со дня битвы, третий день зимы. Незабываемый день. Может, церемония имеет какое-то отношение к битве?

Но недоумение Джайала, должно быть, уже отразилось на его лице, ибо вступивший в разговор паломник грохнул перед ним на стол свою книгу в кожаном переплете. Страницы были желты и источены червями. Остроконечные буквы лились по ним чернильными волнами.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы узнать в фолианте Книгу Червей — священное писание Исса. На полях стояло сегодняшнее число, и паломник указал на него пальцем.

— Это дата битвы на болотах, — сказал ему Джайал, надеясь покончить с этим вопросом.

Губы паломника сложились в мрачную улыбку:

— И не только ее — прочти, что здесь написано.

Джайал перевел взгляд на строки книги. Это было пророчество, изложенное туманным языком, отличающим как Книгу Червя, так и ту, что Джайал изучал в годы своей юности, — Книгу Света. Он прочел:


Вы, жители грядущих времен, узрите силу Червя, что поднимется с востока, из стольного града Тире Ганда, и падет Червь на трескучее Пламя Тралла и угасит его в сей день. Семь лет еще будет жить Червь, и власть Живых Мертвых будет расти, но ровно через семь лет, день в день, гонг поднимет спящих из могил их, и будут они пировать до захода луны. И так погибнет город Тралл.


— Невеселое пророчество! — пробормотал Джайал.

— Ты что ж, прежде не слышал о нем? — подозрительно спросил старшина паломников.

— Слышал, конечно... Просто забыл, что как раз сегодня срок... — кое-как выкрутился Джайал.

Старшина с шумом захлопнул книгу, оглянулся на своих спутников и сказал Джайалу:

— Сейчас мы пойдем к ближайшему входу в катакомбы. Согласен ты идти с нами?

— Зачем?

— Чтобы предложить свою кровь восставшим из могилы, зачем же еще?

— Но отчего ты так уверен, что этот гонг прозвучит?

— А разве битва не произошла точно в предсказанный срок? — осклабился паломник. — Гонг существует, незнакомец: мы видели его своими глазами в подземельях храма. Кто-то ударит в него сегодня, и умершие вернутся к нам вновь.

Голова у Джайала шла кругом; меньше всего он ожидал подобного приглашения. Отказ только усугубит подозрения против него. Но не может же он терять ночь, отправившись с этими фанатиками в их безумный поход, как ни опасно им отказывать.

— Я приду к вам позже, — сказал он наконец. — По правде сказать, я приехал сюда, чтобы кое-кого отыскать здесь, — а после я присоединюсь к вам. — Старшина нахмурился, не слишком довольный таким ответом, но все-таки дал Джайалу указания, где их найти. Джайал знал это место: мрачная, ведущая в катакомбы дыра на полпути до подножия утеса. Он пообещал явиться туда до полуночи, рассудив, что вряд ли кто из паломников протянет так долго в кишащем вампирами городе и некому будет заметить его отсутствие.

Старшина хотел сказать еще кое-что, но тут явился хозяин с новым кувшином пива, намереваясь, без сомнения, вытрясти из Джайала еще сколько-нибудь. И поклонники Исса, познавшие, видимо, на себе алчность трактирщица, поспешно ретировались.

Скерриб проводил их кислым взглядом — они явно не относились к числу щедрых гостей — и с заискивающей улыбкой обратился к Джайалу:

— Еще пивка?

— Нет, — твердо ответил тот. Напряжение все больше овладевало им. Надо получить сведения, какие удастся, и как-то убраться отсюда: задерживаться здесь опасно. — Но ты еще можешь кое-что получить с меня, — сказал он, понизив голос. — Помнишь вопрос, который я тебе задал?

— Как не помнить! — вскричал Скерриб куда громче, чем хотелось бы Джайалу, и, не успел молодой человек его остановить, обратился к гостям: — Эй, ребята, наш друг — тут он потер палец о палец, намекая на мзду, — хочет кое-что узнать. — При этих словах те, что не совсем еще упились, оторвались от пива, а паломники, снова занявшие спои места, воззрились на Джайала с вновь ожившим подозрением.

— А что узнать-то? — осведомился один пьяница, тараща свои припухшие глаза.

Джайал поразмыслил — осторожность боролась в нем с настойчивым желанием получить ответ. Битва и то, что было до нее, давно отошло в прошлое. Вряд ли кто-то здесь вспомнит, что Таласса была помолвлена с Джайалом. Кроме того, раз Скерриб уже знает, о ком он спрашивал, не будет большой беды в том, что это узнают и остальные.

— Это касается семейства Орлиное Гнездо, — сказал он. — Я хотел бы знать, что сталось с ними — в особенности с дочерью.

Все разговоры в комнате разом стихли. Человек, издевавшийся над пивом Скерриба, уставился на Джайала и произнес без тени веселости:

— Опасное это имя. — Он оглядел комнату, ища поддержки. Один или двое согласно кивнули. Ободренный этим, выпивоха продолжил: — Если б мы даже знали, что случилось с их дочерью или еще с кем-то из них, говорить об этом было бы неразумно. От таких разговоров как раз угодишь в колодки. Так что попытай счастья в другом месте, незнакомец. — Его собутыльники усердно закивали и опять уткнулись в свои кружки. Поклонники Исса не сводили с Джайала глаз.

— Ну, Исс меня забери — это никак первый раз, что вы, забулдыги, отказываетесь сказать что-то за деньги! — вскричал Скерриб.

Шутник посмотрел на него поверх кружки:

— Может, оно и так, Скерриб, но тебя не было тут, когда Тралл горел, а с ним и его жители, и многие из них были дороги нам. У Червя долгая память, а род Орлиное Гнездо входит в число наиболее ненавидимых им. — При этих словах он беспокойно взглянул на пилигримов.

Те оживленно переговаривались между собой, поглядывая на Джайала. Надо было уходить поскорее, несмотря на вампиров снаружи. Джайал поставил на стол нетронутое пиво и стал завязывать тесемки плаща.

— Как, ты уже уходишь? — ворчливо сказал Скерриб.

Джайал устремил на него прямой взгляд своих голубых глаз.

— Да — туда, где компания поприветливее и узнать можно побольше. — С этими словами он встал и пошел по едва освещенному коридору к парадной двери. Скерриб побежал за ним:

— А как же твое пиво, твое жаркое?

— Убери все да позаботься о моей лошади, пока я не вернусь.

— Но куда ты собрался?

Джайал уже дошел до запертой двери.

— Не видишь куда? В город, само собой!

Скерриб мысленно выругал себя за то, что сразу не послал Фазада за стражей. Если этот человек тот, за кого Скерриб его принимает, храм Исса щедро заплатит за него.

— Но там опасно, — выпалил старик, — ты не знаешь еще, кто бродит по улицам ночью...

Точно в подтверждение его слов кто-то начал скрестись в дверь.

— Слышишь?

— Что это? — спросил Джайал.

— Что же, как не один из них? Царапанье усилилось, и к нему добавилось жалобное мяуканье, точно бездомная кошка просилась в дом.

— Да что ж это такое, во имя Хеля?

— Какой-то вампир, изголодавшийся по крови, — угрюмо ответил Скерриб. — Шш! Погоди минуту, сейчас он уйдет. — Мяуканье между тем усилилось, превратилось в вой, а потом в визг, от которого у Джайала чуть не лопнули барабанные перепонки. Он едва разбирал слова хозяина. — Вот так всегда: хочет спугнуть моих гостей своими бесовскими воплями, а того не соображает, что они чересчур пьяны и не слышат его. — Скерриб стукнул по двери и крикнул в замочную скважину громовым голосом, словно на корабле во время шторма: — А ну замолчи! — Вопль тут же сменился жалобным шипением. — Вот и довольно, — продолжал Скерриб, подмигнув Джайалу. — Никто не выйдет ночью из гостиницы тебе на поживу, так что убирайся прочь.

Сухой, хриплый шепот ответил из-за двери:

— Я уйду, Скерриб, но я вернусь: я знаю, что твоя жена спит на чердаке.

— И ты думаешь, мерзавец, что старый Скерриб не подумал об этом? Слуховое окошко забито наглухо, точно гроб — так же, как все мои двери и окна. Ступай на храмовую площадь.

Мертвец, с ненавистью зашипев, с шорохом убрался от двери.

— Он вернется, — сказал Скерриб, грохнув на прощание кулаком по двери. — Сам видишь — нельзя ночью выйти из гостиницы, не подвергая себя опасности.

— Так оно, пожалуй, и есть. — Джайал, оглянувшись, увидел, что один из пилигримов следит за ним из темного коридора. — Ну что ж, пойду погляжу на свою лошадь.

Скерриб смекнул, что его план послать Фазада в храм Исса сию же минуту терпит крах.

— Что твоей лошади сделается? Пошли выпьем — ведь ты заплатил!

Однако Джайал уже отпирал дверь на конюшенный двор, а выйдя, хлопнул ею так, что пыль с древних стропил посыпалась Скеррибу на голову.

«Ничего, отправлю Фазада, как только этот вернется», — рассудил хозяин, запер дверь и направился обратно, потирая руки при мысли о том, какой куш ему отвалят, когда Фазад доберется-таки до храма Исса. В зал он ввалился в самом радужном настроении:

— Что-то мало вы пьете, ребята, — думаете, у меня тут благотворительное заведение? Покажите-ка, какого цвета ваши дуркалы!

* * *

Джайала, вышедшего в холодный мрак сразу охватил туман, затянувший теперь почти весь город. Сернистые пары так и били в нос. Сначала Джайал не видел ни зги, но потом разглядел лучик света из щели вокруг двери конюшни по ту сторону двора и направился туда, тревожно сжимая рукоять своего меча.

Дверь открылась со скрипом, и Фазад, чистивший коня, подскочил в испуге.

— Не бойся, это я, — сказал Джайал, быстро выходя на свет и оглядывая пустые стойла. Все здесь было черно от пыли, затянуто паутиной, и в старой серой соломе гнездились тысячи мышей.

— Что угодно, господин? — недовольно спросил мальчик.

Гость, очнувшись от задумчивости, посмотрел на него добрыми глазами:

— Ты знаешь, кто ты? Знаешь, чья это гостиница?

— Да, господин — я Фазад, сирота, а гостиница принадлежит моему хозяину Скеррибу, — ответил мальчик, удивленный столь странным вопросом.

— Нет! — потряс головой Джайал. — Запомни: ты сын и наследник графа Фаларна! Никогда больше не кланяйся этим людям — обещаешь? — Он схватил мальчика за плечи, но в ответ получил лишь ошеломленный взгляд. Ясно было, что Фазад ничего не помнит о своей семье. — Ну, хорошо, — сказал Джайал, отворачиваясь. — Мне нужно узнать кое-что, чего не знает ни Скерриб, ни его гости. Где еще в городе я мог бы навести справки?

Глаза мальчика раскрылись еще шире, если это только было возможно.

— Справки? Какие справки? — дрожащим голосом проговорил он,

— Лучше тебе не знать этого, мальчуган: твой хозяин и без того уж полон подозрений. Фазад немного подумал.

— Наши немногие постояльцы обращаются обычно в храм Червей...

— Это слишком опасно, — прервал его Джайал.

— Тогда в храм Ре?

— Нет, они запираются на ночь; подумай еще.

— Есть еще Шпиль... Там ночует вся городская стража.

«Городская стража?» — задумался Джайал. Он потратил немало усилий, чтобы проскочить мимо стражников в ворота — неужто теперь он по доброй воле отправится в место, где их много и где будет еще труднее скрыть, кто он такой? Ему не на что полагаться, кроме своего мужества и своего меча. Времени, чтобы найти Талассу, у него только до рассвета — если она конечно, еще жива.

— Как мне безопаснее всего туда добраться? — спросил он мальчика.

— Неужели ты пойдешь туда теперь, ночью? На улицах полно живых мертвецов.

Джайал улыбнулся, стараясь скрыть свой страх:

— Думаешь, я их боюсь?

— Не только вампиров надо опасаться: в городской страже служат недобрые люди, господин!

— Здесь тоже не слишком спокойно. Одни паломники чего стоят.

— Но ведь ты и сам паломник!

— Внешность обманчива, мальчик, — слегка улыбнулся Джайал, — я не тот, кем кажусь: я служу Огню, и мне нужна помощь. Можно выйти отсюда как-нибудь помимо парадной двери?

Фазад собрался с мыслями.

— Наверху есть слуховое окошко — оно выходит на крепостную стену.

— Но Скерриб сказал, что оно забито наглухо.

— Это он только говорит так, — с содроганием сказал мальчик, — оно открыто. Он намерен ускользнуть через него, если вампиры когда-нибудь проникнут и гостиницу.

— Тем лучше! — Джайал потрепал Фазада по плечу. — Только надо уйти так чтобы Скерриб не заметил: я не доверяю ему.

Мальчик понимающе кивнул.

— Он обо всем доносит в храм Червя. Джайал тихо выругался.

— Мне следовало догадаться об этом. Можешь ты провести меня на чердак так, чтобы он не видел? — Мальчик кивнул опять и, нырнув в одно из пыльных стойл, извлек оттуда позеленевший фонарь. Он поднес фитиль к фонарю, освещавшему конюшню, и высохший жгут нехотя загорелся, озарив красноватым блеском старую медь. Фазад поправил его, прибавив света.

— Надо оставить тут огонь — иначе хозяин поймет, что я ушел, — пояснил мальчик и, приоткрыв скрипучую дверь конюшни, выглянул наружу. Потом махнул рукой Джайалу в знак того, что путь свободен. Они тихо перешли двор, но на сей раз Фазад скользнул в боковую дверь, ранее не замеченную Джайалом, и они оказались на пыльной лестнице, уходящей во тьму наверху.

Фазад, ступая на цыпочках, показывал дорогу. Перила, оплетенные паутиной, шатались, ветхие ступени были завалены поломанной мебелью. Фонарь отбрасывал длинные тени. Крысы шмыгали из-под ног в темноту. Двое сообщников почти уже добрались до верха, когда куча тряпья, лежащая на одной из площадок, вдруг зашевелилась с негодующим вздохом.

— Что это такое, во имя Хеля?! — вскричал Джайал, хватаясь за меч, но куча уже затихла.

— Шш! Это жена хозяина. Пошли, теперь уж недалеко.

И они вылезли на чердак гостиницы, скрючившись под низким потолком. Вскоре они оказались под запертой ставней, ведущей на крышу. Фазад осторожно отодвинул засов, и внутрь ворвался холодный ночной воздух с прядями тумана.

— Полезай скорее, — сказал мальчик, протягивая Джайалу руку. Джайал вылез в отверстие, сохраняя равновесие на скользкой черепице, и оглянулся на освещенного фонарем Фазада.

— Вот тебе за труды. — Он протянул мальчику несколько медных монет из своих последних запасов. Тот благодарно просиял, а у Джайала замерло сердце — невелика это будет награда, если Скерриб догадается о причастности Фазада к бегству постояльца. — Позаботься о Туче, — шепнул он. — Я вернусь на рассвете. — С этими словами Джайал ухватился за покосившуюся дымовую трубу и полез по ней к городской стене. Кирпичная труба была скользкой, но выкрошилась во многих местах и давала хорошую опору для ног.

Джайал сравнительно легко добрался до ее верха и остановился передохнуть, оглянувшись на слуховое окно.

Мальчик уже запер его. Джайал посмотрел вокруг, и при свете вспыхнувшей молнии перед ним открылась феерическая картина: над крепостной стеной, в двадцати футах выше его головы, светилось в тумане красное зарево Священного Огня. Между трубой и навесными бойницами оставалось еще футов десять, но старая стена была щербатой и вся поросла крепкими на вид кустами. Влезть по ней не представляло труда.

Спуститься вниз — иное дело. Края гостиничной крыши уходили куда-то в море тумана, из которого футах в пятистах внизу торчали там и сям кровли Нижнего Города. Туман казался мягкой пуховой периной, в которую так и тянуло упасть... У Джайала закружилась голова.

Он снова перевел взгляд вверх, устремив его к горизонту. Луна, Эревон, бледно светила в небесах перед самой грядой черных туч, идущих с севера, зловеще освещая щетинистые вершины гор. Снова сверкнула молния, и вскоре за этим раздался отдаленный раскат, словно где-то захлопнулась гигантская дверь.

Осторожно нащупывая ногами щербины, в тусклом красном зареве, Джайал полез вверх по стене.

### ГЛАВА 9. ГОСТЬ, ПРИХОДЯЩИЙ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ НОЧИ

Таласса медленно спускалась вниз — шелковый подол шуршал за ней по ступеням, как белый водопад, и ее волосы отсвечивали медью в мигающем блеске тысячи свечей. Шаг ее был ровен, но в голове царила полная сумятица от предстоящей встречи с верховной жрицей. Эта женщина ее ненавидит; она отдала Талассу на растерзание, как только та поступила в храм в возрасте тринадцати лет. А с той роковой ночи, как подросшую Талассу впервые вызвали к князю Фарану, дела пошли еще хуже.

Таласса всемерно старалась избегать верховной жрицы, ибо встречи с ней не сулили ничего доброго. Порой обе женщины не виделись неделями. То, что Маллиана зовет ее именно в эту ночь, представлялось взбудораженному уму Талассы не просто совпадением. Что, если их заговор раскрыт? Вчера вечером говорили о том, что несколько приверженцев Ре посажены в колодки. Но имен их Таласса не знала. Неужели это Рандел и его друзья? Таласса сызнова ощутила, как она беспомощна — игрушка Маллианы, игрушка Фарана, игрушка любого, кто заплатит за нее. Бегство для нее — единственный способ стать хозяйкой своей судьбы.

Тяжесть на сердце заставляла и ноги идти медленно — дойдя до середины лестницы, Таласса вовсе остановилась. Держась за перила, она рассеянно глядела в зал.

Прямо перед ней Фуртал на своем помосте, залитый янтарным светом свечей, играл какой-то меланхолический напев, созвучный с тяжелыми думами Талассы. Ноты летели вверх, в темноту вокруг стропил, точно так же стремились вырваться отсюда на волю, как и она. Фуртал тоже знавал лучшие времена. Он был придворным музыкантом и поэтом Иллгилла, а теперь вынужден угождать нравам веселого дома, лишившись и пола, и зрения в руках палачей Фарана. Однако его музыка все так же свободна. Таласса снова начала спускаться.

Фуртал, точно услышав ее мысли, завершил свой мотив протяжным аккордом и обратил к ней свои незрячие глаза. Несмотря на слепоту, он всегда непостижимым образом чувствовал ее присутствие. Его тонкий, пронзительный голос перекрыл болтовню женщин:

— Приветствую тебя, госпожа моя, и твою красоту.

Таласса, несмотря на снедающий ее страх, невольно улыбнулась его старинной учтивости. Она остановилась, выжидая, когда приходившая за ней женщина скроется за дверью верховной жрицы. Талассе надо было поговорить с Фурталом.

— Маллиана хочет меня видеть, — шепнула она, не сводя глаз с двери, за которую ей предстояло пройти.

— Я знаю, — ответил Фуртал, тоже не глядя на нее и уставив невидящий взор в пространство. — Мужайся — полночь близка.

— Тогда до полуночи, — сказала Таласса, чувствуя, что от сердца чуть-чуть отлегло.

Фуртал тут же заиграл другую мелодию — игривую и скачущую, согласную с образом старого забавника, который он на себя напускал.

Женщины поглядывали на них во время их краткого разговора. Таласса, не обращая на них внимания, целиком сосредоточилась на двери справа от себя, украшенной резьбой из переплетенных тел. Ни в одном из этих взглядов не было дружелюбия, как и за все семь лет ее пребывания в храме. Таласса как-никак была аристократкой из рода Орлиное Гнездо и до войны имела привилегии, которых ни одна из жриц не знала. Все они, наряду с верховной жрицей, радовались ее падению. Но сейчас Талассе не было до этого дела. Утром она или погибнет, или будет свободна, навсегда избавившись от этой позолоченной тюрьмы.

При мысли об этом она воспряла духом. Да, после семи тяжких лет настал момент истины. Как бы ни обернулись события последующих нескольких часов, к старому возврата больше не будет. Свобода или смерть — третьего не дано.

Как только ее нога коснулась последней ступени, снаружи донесся отдаленный раскат грома, а вместе с ним ворвался порыв свежего воздуха, от которого на миг заколебалось пламя свечей. Таласса посмотрела в открытую дверь, за которой горела жаровня, призывно светя тем, кто отважится выйти на улицу после сумерек.

Недоброе предчувствие стиснуло грудь Талассы. Тьму снаружи расколол зигзаг молнии, и новый удар грома прокатился по залу, а свечи заколебались от нового порыва ветра.

В свете жаровни на порог ступила фигура и темном плаще с капюшоном. Ее появление сразу после удара молнии вызнало испуганные крики жриц, но гость, не смущаясь этим и стряхивая плащ от дождя, спокойно пошел в зал. Поворачивая голову из стороны в сторону, он увидел Талассу и сосредоточил на ней затененный капюшоном взгляд. Вошедший держался скрючившись, словно горбун, и потому держал голову под странным углом. Из-под капюшона на Талассу смотрел только один глаз, и этот глаз горел горячечным блеском. Он впитывал красоту Талассы столь же жадно, как умирающий от жажды пьет ледяную воду из колодца. Таласса хорошо знала этот взгляд: незнакомец захаживал в их храм уже три года. За это время он побывал здесь около дюжины раз, так ни разу и не сняв своего капюшона. И каждый раз он спрашивал ее.

Талассе вспомнился его первый приход — в такую же грозовую ночь, как нынешняя. Тогда, как и теперь, в зале все умолкли при его появлении. Он шепнул что-то жрицам у двери, и те указали ему на Талассу. Но одинокий глаз гостя уже и без того нашел ее. Он, видимо, каким-то образом угадал, что это и есть та женщина, которую он ищет. А быть может, он знал ее в лицо. Его же лицо оставалось скрытым, и ничто в этой скрюченной фигуре не напоминало Талассе кого-нибудь знакомого ей по прежней жизни. И невозможно было узнать, кто это, ибо храм уважал право своих гостей не раскрывать свое инкогнито — он мог прятаться под капюшоном сколько ему угодно.

Он поместился в темном углу и во время танцев не спускал с нее своего единственного глаза. А потом положил перед верховной жрицей туго набитый золотом мешок, указав на Талассу как на свою избранницу. Но Маллиана по какой-то причине отказала ему. Мужчина вспыхнул от гнева и схватился за меч, но сдержал себя и с язвительным смехом вышел обратно в ночь, не боясь вампиров и не жалея о золоте, которое заплатил. Поначалу Таласса подумала, что Маллиана просто хитрит, набивая ей цену, — та часто поступала так с наиболее желанными женщинами, отказывая в первый раз, чтобы потом взять с гостя побольше. Но когда тот человек в свой срок вернулся с еще более тяжелым кошельком, Маллиана снова ему отказала. С тех пор повторялось то же самое: гость каждый раз пренебрежительно оставлял храму свой кошелек и уходил в ночь.

Теперь этот загадочный человек явился снова, и Таласса в который раз задумалась, что же гонит его сюда ночью, когда весь Тралл запирается от вампиров и никто не выходит, на улицу. И почему он выбрал именно эту судьбоносную ночь? Прочие гости приходили в храм задолго до заката и дожидались танцев в особой комнате. Он один являлся после наступления ночи.

Между тем дверь справа от лестницы распахнулась, и появилась верховная жрица, с постоянной недовольной гримасой на лице. Зеленое атласное платье придавало ее глазам, тоже зеленым, почти изумрудный тон. Низкий вырез спереди и сзади выставлял напоказ дряблое тело. Черные волосы были собраны в строгий узел, накрашенные брови выгнуты надменно-вопросительно. Глаза, как всегда, окружала густая черная кайма, и щедро намазанный рот с презрительно опущенными углами подчеркивал гордо вскинутый подбородок. На плечи она накинула черный меховой палантин и такой же черный мех держала в руках, но он зашевелился, подняв черную голову, и стало видно что это кот. Зеленые кошачьи глаза смерили пришельца не менее злобно и расчетливо, чем глаза хозяйки.

— Опять ты здесь, — лукаво молвила Маллиана.

— Да, опять, — ответил незнакомец с грозными рокочущими нотами в голосе, — и ты знаешь ради чего. — Палец затянутой в перчатку руки указал на Талассу. — Я пришел к ней.

Ледяная улыбка появилась на губах Маллианы.

— Тогда я дам тебе тот же ответ, что и прежде: нет. Таласса этой ночью занята.

— Я принес золото.

— Ты и раньше его приносил, и за свое золото ты можешь взять себе любую другую, но не Талассу.

— Итак, ты снова отказываешь мне? — спросил мужчина, с оттенком угрозы.

— Мы рады тому, кто отваживается приходить к нам ночью, но Таласса занята.

— Другая мне не нужна, — непреклонно заявил гость. — Я подожду и посмотрю, не передумаешь ли ты. Десять золотых за твое «да». — Он швырнул тяжело звякнувший кошелек на медный поднос у входа, отвесил кособокий поклон и удалился в темный угол.

Маллиану это не тронуло.

— Будем считать это платой за убежище на эту ночь и за любую женщину, кроме Талассы. — Она щелкнула пальцами. — Впустите остальных. — Несколько женщин поспешили к боковой двери, за которой ждали другие посетители; — А ты ступай за мной, — величественно распорядилась Маллиана, обращаясь к Талассе. Та поднялась, с содроганием пройдя, мимо загадочного гостя.

Входя вслед за Маллианой в ее покои, Таласса не переставала чувствовать взгляд незнакомца, устремленный ей в спину. Вири, та самая, что приходила за ней, одна из наиболее преданных Маллиане жриц, нарочито плотно затворила за Талассой дверь.

Таласса с новой силой ощутила, что не властна над собой и что ее жизнью распоряжаются другие. И снова спросила себя, уж не раскрыт ли их заговор. Нет, наверняка нет: она успокаивала себя обещанием освобождения, которое должно наступить в полночь, — ведь не может же это обещание быть нарушено? Избегая взгляда верховной жрицы, она обводила глазами знакомую комнату, один вид которой наводил на нее тоску. Потолок, стены и мебель были щедро обиты красным атласом. Ножки и подлокотники сверкали позолотой. В очаге ревел огонь, но всякое ощущение тепла пропало, когда Таласса встретилась наконец с ледяным взором Маллианы.

— Кто этот человек? — спросила верховная жрица.

Столь неожиданный вопрос принес Талассе почти облегчение, ибо на него она могла ответить со всей откровенностью:

— Я уже говорила тебе: я ни разу его не встречала до его прихода в храм.

Маллиана грозно приблизилась к ней, отшвырнув в сторону жалобно мяукнувшего кота.

— Ты лжешь, разумеется, как и все тебе подобные. — Она стала вплотную к Талассе, вея девушке в лицо смешанным запахом старых духов и нечистого дыхания. — Гость не станет спрашивать каждый раз одну и ту же женщину, не имея на то причины. Так что говори быстро: кто он такой и чего добивается?

Она отвела руку назад, словно собираясь дать Талассе пощечину. Девушка закрылась ладонями от грозящего ей удара.

— Говорю тебе: я не знаю. Бывают такие мужчины... вцепятся в тебя и не отпустят.

Маллиана с саркастической гримасой опустила руку.

— Снова ложь. Никто не станет «вцепляться» в кого-то просто так, даже в такую, как ты, особенно если ради нее приходится выходить ночью на улицу. Ладно, пусть его. — Она повернулась к Талассе спиной. — Я взяла его золото, а больше уж он не придет.

«Почему Маллиана так в этом уверена?» — в смятении подумала Таласса. Уж не намерена ли верховная жрица вызвать храмовую стражу и бросить этого человека вампирам? Вряд ли это воодушевит остальных гостей. Маллиана снова обернулась к ней с необычным блеском в глазах — блеском, не предвещающим ничего доброго. Сложив руки на груди, Маллиана скривила рот в улыбке, словно предвкушая, как девушка отзовется на ее слова:

— Этой ночью ты покинешь храм. Будь готова.

— Покину? — с помутившейся головой повторила Таласса. Нет, это все-таки заговор; их раскрыли. Маллиана помедлила, наслаждаясь минутой.

— Да — Фаран купил тебя, и после полуночи ты перейдешь в его владение.

Вся кровь отхлынула от и без того уже бледного лица Талассы. Она боролась с дурнотой, едва удерживаясь на дрожащих ногах.

— Нет, — пролепетала она, — не может быть. — Но гнев, сменивший ошеломление, придал ей сил, и она подступила к верховной жрице с кулаками. Однако Вири подоспела вовремя, обхватав Талассу сзади. Маллиана не зря выбрала Вири себе в наперсницы: жилистая и мускулистая, та легко управилась с тонкой, как тростинка Талассой. Девушка напрасно билась в ее железных руках. Зеленые глаза Маллианы сверкали в полумраке комнаты; верховная жрица наслаждалась этой сценой.

— Прежде я не отдала бы тебя за сотню золотых, но теперь, когда ты так побледнела и отощала, больше ждать не приходится. К счастью, ты уходишь как раз к тому, кто довел тебя до этого, иначе он бы, чего доброго, мог потребовать деньги назад. — Маллиана вздернула вверх голую руку Талассы, словно подчеркивая ее худобу. Девушка попыталась вырваться, но Вири держала крепко,

— Пусти меня! — вскрикнула Таласса, но ее терзания только увеличивали удовольствие Маллианы.

— У тебя, Таласса, были все возможности; ты могла бы выбрать путь послушания, но нет — у тебя в жилах все та же голубая кровь, хоть ты и стала рабыней. Жаль, что Фаран не узнал о тебе до того, как ты пришла сюда, — сколько еды я на тебя перевела понапрасну.

— А сколько золота тебе переплатил за меня Фаран? — с вызовом бросила Таласса.

Но ее слова еще больше позабавили Маллиану.

— Говори, говори. Больше случая не будет. Ни у тебя, ни у твоей проклятой старой няньки.

Таласса оцепенела.

— Что ты намерена сделать с Аландой?

— А ты как думаешь? Кину ее вампирам. На что она сдалась мне тут без тебя?

Таласса мигом забыла свой гнев в тревоге за судьбу подруги. Аланда погибнет на улице — она слишком стара.

— Делай со мной что хочешь, но пощади ее, — взмолилась девушка.

Ледяная улыбка снова тронула губы Маллианы.

— Может, и пощажу, но потребую от тебя кое-чего взамен. Она задумалась, приложив палец к губам с таким видом, будто сочиняла для Талассы нечто особенно приятное, а не новую унизительную каверзу. Таласса закрыла глаза. Она уже продана Фарану, и ее ожидает смертельный укус — что еще может выдумать Маллиана? — До полуночи будешь служить мне, как обычно, — изрекла наконец та. — А затем отправишься к Фарану.

— А что будет с Аландой?

— Если послужишь хорошо, я ее пощажу. Пригодится выносить помои.

Едва сознавая, что делает, Таласса кивнула в знак согласия. Она почти не надеялась, что верховная жрица сдержит слово, но сделала бы все, чтобы дать Аланде хотя бы малейшую возможность выжить. Быть может, Сереш еще спасет старую даму.

Она позволила вывести себя из комнаты. В голове у нее звенело, и она не слышала ни шума голосов, ни музыки Фуртала. Зал уже заполнили мужчины, ожидавшие до этого в соседней комнате. Старые и молодые, жрецы Исса и Ре, солдаты городской стражи, обедневшие торговцы — все с любопытством пялили на нее глаза: ее бледность выделяла ее среди веселых накрашенных женщин, которые толпились вокруг гостей, стремясь привлечь их внимание. Таласса их почти не замечала. Она шарила глазами вокруг, ища Аланду. Но старушки нигде не было — она, должно быть, осталась в комнате Талассы. Вместо нее девушке снова попался на глаза человек в капюшоне — он сидел в стороне, и на столе перед ним стоял непочатый кубок, увидев Талассу, он встал. Она смотрела на него, прикидывая не сможет ли он ей помочь. Но нет: ведь Малианна уже ему отказала. На эту ночь верховная жрица постарается подобрать ей особого гостя: зачумленный стал бы наиболее достойным предшественником Фарана.

Фуртал, перебирая струны лютни, заиграл торжественную павану. Женщины, оставив гостей, поднялись на помост. Сбрасывая с себя прозрачные накидки и шали, они оглядывались посмотреть, какое впечатление производит на мужчин их едва прикрытая нагота. Взоры всех присутствующих, кроме незнакомца в плаще, обратились на танцовщиц. Разговоры смолкли — мужчины молча пили, глядя на женщин. У Талассы осталось всего несколько мгновений — потом и ей придется присоединиться к остальным.

Тут наконец наверху у лестницы появилась Аланда. Она пристально смотрела на Талассу, чувствуя, видимо, неладное.

Таласса вырвалась от Вири и бросилась к ней. Вири не мешала, наслаждаясь изумлением и ужасом на лице старой женщины, слушавшей торопливый шепот Талассы. Таласса повернулась, сбросила шаль и снова сбежала вниз, поднявшись на помост к другим жрицам.

Танец уже начался, но Таласса сразу попала в ритм — она двигалась как заведенная, но не сбивалась с такта, глядя в пространство перед собой. До полуночи оставалось пять часов. Потом придет Сереш, но также и стражи Фарана. Кто будет первым?

Таласса бездумно переставляла ноги. Снаружи опять сверкнула молния и прокатился гром, заглушив на миг звуки Фурталовой лютни. Таласса молилась о том, чтобы Сереш успел вовремя.

### ГЛАВА 10. ПРУД СЛЕПЦОВ

Уртред сидел один на каменном парапете за Прудом Слепцов — на самом краю света, как могло показаться. Скалы под ним уходили на тысячу футов вниз, в туман, укрывший равнину. Только что взошедшая луна висела в мглистом небе. Сверкнула молния — приближалась гроза.

Пруд остался позади, футов пятидесяти в длину и ширину, матово-черный и гладкий, несмотря на близкую бурю; лишь луна смутно отражалась в нем да красное зарево Священного Огня. Некогда сюда приходили такие же, как Уртред, странствующие монахи — поклониться Ре. Уртред слышал, как наиболее фанатичные из них смотрели на солнце с рассвета до заката, пока не слепли, навеки запечатлев в своей памяти славу Ре.

Уртред, как и они, многим пожертвовал ради Ре, но, в отличие от них, отдал все, кроме зрения. Руки, которыми он прикрыл лицо восемь лет назад, спасли его глаза — вот, пожалуй, и все, что уцелело. Сами руки превратились в обгорелые култышки — Уртред мог владеть ими лишь благодаря перчаткам.

«Ослепшие во славу Ре», — говорили форгхольмские монахи об этих подвижниках. Уртред когда-то, до ожога даже завидовал таким слепцам, но теперь довольствовался собственным увечьем. Он достаточно отдал своему богу

По траве, буйно проросшей среди камней вокруг пруда, он мог судить, что теперь тут бывает немного его собратьев по вере: в эти последние дни меркнувшего солнца можно часами глядеть на красный диск без всякого ущерба для зрения — так умалилась сила Ре.

Да, конец света близок. Верно, Ре и вправду заблудился в подземельях своего брата Исса, и золотая нить, данная ему Галадриан, чтобы найти рассвет, порвалась где-то меж колонн темного царства.

И он, Уртред, умрет вместе с солнцем на этом месте, где молились правоверные в золотые дни мира.

Погони пока не было видно, и сердце Уртреда успокоилось после суматошного бега. Гнев и горе теперь наполняли его почти в равной степени. Сначала у него на глазах убили брата. Уртред отомстил, но довольно ли такой мести? Ему хотелось бы перебить всех предателей в храме. Уртред скрипнул зубами. Теперь, со смертью Рандела, он никогда не узнает, зачем его вызвали в Тралл. Больше он не знает в городе ни единой души. Без друзей он обречен и вряд ли доживет до рассвета.

Между ним и городом простиралась чернильная гладь пруда. Пруд был вырыт на мысу, откуда открывался широкий вид на восток, на юг и на запад. До дальнего парапета нельзя было добраться, не пройдя по воде. Уртреду это давало преимущество — упыри в воду не сунутся. Их плоть, иссохшая за многие века погребения, от влаги размокает и сползает с костей. Только живые способны убить его. Это к лучшему: он будет драться и погибнет, не рискуя получить укус вампира. Мертвые зубы не вопьются в него, и он не станет упырем, душой без огня, навеки прикованной к распадающемуся телу.

Ветер крепчал, срывая клубы тумана с равнины и принося их наверх к Уртреду. Влажный воздух оседал на одежде, уже и так промокшей насквозь после перехода через пруд. Уртред стучал зубами, сам того не замечая. Долго ли еще ждать часа, когда он совсем окоченеет? Он уже приготовился мысленно к смерти от холода: форгхольмские монахи говорили, что такая смерть часто сопровождается странными видениями и снами. Когда они посетят его, он будет знать, что конец близок;

Но теперь, на трезвую голову, события дня представлялись ему ничуть не менее странными, чем любые видения, вызванные холодом: сначала старик и разбойники на горном перевале, возвращение волшебной силы после восьми бесплодных лет, потом изнурительный переход до города, храмовая площадь, колодки, вампиры, потом жертвоприношение, гибель брата и Вараша, появление жрецов перед вечерней службой. И, наконец, прыжок в окно.


Все должно было бы кончиться тогда же: стекло сыпалось вниз разноцветным градом, и камень сухого рва летел навстречу, обещая сокрушить каждую кость в его теле.

Но жизненный инстинкт победил стремление к смерти: падая, Уртред увидел торчащую на карнизе чуть пониже окна голову горгульи, и его рука сама ухватилась за нее. Как ни странно, он до мелочей запомнил это изваяние, не упустив ни одной щербинки в старом камне было нечто среднее между драконом и собакой, с маленьким языком пламени, исходящим изо рта. Он разглядел все это в ту долю секунды, когда его правая рука вцепилась в шею горгульи, а левая, поспешив на подмогу правой, сомкнулась с ней в крепком кольце вокруг камня — обе руки едва не вылетели из суставов, влекомые вниз силой падения. Уртред закачался туда-сюда, болтая ногами над бездной. Изваяние глядело на него своими выпученными глазами, выставив змеиный язык и вздыбив чешую. Потом размах его качаний сократился, и когти перчаток утвердились глубоко в раскрошенном камне.

Следовало бы передохнуть хоть немного, но руки жгло огнем, сердце едва не выскакивало из груди, а над головой слышались крики жрецов. Искушая бога и бездну внизу Уртред протянул руку влево, к краю карниза, нащупывая новую неверную опору. Рука нащупала резной край карниза, но тут же прошла сквозь него — ветхое каменное кружево осыпалось вниз в облаке пыли. Другая рука, цеплявшаяся за шею статуи, потеряла опору — Уртред отчаянно ухватился левой за карниз, и на сей раз камень выдержал. Уртред нашарил обутыми в сандалии ногами выбоины в стене и повис на вытянутых горящих руках, повернув голову к окну верховного жреца.

Массивная голова горгульи скрывала его из виду. Жрецы вскоре должны были догадаться, что с ним произошло, но время у него еще было. Он посмотрел вниз — там пульсировала пустота, соблазняя его сдаться, уступить силе притяжения. Зажмурив глаза, Уртред поборол головокружение. Снова открыв их, он увидел в густеющем сумраке то, на что надеялся: толстую узловатую лозу, ползущую через карниз вверх. Он стал передвигать руки одну за другой, крест-накрест, царапая стену ногами. Карниз опять начал крошиться. Еще одно движение — и цель будет достигнута...

Карниз рухнул как раз в тот миг, когда левая рука Уртреда ухватилась за толстую, в фут толщиной, плеть. Лоза, давно и надежно вросшая в камень храма, выдержала его. Уртред закачался на ней, а карниз обвалился в ров и разбился на тысячу кусков. Собравшиеся у окна возбужденно завопили: теперь они поняли, что беглецу удалось уйти. Не теряя ни минуты, Уртред полез вниз по лозе, вонзая в нее свои железные когти, отрывая ее от замшелого камня и исторгая из нее тучи пыли. Он весь взмок от пота, но вот наконец его ноги коснулись земли. Вскарабкавшись по куче обломков, Уртред вылез из рва. Перед ним торчали почерневшие от огня руины цитадели, позади высилась ступенчатая громада пирамиды, у подножия отвесно обрывавшаяся в ров пятидесятифутовой глубины; у выбитого окна метались жрецы, наконец-то заметившие беглеца. Направо, у главных ворот, уже толпились преследователи в оранжево-красных одеждах, дико озираясь по сторонам. Эти увидели Уртреда почти сразу и помчались к нему.

Но он уже нырнул в темные, увитые плющом развалины цитадели. В ней когда-то размещались десять тысяч солдат, и она занимала почти половину вершины утеса. Уртред несся через заваленные обломками дворы, вспугивая летучих мышей, и крики погони приближались с каждым мгновением.

Он оказался перед входом в коридор, ведущим вниз; в стенах через равные промежутки были пробиты бойницы, в которые лился красный вечерний свет. Уртред бросился туда и постоял в темноте, пока погоня не пробежала мимо. Отдышавшись немного, он двинулся дальше и нашел сорванную с петель калитку, выходящую в темный, мощенный булыжником закоулок. Крики преследователей в руинах делались все слабее. Вскоре их поглотила великая тишь, упавшая на город с наступлением ночи. Теперь до Уртреда стали доходить новые звуки: странные скрипы и шорохи из подвалов цитадели. Вампиры? Он не стал задерживаться, чтобы выяснить это, и быстро вышел в калитку. В закоулок, лежащий за ней, наверное, никогда не проникало солнце. Здесь всюду рос мох и воняло гниющей растительностью.

Дойдя до его конца, Уртред посмотрел вправо и влево вдоль более широкой улицы, идущей на восток у подножия пирамиды Ре. Он совершил почти полный круг и, хотя бы на время, сбил свою погоню со следа. Уртред напряг глаза, и так уж стесненные прорезями маски, и побежал по улице. Вскоре она уперлась во внутреннюю крепостную стену и повернула вдоль нее на юго-восток. Вокруг лежал призрачный город: оплетенные плющом безглазые дома с проваленными кровлями отбрасывали темную зловещую тень. Даже здесь, на большой высоте, собирались уже пряди тумана. Уртред продолжал двигаться на юг, где еще брезжили последние отблески заката. Просвет впереди подсказывал беглецу, что он близится к краю утеса. Там, в мертвенном свете только что вставшей луны, Уртред увидел берег пруда и черные кипарисы, стоящие вокруг, как мрачные часовые.

Уртред прокрался туда, держась у стен разрушенных домов. К пруду вели железные ворота. Уртред услышал плеск и увидел бьющую над чернильной водой струю фонтана. За прудом земля обрывалась; справа над горами дотлевала огненная черта заката, с равнины поднимался туман, в котором белела костяная дорога; мерцание пирамиды черепов будто усиливалось по мере того, как сгущался мрак.

Уртред обдумал положение, в котором оказался. Скоро все люди Фарана вкупе с изменниками из храма Ре пустятся на его поиски. В числе слуг Фарана будут живые мертвецы, а он слышал, будто вампиры чуют человечью кровь на пятьдесят ярдов. Как раз на расстояние ширины пруда. Невелика защита, но выбирать не приходится: на улицах его ждет верная смерть, здесь же он может дотянуть до утра.

Уртред перелез через ворота, подобрал полы и шагнул в пруд. Ледяная стужа поднялась сперва до колен, потом до пояса. Вскоре Уртред брел уже по грудь в воде — тьма покрывала его, как шлем, и туман клубился над головой. Потом дно ушло из-под ног, и он погрузился с головой, уходя все глубже и глубже в бездонный омут. Снизу давила вода, пробивающая сквозь толщу камня из артерий широкой болотистой равнины, из ревущих горных потоков... Когда легкие Уртреда уже готовы были лопнуть, его вытолкнуло на поверхность, он вцепился перчатками в камень берега и вылез из воды, ловя ртом воздух.

Он увидел, что на самой кромке утеса. В тысяче футов под ним лежала сумрачная равнина, и блуждающие по ней голубые огни казались не больше светляков. Уртред лег на холодный камень, глядя на восходящий Эревон, созерцая небо, охваченное грандиозным амфитеатром гор, тускло-красное от храмового огня, с хищными птицами, черными на фоне зарева.

Это происходило два часа назад. Теперь Уртред молился сквозь клацающие от холода зубы за своего брата, за то, чтобы кости Рандела благополучно упокоились в огненном раю Солнца. Окончив молитвы, он стал твердить священную мантру:


О заветное семя огня,

Спаси и согрей меня.

Да не угасит ночь и зло

Святое твое тепло.


Он почти не вспоминал этих слов со времен своего Ожога в Форгхольме, но бог, видно, услышал его в час его великой нужды и зажег заветную искру в его жилах: Уртред ожил, приободрился, и желание отомстить этому городу запылало в его душе. Городу, убившему Рандела. Бог очнулся в нем от восьмилетней спячки. Он согрелся, несмотря на холод, и почувствовал, как энергия брызжет из кончиков его пальцев. Сила, которой он лишился после Ожога, возврата которой он не ожидал, но сегодня — сперва в горах, а потом на площади — его руки вновь породили огонь, впервые за все эти годы.

Откуда это? Манихей обещал, что сила Уртреда вернется, но тот, даже покидая Форгхольм, не надеялся на это. Лишь при стычке с разбойниками на перевале Уртред испытал давно забытое ощущение: неистовое пение в жилах и жар праведного гнева, чья магма льется из сердца и бьет из пальцев перед собственным неверящим взором. Он вновь обрел силу прежних дней — в точности так, как предсказал Манихей.

Уртред сидел у пруда в немом размышлении о чуде, находясь между сном и явью: ни разу со времен Ожога он не чувствовал Ре так близко. Он смотрел на восходящую луну, и на синие огни, блуждающие в тумане на болотах, и на все более частые вспышки молнии над горами.

Но холод уже брал верх над недолговечным жаром экстаза. Зубы Уртреда выбивали все более частую дробь, и он ждал, когда же придут видения, предвещающие смерть.

Как там говорили монахи? Сначала тебе мерещится всякое, потом перед тобой проходит, до боли ярко, вся твоя жизнь. И память, точно по сигналу, увлекла Уртреда к его первым воспоминаниям и в еще более ранние времена, которых он сам не помнил и лишь по рассказам монахов знал о своем странном прибытии в Форгхольмский монастырь в день еще холоднее этого, двадцать лет назад...

### ГЛАВА 11. ОЖОГ

День середины зимы двадцать лет тому назад. Форгхольмский монастырь высоко в Огненных Горах, где кончается линия, лесов и начинаются снега. Он укрыт в потаенной долине, укрытой снегами и почти невидимой в белой сумятице склонов и скал вокруг. Картину венчает исполинский вулкан, который монахи зовут Старым Отцом. С его вершины высотой в двадцать тысяч футов поднимается дым, сливаясь с окутавшими кратер облаками. Старый Отец ни разу не пробуждался на памяти живущих, но история повествует об извержениях, погребавших под пеплом всю округу на много миль. Рассказывают, будто монастырь затем и построили, чтобы умолить бога не наказывать бедных крестьян на равнине. Но если это и правда, то она давно забыта всеми, как забыт почти совсем и сам Форгхольм в своей глухой долине.

Перевалы, ведущие к монастырю, уже несколько недель были перекрыты лавинами, навалившими там снега в человеческий рост, но путник верхом на коне вдруг возник неведомо откуда на зимней белизне, точно призрак.

Он ехал не по западной дороге, ведущей к равнинам Суррении. — единственной, которой пользовались монахи и немногочисленные паломники, — но по старой северной тропе, огибающей подножие Старого Отца, уходящей куда-то к далеким Палисадам. Поначалу монах-привратник, не сводивший глаз с Сурренской дороги, не мог взять в толк, откуда взялся всадник, и лишь потом разглядел цепочку лошадиных следов, пролегших по нетронутому снегу на север.

Монах поджидал путника, готовясь обрушить на него целый град вопросов. Лицо всадника скрывал грубый шерстяной капюшон, весь заиндевелый. Виднелась лишь побеленная снегом борода да черные как уголь глаза. Что-то грозное было в этом обличье, и вопросы замерли на губах привратника. Конь нетерпеливо плясал на снегу у ворот, и монах заметил, что бока и круп скакуна покрыты кольчужной попоной, точно у рыцарских коней. К луке седла была привязана плетеная корзина. Всадник снял ее, и монах увидел, что это колыбель. Всадник вручил ее привратнику. Тот, слишком ошарашенный, чтобы отказаться, безмолвно принял увесистую корзину. В ней лежали двое младенцев, завернутые в множество одеял. Одному было несколько месяцев, другому около двух лет.

Всадник со странным, незнакомым монаху выговором назвал имена детей — Рандел и Уртред — и их родовое имя, Равенспур. Ни сам привратник, ни кто-либо из его собратьев, опрошенных им позже, никогда не слыхали о таком месте. Затем всадник, не дав монаху опомниться, повернул коня и уехал в ту сторону, откуда явился. Монах, едва не оглохший от крика младенцев, глядел ему вслед, а тот все уменьшался на снежной равнине, пока не превратился в крохотное пятнышко на склоне Старого Отца, а после и конь, и наездник пропали из виду. Если бы не колыбель у него в руках, монах мог бы подумать, что все это ему пригрезилось.

Он бросился на главный двор, созывая других монахов. Мало-помалу все они высыпали на снег, дивясь на младенцев в колыбели. В монастыре давным-давно уже не бывало таких малых детей — послушникам, которых приводили сюда, было лет по двенадцать, а то и больше. Никто толком не знал, что делать с малютками. Иные предлагали бросить их стервятникам — пищи в монастыре мало, а зима долгая. Другие возражали — мальчишки, мол, здоровые и со временем будут пасти стада и рубить дрова вместо стареющих монахов. Последняя точка зрения возобладала, хоть и с весьма незначительным перевесом.

Если всадник сколько-нибудь дорожил своими подопечными, худшего места для них он выбрать не мог. Монахи, ожесточенные своим суровым уставом и суровой средой обитания, не питали никакой нежности к детям.

Первое время Уртреда выкармливали козьим молоком, через овечью кишку, приставив к этому слепого монаха. Каким-то чудом мальчик выжил. Но от холода, побоев и вечного недоедания рос он тонким и хилым. Монахи, привыкшие нести непомерные физические лишения, ругали его за слабость и с удвоенным старанием охаживали толстыми палками, которые назывались здесь правилками. Уртред уже в раннем детстве приучился быть сильным не телом, так духом — только сильный мог обмануть стервятников, круживших над плоской кровлей монастыря в ожидании очередного покойника. В покойниках недостатка не было; каждый месяц кто-нибудь да умирал от истощения, болезней или холода. Сначала братья были неразлучны и защищали друг друга, как могли, но скоро Уртреду пришлось учится жить без брата — его отправили в траллский храм, когда ему было десять, а Уртреду восемь.

С уходом Рандела Уртред лишился единственного друга. Другие мальчики, забитые и угрюмые, рады были предать любого, лишь бы получить от монахов какие-то мелкие поблажки. Это было достойной подготовкой к будущему, ибо и взрослые монахи не превосходили благородством или уступчивостью коз, которых пасли. Словно коршуны, они кидались на малейший проблеск оживления или радости в своих юных питомцах. Многие, чтобы уйти от тягот жизни, налегали на хлебную водку под названием визег, зажигавшую огонь в их жилах. Жестокость пьяных монахов не знала границ. Не умевшие читать или позабывшие, как это делается, они перемежали уроки священного писания палочными ударами.

Жестокий быт монастыря заставил Уртреда уйти в себя. С каждым годом он становился все молчаливее и отрешеннее. Ему стали слышаться голоса, которые он принимал порой за голоса монахов. А за голосами ему чудился, едва различимый басовой гул, идущий из самых глубин монастыря, где пылал в подземелье Священный Огонь. Иногда Уртреду казалось, что это глас обитающего там бога. Подрастая, он все больше утверждался в этом мнении.

Глас обращался к нему одному из всех послушников — в этом Уртред был уверен. Мальчик слышал его везде: и в семинарии, и в усеянном камнями поле на склоне горы. Уртред решил, что должен услышать глас поближе. Это желание преследовало его даже в снах, как навязчивый зуд. Он все крепче убеждался, что глас идет из глубин земли, от Священного Огня. И вот в двенадцать лет он собрался с духом и сошел по выбитым в скале ступеням в подземелье, где камни фундамента слипались с телом горы. Гулко шлепая сандалиями по камню, он пришел наконец к большую, полную сталактитов пещеру. Прежде он бывал здесь лишь по великим праздникам. В будни это место считалось запретным, и никто не смел ходить сюда, кроме старца.

Здесь было тихо и очень темно, лишь в расщелине на дальнем конце пещеры оранжево мигал Священный Огонь. Холодный страх охватил Уртреда. Страшное это место — здесь в старину приносили в жертву Огню таких же, как он, отроков.

От бассейна, где верховный жрец совершал омовения в дни отпущения грехов, шел пар. Когда Уртред подошел поближе, ему показалось, будто и камни здесь исходят потом, а рев пламени в расселине скалы был точным подобием того звука, который слышался Уртреду все эти месяцы. Так гудит печь, дверцы которой открыты, — все другие голоса в его мозгу утихли впервые за долгое время. Жар пронизывал его, наполняя энергией, которой он никогда не испытывал прежде.

Во время уроков в классной он ни разу не чувствовал присутствия бога. Но здесь он чувствовал его, и его наполняло сияние, точно Ре склонился над ним и своим огненным лучом зажег его сердце. Уртред, сам не зная зачем, вытянул вперед руку: странный трепет пробежал по жилам, и воздух перед пальцами заколебался. А потом из пальцев брызнуло оранжевое пламя, озарив пещеру. Уртред попятился прочь от совершенного им, не менее потрясенный, чем если бы чудо сотворил кто-то другой.

Он сразу понял, что это означает: он, Уртред — заклинатель огня; пиромант. Все, что Ре создал в начале времен, содержит в себе семя огня. Но только одному или двоим в каждом поколении дано вырастить из семени цветок, вызвав огонь из земли или воздуха.

Смелость мало-помалу вернулась к нему. Он описал правой рукой широкий круг. Огненный дракон возник из перегретого воздуха и понесся по пещере, изрыгая пламя, бросая скачущие тени на каменные стены. Забыв свой страх, мальчик завопил от восторга и сознания своей силы. Дракон носился кругами, то поднимаясь, то опускаясь, его глаза светились золотом, туловище было пламенно-алым, из пасти вырывались огромные языки огня. Мальчик бегал за ним и плясал, упоенный своим могуществом.

Потом, при одной из вспышек, Уртред заметил какое-то движение на лестнице, ведущей из пещеры, — фигура в клобуке убегала по ступеням наверх. Кто-то из монахов. Как только Уртред увидел его, волшебный дракон тут же погас, оставив за собой лишь струйку дыма.

Уртреда выследили, и жизнь его с тех пор переменилась. Скоро все монахи уже знали: он Адепт, чародеи, один на целое поколение во всей Империи. Но монастырскому старцу они об этом не рассказали, завидуя дару мальчика и его могуществу, которого сами были лишены.

Старца звали Манихеем, и он тоже умел вызывать огонь из воздуха и камня, а мир теней видел так же ясно, как мир живых. Монахи почитали его; отношение же Манихея к ним оставалось неизвестным: он добровольно заточил себя в высокой башне, откуда сходил каждые несколько дней послушать всенощную и съесть скудный ужин в холодной трапезной с монахами и послушниками. В дни покаяния он пускался один к жертвенному водоему, чтобы совершить омовение. Ходили слухи, что сюда его сослали высшие храмовые власти, ибо его знания оказались чересчур глубоки для этих мелких интриганов. Всю ту неделю, когда раскрылся дар Уртреда, Манихей пробыл у себя в башне, и монахи втайне от него сговорились погубить мальчика.


День Ожога. Монастырская семинария на самом верху высокого здания. Серые тучи заволокли вершины гор, и холодный ветер врывался в окна: стекла, выбитые прошлогодними бурями, так и не были вставлены. Сорок учеников, от двенадцати и старше, дрожали, кутаясь в свои лохмотья, и от дыхания в комнате стоял густой пар. Учитель Мидиан стоял на своей каменной кафедре, некогда изваянной в виде феникса, восстающего из пепла, но надписи, сделанные сотней поколений школяров, так преобразили сказочную птицу, что она сделалась почти неузнаваемой.

Внезапно Мидиан, прервав чтение святого писания, с грохотом захлопнул переплетенный в кожу том, подняв облако пыли. Впрочем, проку от его чтения и так было немного: он едва разбирал буквы, и спасало его лишь знание священных текстов назубок — их крепко вдолбили ему в голову, когда он был в возрасте своих нынешних учеников. Мидиан принадлежал к самой подлой части монастырской братии. Его редеющие рыжие лохмы делали еще заметнее багровый нос и налитые кровью глаза. Он был пьяницей, приверженцем визега.

Ученики, как нельзя лучше знавшие его характер, боялись его как огня, что еще больше его бесило. С каждым годом своего сорокалетнего пребывания в монастыре он становился все злее. Он пользовался всякой возможностью, чтобы помучить своих учеников. Вот и теперь, утомившись от притворного чтения, он искал, на ком бы сорвать злость.

Обычные побои его уже не удовлетворяли: ему надо было унизить свою жертву, прежде чем взяться за правилку. Классная была его театром, и он, как искусный актер, держал в руках свою публику: заставляя тех, кто послабее, смеяться над кем-то из товарищей, прихотливо менял своих фаворитов — дрожащим школярам оставалось лишь гадать, на кого он набросится сегодня.

Наученные горьким опытом, они всячески избегали налитых кровью глаз Мидиана, сошедшего с кафедры. А тот, держа в скрюченной руке правилку, так и зыркал из-под тяжелых век.

Начал он, как всегда, с вполне невинного вопроса.

— У всех нас есть какие-то сильные стороны, какие-то дарования, не так ли, мальчики? — прокаркал он, обводя комнату взглядом, в котором горела неугасимая злоба пьяницы. — Всех вас, ягнятки мои, — из-за пузырящейся на губах слюны слова вырывались у него с каким-то шипением, — привел сюда бог за ваши скрытые дарования. Только время поможет выявить их: время и палка! — Он смачно хлопнул по ладони своей трехфутовой ореховой правилкой, стоя перед первым рядом деревянных парт и вращая головой, как ящерица в поисках добычи.

— Вот ты! — вскричал он внезапно, треснув палкой по грубо отесанной парте перед собой. Сидевший за ней мальчик так и подскочил, но Мидиан смотрел не на него, а на кого-то в дальнем ряду полутемного класса. — Кевар так ведь тебя зовут? — Он смотрел мимо того, к кому обращался, словно слепой.

— Д-да, — выговорил Кевар, дрожа как лиса. Он был новичком и не привык к здешним играм.

— Так скажи нам, Кевар, что такое обнаружил ваш деревенским жрец в твоей жилой оболочке, раз прислал тебя сюда?

Кенар, онемевший от ужаса, издал звук наподобие того, что производит зевающая собака. Прочие мальчишки, полагая, что сейчас гнев Мидиана обрушите на него, угодливо захихикали.

— Что-что? Я не слышу! — Мидиан поднес к уху сложенную ладонь и снова треснул палкой по крышке парты, чем исторг из Кевара новый нечленораздельный звук. — У нас тут не скотный двор, любезный, мы твоего хрюканья не разбираем... — По классу прошел смешок. — Ладно. — Мидиан, поняв, что здесь особенно позабавиться не удастся, уже выискивал новую жертву. — Выйди вон, я с тобой после разберусь.

Кевар устремился к тяжелой дубовой двери, по тяжелая рука Мидиана успела съездить его по уху.

— Ну а ты, — учитель указал на следующего в ряду, смуглого южанина, который, если бы Мидиан отличался постоянством, мог бы считаться одним из его любимчиков, — ты ведь готовишься в храмовые стражники?

Мальчик нервно глотнул и ответил:

— Да, учитель. У нас в деревне я был первым борцом...

— Первым борцом? — Мидиан закатил глаза в насмешливом восхищении, снова вызвав смех в классе. — Почему тогда, — быстрым, как у пантеры, движением он ухватил мальчишку за ухо, — почему вчера ты проиграл Халдору? — Мидиан закрутил ухо, и парень взвыл от боли. — Учись быть мужчиной, а не мышью! — Учитель повернулся на каблуках и двинулся по проходу, по-прежнему глядя куда-то вдаль. — А тебя как звать? — ткнул он палкой в низенького тощего мальчугана, пришедшего в монастырь недавно, вместе с Кеваром.

— Талдон, с позволения учителя.

— Запомни, Талдон: никакого позволения, как ты изящно выразился, ты от меня не дождешься. Итак, что ты намерен предложить этому монастырю — ведь разумом ты явно не богат? — Новые смешки.

— С позвол... то есть...

— Говори! — рявкнул Мидиан, занося палку над головой Талдона.

— Я был г-гончаром.

— Был, говоришь? Разве что-то изменилось? Ведь не позабыл же ты свое ремесло за один день? Что у тебя там? — кивнул он на грубый мешок у ног школяра.

— Г... горшок, — выдавил тот.

— Гончар, и горшок при нем! Превосходно! — саркастически проворчал Мидиан. — Ну так покажи мне этот свой горшок! — Мальчик дрожащими руками поспешил развязать мешок и достал стройный глиняный кувшин с высоким горлом, вручив его Мидиану. — Что ж, отменно, — сказал тот, вертя кувшин в руках. — Как Властелин Огня слепил этот мир на колесе своей воли, так и ты слепил эту красивую вещь. — Понянчив горшок в ладонях, словно младенца, Мидиан вдруг швырнул его на каменный пол, разбив на сто осколков. — А теперь усвой себе, Талдон: великий бог уничтожает так же легко, как и создает! Научись смирению, а потом уж хвастайся своими убогими плошками.

Но эти слова были обращены не к захныкавшему Талдону, а к тому, на кого Мидиан смотрел с самого начала, все это время, говоря будто бы с другими, монах не спускал глаз с Уртреда. И Уртред знал, что все происходящее только присказка.

Мидиан медленно шел по проходу, мерно похлопывая палкой по ладони. Школяры с обеих сторон ежились при его приближении, но их тревоги были напрасны: взор Мидиана был прикован к Уртреду. Наконец монах встал перед ним, заслонив неяркий свет из окна.

— Что до тебя, Уртред, — сказал он, обдавая мальчика своим горячим зловонным дыханием, — причина твоего появления здесь ни для кого не секрет, ведь верно? — Он оглядел класс с заговорщической ухмылкой, прежде чем вновь обратить горящий взор на свою жертву. — Ведь вы с братом — ублюдки, отродье шлюхи, так или нет? — Школяры затаили дыхание: целомудренный устав монастыря воспрещал всякое затрагивание вопросов пола. — Тебе знакомо слово «шлюха», а? — Мидиан теперь воспарил орлом, но Уртред молчал, глядя в парту. — Так скажи нам, Уртред, шлюхин ты сын или нет? — С этими словами монах поддел Уртреда палкой за подбородок, приподняв ему голову.

Уртред сдержал бы себя, если бы Мидиан этого не сделал: мальчик тысячу раз наблюдал, как Мидиан унижал других словами, которых нельзя было ни забыть, ни простить, — однако в Форгхольме они были в порядке вещей. Слова эти говорились намеренно, чтобы заставить обиженного проявить гордость, которой монахи не терпели и за которую сурово наказывали. Уртред стерпел бы насмешки однокашников, слишком трусливых, чтобы не подыгрывать Мидиану, но от этого легкого, дразнящего нажима ниже подбородка у него перед глазами вспыхнул белый свет, и рев, подобный реву пламени в Святилище, наполнил голову. Одним движением он оттолкнул палку в сторону и вскочил на ноги. Он был высок для своих лет, хотя и тонок, и Мидиан на один радостный миг попятился прочь. Испуг монаха помог Уртреду победить собственный страх. Мальчик сам смутно дивился своей отваге: этот поступок мог кончиться для него жесточайшими побоями. Но рев в ушах заглушал все: ничто не могло отвратить того, что должно было случиться.

Его собственный голос прозвучал сквозь этот рев, будто чужой, уверенно и смело.

— Ты лжешь, — произнес он, глядя прямо в налитые кровью глаза Мидиана.

— Да как ты смеешь? — прорычал тот и ударил Уртреда по лицу правилкой, но тот, предвидя это, перехватил палку левой рукой, пытаясь вырвать ее у монаха. Но многолетнее пьянство еще не настолько доконало Мидиана, чтобы он не мог справиться с двенадцатилетним мальчишкой. Выдернув палку, он взмахнул ею, как косой, — Уртред едва успел отразить удар поднятой рукой, но был отброшен назад, к своей парте.

— Ты полон гордыни, мой мальчик, — тяжело дыша, сказал Мидиан. — Гордыни, тщеславия и глубокого невежества. Так прими же по удару за каждый из своих пороков! — Монах вознес палку над головой и обрушил ее на вскинутые руки Уртреда. — Вот тебе, вот, вот! — взвизгивал он при каждом ударе. Ореховая ветка падала на прикрывающие голову руки, сгибаясь каждый раз чуть ли не вдвое. Уртред повалился на парту.

Все прочие мальчики вскочили на ноги и собрались полукругом вдоль стен класса, глядя на эту сцену со смесью ужаса и восхищения: никто до сих пор еще не осмеливался восстать против монаха, и они ждали, что же будет дальше.

Уртред пытался выбраться из-под поваленной парты, но Мидиан, отшвырнув палку, рухнул на него всем телом. Воздух с шумом вырвался из легких Уртреда.

— Ну, а это тебе как? — с брызгами слюны прошипел в ухо монах, хватая его за волосы и выворачивая ему голову. Уртреду показалось, что пол с ужасающей скоростью несется ему навстречу. Потом Уртред врезался носом в половицу, глубоко прокусив себе язык. Во рту сразу стало солоно от крови. С воем, полным боли и ярости, мальчик вцепился монаху в правое запястье. В нем вскипел гнев — бурлящая лава хлынула по жилам и излилась из пальцев.

Мидиан почуял запах горелого мяса еще до того, как ощутил боль. Пламя, бьющее из пальцев Уртреда, жгло ему кожу и воспламенило рукав рясы. Запястье точно стиснуло раскаленными клещами. Мидиан попытался вырвать руку, но Уртред теперь обрел силу двух взрослых мужчин. Мидиан завопил, и комнату наполнил смрад горящего заживо тела.

Зрители, затаив дыхание, попятились назад. Они никогда еще не видели, как корчится от боли взрослый, а этот к тому же сам всегда причинял боль другим. Уртред отшвырнул Мидиана прочь, и учитель с воем покатился по полу, стараясь уберечь обожженную руку. Но это был еще не конец: рев в голове не давал Уртреду остановиться. Сквозь слезы, хлынувшие из глаз от боли в сломанном носу, он разглядел на полу правилку, схватил ее и встал, покачиваясь. Мальчики попятились от него еще дальше, пока не уперлись в стену. Уртред постоял какой-то миг, чувствуя, как жар бурлит в его жилах. Потом от ореховой палки повалил дым, она стала обугливаться под палацами Уртреда и наконец вспыхнула, как факел.

Уртред, освещенный пляшущим пламенем, обвел взглядом школяров и яростно обрушил свой пылающий жезл на лысеющую голову учителя. Еще и еще — ученики ахали от ужаса при каждом ударе. Мидиан, простонав несколько раз, затих.

Уртред не слышал ничего. В голове у него все еще ревело, словно в печи или вблизи водопада. Он кинул факел на тело Мидиана, и ряса загорелась, но Уртред уже отвернулся.

Рев неутихающей боли и ярости не оставлял его. Сейчас Уртред сольется с ним, растворяясь в огненных недрах земли.

Мальчик скорее поплыл, чем пошел, к двери. Все казалось далеким, точно во сне. Дверь растворилась перед ним сама собой, и холодный сквозняк ворвался, в комнату, сдувая тетради с парт и трепля одежду школяров; но на Уртреде не шевельнулась ни одна складка, ни одна прядь волос.

Он выплыл в коридор и увидел тусклый свет зимнего дня, льющийся из дальнего, в глубокой нише, окна, а в этом свете Кевара, покорно ожидающего наказания. Уртред хотел заговорить с ним, сказать, что Кевару ничего не грозит; но если он и сказал что-то, то не услышал собственных слов из-за гула в голове, Он прошел мимо Кевара и стал спускаться по широкой лестнице, а день светился серо за большим южным окном, дробясь на полувыбитых стеклах.

Уртред спускался все ниже и ниже — каждый шаг длился словно вечность. Наконец он преодолел последнюю ступень, ноги охватило холодом, и пещера Священного Огня открылась перед ним. Вот и та трещина в рост человека, омытая ровным оранжевым заревом. Вокруг нее в камне были высечены священные символы Огня; от трещины, загибая вправо, шел ход в глубь пещеры. Уртред направился туда немедля. Жар ударил в него, как стена. Сквозь рев Огня он смутно слышал позади сердитые крики — монахи бежали за ним. Он знал, что должен спешить. Впереди за поворотом все ярче разгоралось оранжево-красное зарево. Он никогда еще не бывал так близко к огню, а может, и никто не бывал: сейчас он узрит бога

Уртред завернул за угол, и перед ним открылась картина Хеля: обугленные кости на раскаленной докрасна скале рассыпались в пепел под его ногами; он увидел почернелый свод пещеры и громадный язык оранжево-красного пламени.

Жар был чем-то большим, чем просто жар, — это была чистая лучевая энергия, колеблющая воздух и плавящая скалу. Уртред закрыл руками глаза. Волосы и брови вспыхнули мгновенно, как осенняя паутина. Мясо на руках лопнуло и вздулось пузырями. Он попятился назад, слыша чей-то крик и лишь смутно сознавая, что это кричит он сам, что он бежал от Огня и несется обратно в пещеру, весь охваченный пламенем. Чьи-то руки сбивали с него огонь, но забытье уже засасывало его во тьму, где боль обрушилась на него со всех сторон, точно волны па одинокую скалу посреди океана.

### ГЛАВА 12. МАНИХЕЙ

Уртред медленно вернулся к настоящему, удивившись тому, что по-прежнему сидит у Пруда Слепцов — столь ярко пережил он тот день восьмилетней давности. Ветер уже выл вовсю над утесами Тралла. Черные тучи затмили полную луну. Зубы выбивали дробь от холода, убийственного холода. Уртред знал, что должен двигаться, чтобы согреться, чтобы отогнать эти предвещающие смерть воспоминания. Но прошлое влекло к себе с головокружительной силой, и Уртред был уже не властен над своими мыслями. Непрошеные образы снова заволакивали мозг, и Уртред снова покатился назад, в дни, наставшие после Ожога...

Келья, где он провел последние восемь лет, келья форгхольмского старца на вершине башни, внезапно предстала перед ним, более реальная, чем камень, на котором он сидел, или пронизанное молниями небо. Уртред вновь увидел каменный свод, в который он смотрел со своей постели целый год после Ожога. Свет или тени на потолке, смотря по тому, улыбались или хмурились горы, представлялись Утреду более ясно, чем тучи, летящие по ночному небу над Траллом... И та жесткая деревянная кровать, с которой он не смел встать, боясь, как бы его густо смазанная жиром обугленная кожа не слезла с него, как с ящерицы. Он лежал на ней и утром, и днем, и ночью. Только глаза, которые он прикрыл тогда руками, остались целы. Боль была невыносима. Лишь какой-то стержень внутри держал его — глубоко внутри, куда не могли проникнуть ни огонь, ни боль.

Один Манихей ходил за Уртредом, оказавшимся между жизнью и смертью. Днем старец клал ему на лицо компрессы, бормоча заклинания. И когда все монахи отходили ко сну, он продолжал врачевать при свете своего одинокого фонаря, бросающего длинные тени, — этот свет был маяком в душевной пустыне Уртреда. Боль, покорная заклинаниям, на время утихала; мягкий голос Манихея уносил мальчика на зеленые поляны, на берега чистых ручьев. Но с рассветом Уртред вновь пробуждался от кошмара, где ревущий огонь пожирал человеческие черепа, и все его тело тоже пылало огнем.

Мало-помалу раны заживали. Через год Манихей, незадолго до своего ухода из Форгхольма, дал ему посмотреться в металлическое зеркальце. Старец молча положил руку на плечо Уртреду, глядящему на месиво багровых шрамов. Уртред, хотя и видел этот ужас глазами, умом не воспринимал его — он точно смотрел на демонскую маску ряженого, а не на собственное лицо: Потребовалось время, чтобы он осознал, что это лицо принадлежит ему. Тогда его охватило безумие, и монахи в своих кельях слышали холодными ночами, как он ноет, проклиная свою судьбу. Они обходили башню, одиноко светящуюся в ночи, боясь увидеть обитающего в ней получеловека-полудемона.

Уртред слишком ясно понимал, что перестал быть человеком: он пытался говорить, но сам не мог разобрать ни слова — эти звуки издавал не он, а это оскаленное чудовище, не имеющее ничего общего с живым существом, звавшимся некогда Уртредом Равенспуром. Лишь иллюзия отчуждения, уверенность в том, что он не этот урод, глядящий на него из зеркала, позволила ему прожить восемь лет после Ожога.

Монахи были избавлены от необходимости терпеть его присутствие. Он никогда не спускался с башни и за восемь лет не видел никого, кроме старца. Но даже при полнейшей недвижимости первых месяцев дух его не дремал. Дух пытался уйти от того, во что превратилось тело. Уртред погружался в себя глубже, чем когда-либо раньше, ища тайну, с помощью которой однажды вызвал из воздуха огненного дракона в пещере под монастырем.

Когда первые мучительные месяцы миновали, Манихей стал обучать его различным дисциплинам искусства пиромантии. Созидание: основа основ, умение раздуть огонь из искры, которая живет даже в неодушевленных предметах. Свет: использование огненных субстанций воздуха для освещения тьмы. Очищение: алхимическая наука получения чистых веществ из природных материалов. Защита: отработка боевых приемов «Огненный Кулак» и «Стена Огня». Заклинание духов: искусство вызывать из воздуха мифические, посвященные Ре существа вроде того огненного дракона в пещере.

Но эти науки несли Уртреду одно лишь разочарование: магия ушла, сгорела вместе с его плотью. Бог оставил его.

Огонь больше не расцветал из сожженных рук, и огненный трепет не пробегал по жилам, как он ни молился. Но старец не уступал: много месяцев подряд он провел у ложа Уртреда, шепча заклинания, а когда мальчик оправился, стал читать с ним священные тексты и магические труды из своей библиотеки, хотя сила оставила ученика, и он стал всего лишь жалким, покинутым богом калекой. Книги Манихея, украшенные множеством иллюстраций, писались во времена, когда мир был юным: краски сияли, и причудливые буквы, переливаясь красным, синим и золотым, бежали по желтому пергаменту. Но сила не возвращалась. Уртред не мог сам излечиться от своей потери — только время могло его вылечить.

Манихей слишком поздно узнал о магическом даре Уртреда. То, что позволило Уртреду вызвать дракона и сжечь Мидиана, ушло, испарилось вместе с проклятиями, которыми Уртред осыпал бога за то, что бог оставил его живым. Мальчик больше не слышал рева в ушах: телесные муки заслонили собой все. Книги были полны пустых слов: их с тем же успехом мог читать Мидиан вместо Манихея.

Но Манихей все читал и читал своим красивым, хорошо поставленным голосом, надеясь воскресить дар в своем ученике. И доверие между ними росло. Ибо Манихей не походил на оскотинившихся монахов, хоть и считался их духовным главой. И ругал себя за то, что не позаботился вовремя о мальчике, который мог бы стать — а возможно, еще и станет — его преемником.

Манихей упорствовал, несмотря на молчание, встречавшее каждый его урок и каждое заклинание, а ночью, когда его подопечный спал, спускался в свою мастерскую откуда далеко за полночь слышался стук молотка: Манихей мастерил для Уртреда маску и перчатки.

Вскоре перчатки были готовы, и старец помог Уртреду одеть их на обгорелые руки. Каждый их палец в точности подходил к култышке пальца руки. Уртред осторожно согнул и разогнул суставы, ощутив силу стальных стержней, движимых закрепленным на предплечье приводом, и его рваные губы впервые за много месяцев сложились в улыбку. Но хрупким узам, едва завязавшимся между старцем и отроком, предстояло вскоре порваться. Слухи о войне дошли и до монастыря. Здесь давно уже судачили о вызове, брошенном Иллгиллом, и об армии мертвецов, идущей на Тралл. А однажды во дворе у башни появился всадник. Уртред увидел из окна человека в оранжево-красных храмовых одеждах; его конь бил копытом по булыжнику, потный после сумасшедшей скачки по извилистой тропе к монастырю.

Путник пробыл в Форгхольме только час и ускакал обратно. После его отъезда Манихей поднялся на башню. Он взглянул на мальчика своими проникновенными серыми глазами, и несказанная печаль наполнила сердце Уртреда, понявшего без всяких слов, что Манихей уходит. Старец объяснил, что Иллгилл — его старый друг, и он должен быть рядом с бароном, когда армия Фарана подойдет к Траллу.

Два дня спустя Манихей ушел. С первым рассветом он явился в келью в башне. Уртред силился встать, но едва сумел приподняться на локтях. Старец принес с собой какую-то вещь, которую тихо положил возле кровати. Уртред взял этот предмет и тут же выронил, рассмотрев его в тусклом свете: это была маска, точная копия его изуродованного лица. Уртред снова взял ее, осторожно потрогал лакированную поверхность своего нынешнего зеркального отражения... Трепет энергии, похожий на прежний, предшествовавший явлению дракона, прошел от маски в его пальцы. Мальчик в смятении взглянул на Манихея.

— Чувствуешь? — улыбнулся тот. Уртред молча кивнул. — Тогда обращайся с ней бережно, Уртред, ведь твоя собственная сила не вернется к тебе еще много лет — тебе придется полагаться лишь на ту, которой я наделил маску.

Мальчик хотел что-то сказать, но Манихей знаком остановил его, глядя на окутанные летящими тучами горы.

— Маска — мой дар тебе; пусть странный, но все же дар. — Он перевел серые глаза на мальчика. — Уртред, я больше не вернусь сюда; тебе придется научиться жить в большом мире, ибо и ты однажды должен будешь уйти отсюда. До этого времени тебе надо будет привыкнуть к тому, как смотрят на тебя люди. Маска облегчит тебе эту задачу. Не только потому, что придаст тебе утраченную тобой силу, но и потому еще, что люди будут видеть: это только маска — и, привыкнув к ней, когда-нибудь привыкнут и к твоему настоящему лицу.

— Никогда этого не будет! — пробормотал Уртред сквозь обгорелые губы.

— Поверь мне, — печально настаивал Манихей, — настанет день, когда ты опять выйдешь в мир. Нося маску, ты получишь представление о том, как отнесется к тебе мир, когда ты наконец ее снимешь. Поняв это, ты лучше познаешь самого себя и станешь способен последовать за мной в Тралл.

— Я пойду в Тралл?

— Да, вслед за мной, — кивнул старик, — но не раньше, чем потребуешься им там — а тогда мир станет много хуже. Пройдет много лет, прежде чем мы вновь увидимся с тобой, много лет, прежде чем ты выздоровеешь телом и духом и познаешь силу маски.

Я снова смогу вызвать дракона, обрести Огненный Кулак и Палящую Руку?

— Да — и много других искусств из Книги Ре. Смотри! — Манихей указал на источенный червями стол в темном углу, где лежали три переплетенные в кожу книги разного формата и толщины. — Я оставляю тебе мои книги. Самая большая — это Книга Света. Молись по ней каждый день, молись, чтобы солнце не угасло, чтобы настал Новый Рассвет и Ре выбрался из темных подземелий.

— Я буду молиться, учитель.

— Вот книга поменьше. Изучи ее как следует. В ней рассказано обо всех видах пиромантии, известных Огню. С ее помощью ты сможешь вызвать огонь даже из ветра и льда и свести молнию с небес.

— Но ведь книга совсем маленькая!

— Суть не в словах, но в том, как толковать их. Для этого я оставляю тебе третью книгу. Я сам ее написал — это нечто вроде летописи, вроде истории этой части старой Империи. В ней ты найдешь много сведений о Тралле, о его постройке Маризианом-законодателем. О строительстве храмов Ре и Исса — обо всем. Читай ее внимательно: когда-нибудь тебе понадобятся эти знания.

Уртред не находил слов, смущенный огромностью Дара. Манихей вручал ему бесценное сокровище, кладезь знании, накопленных за целую жизнь.

Так ты больше не вернешься сюда? — выговорил наконец мальчик.

— Нет. Книги отныне принадлежат тебе.

— Но я увижу тебя вновь в Тралле?

Старик слегка улыбнулся, словно какой-то шутке, которой Уртред по молодости еще не мог понять.

— О да, увидишь, будь спокоен.

— А как я узнаю, где тебя найти?

— В свое время ты получишь весть. И помни: что бы ни случилось потом, это начало твоего странствия, а не конец.

— Ты говоришь загадками.

— Это потому, что я говорю о будущем. Прощай, и да будет с тобой Огонь. — Склонившись над Уртредом, пытающимся встать, он ласково потрепал мальчика по плечу, взмахнул своим дорожным плащом и вышел, не успел Уртред вымолвить и слова в ответ. Через несколько минут Уртред услышал, как застучали по булыжнику конские копыта, постепенно затихая вдали. И настало молчание — только ветер стонал вокруг башни. Еще несколько часов мальчик ошеломленно созерцал маску и книги, вдумываясь в слова учителя. Он смотрел так напряженно, что окружающее точно расплылось и он проник взором в самое сердце тьмы. Собственной тьмы. Он остался в башне один. Он заплакал бы, если б знал, сколько ему еще суждено прожить здесь одному, лишенному всякого общения. Но, к счастью, он не мог предвидеть тогда семи одиноких лет, ограничивших его мир стенами кельи и пустынными горами вдали.

Манихей ошибался: им больше не суждено свидеться. Старик погиб в битве за Тралл всего через несколько дней после того, как барон назначил его верховным жрецом Ре. Князь Фаран, которому не досталась голова Иллгилла, вместо нее увенчал свою пирамиду головой Манихея. Быть может, Манихей, говоря, что они еще увидятся, подразумевал эту пирамиду посреди болот? Потому-то в день прощания и улыбался столь загадочно?

Известие о гибели старца, пришедшее через несколько недель после его отъезда, посеяло панику среди форгхольмских монахов. Многие бежали, опасаясь, что мертвое войско Фарана вот-вот подойдет к воротам монастыря. Оставшиеся проводили дни в бездействии, ожидая скорого конца. Но войска Червя так и не пришли. Дни складывались в месяцы, месяцы в годы. Уртред продолжал жить один в башне покойного старца. Среди дюжины оставшихся монахов нашлись одна-две добрые души — а может, они попросту боялись мальчика, убившего Мидиана. Каждый день немного пищи и воды клалось в корзинку, которую Уртред с помощью веревки и простого ворота поднимал на башню, спрашивая себя, стоит ли трудиться ради такой малости и не лучше ли ему умереть.

Книги, оставленные Манихеем, были его единственным обществом. Первая, Книга Света, была его псалтырем: он молился и пел по ней каждый день. Книгу о пиромантии он прилежно изучил, но занятия с ней вселяли в него отчаяние — он ведь знал, что его волшебная сила ушла и от этого труда ему столько же проку, сколько слепому от книги об искусстве живописи. Но все-таки он вытвердил все пять дисциплин, навеки запечатлев в сердце и памяти все заклинания и ритуальные жесты на случай, если дар вернется к нему.

Третья книга, написанная Манихеем, была его любимой — она рассказывала ему о незнакомом мире за стенами башни, о людях и прочих созданиях, живущих на Старой Земле, о древних богах и о том, как Маризиан основал культы Исса и Ре; о минувшем золотом веке и о славе Империи вплоть до того времени пятьсот лет назад, когда император удалился от мира. Уртред узнал, как начало угасать солнце, как впервые появилась на небе темная дымка и как после стал гибнуть урожай и падать скот. Он прочел о наставшем вслед за этим расколе и понял, как дошло до битвы при Тралле, а благодаря этому начал смутно прозревать собственную роль в грядущем мире, если сила вернется к нему и он станет наследником Манихея.

Со временем в корзине с едой он стал находить записки — просьбы об исцелении или магических услугах, которые, вероятно, оказывал паломникам Манихей. Стало быть, легенда об Адепте, живущем в башне, разошлась но всем Огненным Горам — легенда о чародее из Форгхольма, наследнике Манихея. Вскоре к башне стали сходиться верующие со всей округи, надеясь исцелиться или увидеть чудо.

Уртред слышал их голоса, но никогда не спускался к ним. Он жалел этих несчастных глупцов: не слышали они, что ли, что сила покинула его, что в башне сидит не преемник Манихея, а всего лишь жалкий калека? Он держался подальше от узких окон, боясь, как бы паломники его не увидели — не увидели чудовище из башни и не впали бы в смятение и отчаяние.

Годы шли, а чудес все не случалось, и число ожидающих во дворе стало постепенно убывать; вскоре лишь двое-трое самых терпеливых остались караулить на никогда не тающем снегу. Уртред снова остался одиночестве, почти всеми забытый... до памятного дня месяц тому назад.

* * *

Уртред вернулся в мучительное настоящее, на продуваемый ветром обрыв, и поежился в студеном мраке. Нет, так нельзя: грезя о прошлом, он долго не протянет — тепло медленно уходило из тела. Он встал и начел бить себя руками по бокам. Но память, несмотря на это, упорно тянула его в прошлое, когда, сорок дней назад, из Тралла прибыл гонец.

Уртред ничего не слышал о своем брате почти двенадцать лет. Он не знал, погиб ли Рандел в битве за Тралл, и не знал, слышал ли брат об Ожоге. Письмо, поднятое наверх вместе с едой, привело Уртреда в смятение, и он впервые за много-много месяцев испытал радость. Каждое слово этого письма накрепко врезалось в его память:


Дорогой брат.

Ты не раз, наверное, за долгие годы нашей разлуки думал, что я забыл тебя. Это не так. Я много слышал о тебе от старца Манихея перед его смертью и от некоторых других своих друзей, побывавших в Форгхольме. Сердцем я был с тобой, хотя не мог ни написать, ни приехать к тебе. Здесь, в Тралле, властвует Червь, и посылать подобные письма небезопасно. Я и теперь это делаю лишь по той причине, что ты нужен мне безотлагательно. Манихей сказал мне перед смертью, что ты придешь, если я напишу. И велел мне сделать это, когда придет время.

Дорогой брат, время пришло. У нас в городе происходят события, о которых я не могу написать в письме, но ты сам все поймешь, когда придешь сюда.

Будь осторожен в пути, ибо Червь ненавидит форгхольмских монахов. Когда придешь в храм, назовись Герольдом — я или мои друзья найдем тебя.

А до того часа да ускорит Ре твое странствие.

Рандел.


Итак, Манихей был прав — Уртред все-таки отправится в Тралл. Юноша укрепил свое сердце, готовясь к встрече с внешним миром впервые за восемь лет. Весь день он размышлял, глядя на летящие облака, на снежную шапку Старого Отца, на хилые сосны, вцепившиеся в каменную осыпь, и знакомые серые строения монастыря далеко внизу. Настало время покинуть свою тюрьму и выйти навстречу судьбе.

Он встал на рассвете и спустился по пыльной лестнице на подгибающихся ногах, хотя значительно окреп за эти годы. К его удивлению, товарищи его детства — Кевар, Талдон и несколько других, ставшие теперь взрослыми, — уже ждали снаружи, когда дубовая дверь со стоном повернулась на своих ржавых петлях: им откуда-то стало известно, что он уходит. Впервые за восемь лет он вышел из сумрака на свет дня. Но если он и питал какие-то светлые надежды, то крики ужаса, которыми разразились монахи, быстро развеяли их, напомнив ему, что он носит на лице маску Манихея. Все попятились от него прочь, забыв отдать ему прощальные подарки, которые принесли.

Уртред хотел сказать им что-нибудь. Помнит ли Кевар, как стоял в тот далекий день в коридоре? Вернулся ли Талдон к гончарному кругу? Он хотел как-то сблизиться с ними, но нужные слова не приходили. Как объяснить им, что он человек, несмотря на маску? И он молча прошел мимо них в ворота, те самые, в которые его внесли двадцать лет назад.

Уходя, он ни разу не оглянулся.


Напрасно он не ушел из Форгхольма в тот же день, как получил письмо. Даже однодневное промедление оказалось роковым: брат погиб, а он сам чудом ушел от погони и вот теперь, сидит на студеном ветру у пруда, медленно умирая от холода. Все члены уже словно лед. Скоро начнутся видения — такие бывают в День Розги у монахов, проведших весь день на снегу.

Нет, не суждено ему исцелить язвы мира. Брата и Манихея больше нет, а с ними погибло и дело, которому, по их замыслу, он должен был послужить. Будь они даже живы, как он мог бы оправдать их чаяния, памятуя о восьми годах в башне? Он отвык от общения с людьми, даже если предположить, что кто-то сможет вынести вид его лица. Он не вождь по натуре. Он — человек, который заглянул слишком далеко, за пределы ставшего бесполезным тела. Его руки превратились в обгорелые клешни, которые действуют лишь благодаря перчаткам Манихея, грудь и торс состоят из сплошных рубцов. Годы страданий и лишений отняли у него всякую радость и надежду. А взамен — взамен эти семь лет, проведенных над книгами Манихея, унесли его за пределы плоти, за грань темной земли, на поиски огня, некогда горевшего в его жилах, а ныне обретенного лишь благодаря завещанной ему учителем маске.

Духовные борения, молитва, сомнения и умственные труды поглотили всю его жизнь. Соблазны, столь опасные для других, для него ничего не значили — он презирал их изначально.

И все же во тьме этой студеной ночи брезжил одинокий луч надежды. Сегодня, сперва в горах, а потом на площади, когда пламя вновь запело в его жилах и расцвело из его рук, он познал силу маски. Или это его собственная сила вернулась к нему? Только Манихей мог бы ответить на этот вопрос. Как бы там ни было, в этом возвращении былого дара чувствовалась рука Ре: бог не оставил его во тьме навеки. Быть может, Уртред еще исцелится духом.

Но не слишком ли поздно пришло исцеление? На несколько кратких часов Уртреда словно подхватило ураганом. Он убил упыря, отомстил за смерть брата. А теперь ему некуда идти, и его ждет неизбежный конец.

Он обернулся к северу: низкие черные тучи затянули половину лунного неба над храмами и цитаделью, неотвратимо надвигаясь на Тралл. Уртред ждал молнии — той самой, которую мог бы когда-нибудь свести с небес по обещанию Манихея. Пусть она ударит в край обрыва, где он стоит, и покончит со всем разом.

### ГЛАВА 13. ВИДЕНИЕ

Гроза приближалась: промежутки между молнией и громом делались все короче. Ветер рвал туман на болотах в причудливые клочья, и они подымались над обрывом, славно призрачные драконы древних времен. Их полет сопровождался музыкой, не менее древней: ветер, точно в муках, выл над водой и меж кипарисов. Вот деревья согнулись в дугу, и буря накрыла Уртреда. Белый зигзаг ударил в землю, высветив на миг каждое зерно в камне. И тут же грянул гром, будто бы поколебав парапет под ногами.

Еще вспышка, прямо над головой — но двузубец молнии ушел на равнину, с треском ударив в верхушку пирамиды черепов. Полуослепший Уртред закрыл глаза, ожидая грома.

Но грома не последовало.

Вокруг вдруг настала полная тишь. Холод прошел по спине Уртреда. Он осторожно приоткрыл глаза, глядя в сторону, куда ударила молния. Там произошла какая-то перемена. Тьма на болотах словно пульсировала энергией, еще более черной, чем ночь, словно рябь шла по пруду. Пирамида черепов зажглась нездешним белым светом, идущим точно из самой ее сердцевины. Источник света на глазах Уртреда переместился к вершине, и она вспыхнула, точно смоляной факел. Воздух вокруг задрожал, будто нечто стремилось обрести форму — некий зародыш света, пробивающий скорлупу тьмы. Летучее, сияющее эфирное тело освободилось наконец и медленно поплыло вверх, к городу.

Звуки вернулись, а с ними пришел дождь — такой сильный, будто железные прутья лупили с неба. Одежда Уртреда и лицо под маской промокли мгновенно, и над прудом, в который ливень бил что есть мочи, вместо тумана поднялся пар. В нескольких ярдах ничего не стало видно; равнина пропала из глаз, а с ней и белая фигура.

Но Уртред знал, что она движется к нему. Холодная струя леденила затылок, но то был не дождь, а страх.

Потом он увидел ее.

Белая фигура плыла к нему сквозь ливень, обретая очертания человека, идущего сквозь тьму над болотами, преодолевающего черную пустоту, — он излучал свет, и края его колебались при каждом импульсе энергии, исходящем из его середины. Уртред смотрел, как он приближается, и члены его коченели, замораживая недавно обретенное волшебное тепло. Идущий по воздуху приближался неуклонно, белый свет бил из его глазниц — и наконец застыл в воздухе над прудом. Уртред теперь разглядел, кто это, и его страх стал еще сильнее.

Дождь лил без передышки, и холодный покой вдруг объял душу Уртреда, ибо в сиянии он различил черты и сгорбленную фигуру Манихея, давно умершего старца Форгхольмского монастыря, — старик был точно такой же, как при жизни. Уртред слышал много историй о беспокойных духах, приходящих из Страны Теней, где они ждут второго пришествия Ре, но никогда не думал, что и ему доведется увидеть такого, да еще точь-в-точь похожего на покойного учителя.

Белый свет, льющийся из глаз старца, завораживал Уртреда, и он стоял, точно окаменелый, а дух между тем подошел к нему на расстояние вытянутой руки.

Все нутро Уртреда оледенело. Теперь он умрет — так же верно, как если бы та молния поразила его. Но тут другое чувство нахлынуло на него — отчаянная дерзость, отвага, утраченная им много лет назад. Чего бояться? Разве Манихей не обещал, что они встретятся? Вот учитель и пришел к нему, пусть и не в былой телесной оболочке. И все же Уртред невольно пятился от белого сияния, словно боясь, что оно вберет в себя весь огонь его души, оставив лишь бесчувственную шелуху.

Манихей, словно чувствуя его страх, поднял руки в павлиньих переливах своего ореола. Грустная улыбка появилась у него на лице, и Уртред впервые за семь лет услышал голос своего учителя:

— Видишь, Уртред, я призвал себе на помощь молнию и огонь, как обещал тебе, помнишь? — Голос, как и у живого Манихея, был ласков, но звучал глухо, будто старец говорил сквозь тяжелую дверь. Однако Уртред ясно слышал каждое слово, и этот голос оживил в его памяти все, что сказал ему учитель в то прощальное утро. Уртред изучил все заклинания, как завещал ему Манихей, и знал слова, которыми можно вызвать огонь и молнию, но слов, вызывающих с того света мертвых, он не знал. Только сам Манихей мог вызвать молнию и явиться вместе с ней.

— Учитель... — склоня голову, начал Уртред. Но Манихей снова вскинул свою сияющую руку, останавливая его.

— Нет нужды рассказывать, Уртред: мир — это лишь материя и тень, ничего более. Я был среди теней и все эти семь лет следил за тобой: я знаю все.

— Зачем тогда ты пришел? — с трудом выговорил Уртред через застывшие губы. Снова улыбка:

— Так ты забыл мое обещание встретиться с тобой еще раз? Жизнь коротка, Уртред, но кровные клятвы живут долго: торжественное обещание, данное человеком, может вернуть его даже из Страны Теней, хотя бы ему пришлось ради этого взять себе крылья грозы!

Уртред, точно под действием невидимой силы, преклонил колени на залитых дождем камнях, дрожа всем телом.

— Я ничего не забыл, учитель, но я сомневаюсь.

— Сомнение объяснимо, Уртред: мы каждый день видим, как правоверные отпадают от нас и переходят к Иссу. Ты же всегда подвергал сомнению даже то, что, казалось бы, ясно как день, — потому-то я и выбрал тебя, потому и обещал однажды к тебе вернуться. — Горящие серые глаза проникали в темные провалы Уртредовой маски. — Все было предопределено заранее, Уртред: твое путешествие, твой брат, Вараш... Однако времени мало: моей энергии мне хватит лишь на несколько минут, а после я уйду опять.

— Ты знал обо всем этом заранее?

— Знал, я предвидел свою смерть и смерть тысяч других людей, разорение Тралла, переход власти от Ре к Иссу, предвидел то, что ожидает тебя, поэтому я и пришел. — Глаза закрылись, пригасив свет, и Уртред, набравшись смелости, взглянул на Манихея еще раз. В приглушенном свете он ясно увидел морщины на лице старца, словно вычерченные горящим внутри огнем. — Времени мало, и мне приходится быть кратким. Гроза не длится долго даже в этом окутанном мраком городе. Это, — показал он на свой светящийся ореол, — слишком заметно; только гроза и способна скрыть нас. Уртред, мы не встретимся больше, пока не настанет Второй Рассвет и Ре не вернется, чтобы исцелить мир. — Видение помолчало, словно черпая силы из какого-то далекого источника. — Ты станешь таким же, каким был я, Уртред, и поймешь тогда все, что теперь для тебя тайна; ты станешь по-человечески терпим к тому, что сейчас ненавидишь; ты научишься видеть огонь в каждой душе и уважать его... Ты чуть не сгорел когда-то лишь потому, что недостаточно уважал себя...

— Нет, это был священный акт! — возразил Уртред.

— Почему тогда твоя сила покинула тебя? Почему все эти годы ты твердил магические заклинания, но самой магией не владел?

— Но, учитель, нынче магия вернулась ко мне... — начал Уртред, однако Манихей вновь прервал его знаком сияющей руки.

— Да, вернулась, но каким образом? Помни, Уртред, твоя собственная сила не вернется к тебе, покуда ты носишь маску. Загляни себе в душу, Уртред, вспомни последние пустые годы, вспомни свое отчаяние, свое одиночество, свою гордыню, толкавшую тебя почитать себя выше всех, кто когда-либо ползал по этой земле под лучами Ре.

И, словно по волшебству, вся жизнь Уртреда в башне прошла перед ним — подобно пустыне, она простиралась от дня Ожога до этого самого мгновения; годы, в которые ни единого человеческого поступка или слова не проникло в его душу и не зажгло в ней того живого, дышащего огня, что некогда озарял все дни Уртреда. Он впервые признался себе в том, что знал все это время: Ожог не вознес его, не сделал лучше; рев, шедший из недр монастыря, был не голосом бога, а воплем неуемной ярости, едва не сгубившей Уртреда, а вот этот человек его спас. Манихей продолжал мягко, но с ясно различимым упреком:

— В свои детские годы ты ханжески судил о том, что свято, а что нет. Скажи, где твой огонь, твоя сила? Не твои ли тщеславие и ярость задули его? Вот и сегодня ты убил человека, послав его душу в Хель. Но нынче день поворота, день преображения. Хорошо, что ты пришел сюда, к пруду — огонь и вода способны очистить тебя, выплавив золото из руды.

Уртред склонил голову, не в силах созерцать сияющий лик.

— Вараш убил моего брата — я не мог оставить его преступление безнаказанным...

— Люди совершают немало преступлений ради так называемого правого дела, но праведных преступлении не бывает. Вараша следовало предоставить высшей справедливости, оставить небесам определить его жребий!

— Но ведь ты сам воевал, учитель, против Червя, против Исса. Я делал лишь то, что внушил мне Ре...

— Тебе еще многому предстоит научиться. Книга Света ничему не научила тебя, ибо тебе недоставало внутреннего света, чтобы понять ее. Ре живет далеко, на солнце — нам дано постичь бога лишь через его тень, через отраженный огонь в наших душах. Мы не можем надеяться ни уподобиться ему, ни охватить умом его промысел, ибо Ре далек от нас. Только священные птицы, что носят ему наши кости, знают его — как можем узнать его мы, не умеющие летать?

Мощный трезубец молнии снова ударил в землю, и снова за этим не последовало грома — лишь мириады пчел словно жужжали в голове Уртреда. Старец заговорил снова, перекрывая жужжание:

— Загляни в свое сердце, Уртред, и там ты прочтешь свою судьбу. Первую ступень ты уже миновал.

— Первую ступень?

— Твоя гордыня уже сожжена, твой гнев уничтожился; разве ты не сожалеешь теперь о смерти Вараша?

Уртред вспомнил младенческое личико мертвого старика, такое слабое и сокрушенное, и на сердце лег чугунный груз. Мщение — дело богов, а не смертных.

— Это лишь первая ступень, — продолжал Манихей. — Этой ночью ты еще немало узнаешь о себе и будешь немало удивлен. И в конце концов, быть может, поймешь, кто ты, но пока это скрыто в отдаленном месте.

— Что же это за место? — озадаченно спросил Уртред. — Мне неведомо, откуда я взялся и кто мои родители.

— Пока тебе и не нужно этого знать. Но я скажу тебе, где это место.

— Где же?

Манихей указал рукой сквозь пелену дождя на север, на далекие невидимые Палисады.

— В Полунощной Чуди? — смутился Уртред: ни одна человеческая нога не ступала в тот край с тех пор, а десять тысяч дет назад его покинули боги.

— Да, — кивнул Манихей, — в Чуди тебе откроется, откуда ты родом и каково твое предназначение. Ныне начинается твое великое странствие, но нить твоей жизни быстро прервется, если ты не покинешь город, а для этого тебе понадобятся друзья.

— Друзья? Я знаю, что бывает с друзьями Огня: сперва колодки, потом приходит ночь... И вновь Манихей вскинул светящуюся руку.

— Времени мало; сама судьба привела тебя сюда в этот день. Последние Братья Жертвенника уходят из города этой ночью, оставляя проклятый богами Тралл на волю рока. Ты найдешь их и уйдешь вместе с ними.

— Но где мне искать их?

— Пока что они рассеяны, но в полночь сойдутся вместе, и ты будешь с ними.

— Но как? По улицам рыщут вампиры.

— Молния слепит им глаза. И разве ты не ощутил, что маска вернула тебе силу? Ступай обратно в город, иди к Большой Дыре, что на Площади Скорби — видишь, молния показывает тебе дорогу? — Грозовой разряд осветил утесы по правую руку от Уртреда, и он увидел у подножия скал мрачный, темный проем, похожий отсюда на вход в подземное царство Исса.

— Рядом с Дырой дом, — продолжал Манихей, — он принадлежит роду Дюрианов, хотя сильно разрушен. Там ты найдешь друзей; скажи им, чей ты брат, и скажи, что ты знаешь Светоносца; они примут тебя и проводят в безопасное место.

— Но кто этот Светоносец?

— Ради него Рандел и вызвал тебя сюда. Кто Светоносец — откроется тебе этой ночью. Этот человек изгонит мрак из мира, но произойдет это лишь после множества приключений и после обретения магических знаний, давно утраченных людьми. Но ты должен сам раскрыть, кто такой Светоносец, — иначе ты не поверишь в его подлинность и не сможешь помочь его делу.

— Ты говоришь так, будто я имею какое-то влияние на ход событий.

— В этом твоя судьба; не изменяй ей... Я должен проститься с тобой, ибо гроза проходит. Больше нам не придется говорить до самого конца времен, и лишь один-единственный раз я еще сослужу тебе службу. Не забывай о горе, постигшем мир, ибо это тебе предстоит избавить от него все живое.

— О каком горе ты говоришь? Об угасании солнца?

— Солнце начало угасать, когда боги покинули землю и северное волшебство пало на нас, как проклятие. Не забывай, что принес его нам Маризиан.

— Но он дал нам законы: Книги Света и Червя!

— Да, и построил этот город, и основал оба храма. Он воздвиг эти утесы из расплавленного камня с помощью гигантов и левиафанов, и свел огонь с небес, чтобы сокрушить своих врагов. Но Маризиан владел и куда более мощным оружием — тем, что он похитил в городе на Далеком севере.

— Что это за город, учитель?

— Город называется Искьярд, но не ищи его на карте: Маризиан выпустил на волю злые силы, убившие всех жителей города и сровнявшие Искьярд с землей. Его руины лежат вдали от человеческих глаз, позабытые всеми.

— Что же Маризиан принес с собой? Что обрекло нас на гибель?

Горящие глаза старца гасли — энергия покидала его.

— Три вещи: волшебный меч, бронзовое идолище и то самое, из-за чего я попал в Страну Теней вместо огненного рая Ре: Теневой Жезл.

— Жезл? Что за жезл?

— Он открывает проход между мирами Света и Тени. Мир, где ты живешь, — это мир Света, хотя солнце и умирает. В мире Теней все противоположно ему. Там обретаются наши темные половины, наши Двойники. Чем добродетельнее человек в этом мире, тем страшнее его теневой образ. Святые не знают покоя, Уртред, ибо они видят зло, существующее по ту сторону.

— Скажи мне, как найти этот Жезл: я сниму с тебя проклятие!

— Поздно, — с печальной улыбкой сказал Манихей. — Но поспешим — гроза кончается. Я должен рассказать тебе историю Жезла. Когда боги покинули мир в своих огненных колесницах, Маризиан присвоил себе их наследие, а вкупе с ним и то проклятие, что они схоронили под землей. Наш мир был тесен для него — он последовал бы за богами, но они унесли свое волшебство к звездам, и пришлось ему довольствоваться тем, что осталось после них.

— Ну а Жезл?

— Слушай: пять тысяч лет назад Маризиан покинул злосчастный город Искьярд и бежал на юг, преследуемый демонами и существами, живущими близ Сияющей Равнины. Добравшись наконец сюда, он построил эту крепость — неприступную крепость; даже машины гигантов и за год не сокрушили бы Тралл, ибо строил город тоже гигант по имени Адаманстор. И Маризиан процветал, забыв о проклятии, которое навлек на мир: ведь это Жезл в его руках положил начало угасанию Ре, хотя проявилось это лишь через несколько последующих тысячелетий. Маризиан прожил двести лет и умер, и Жезл был похоронен вместе с ним, вон там! — Манихей указал светящимся пальцем на юго-запад, и молния ударила в той стороне, на миг высветив городскую стену и гробницы Города Мертвых. Над всеми ними возвышалась ступенчатая пирамида, примыкающая к стене.

— Вот она, гробница Маризиана! Иллгилл исследовал ее и нашел там древние, малопонятные рукописи. Много дней барон работал в подземных лабиринтах, где Маризиан в седую старину схоронил свои тайны. Много помощников Иллгилла сложили там головы, но барон добился-таки своего — он извлек Жезл из гробницы. Однако он не умел им пользоваться — для этого ему понадобился я.

— И ты заставил Жезл работать?

— Да, я вызвал тень в этот гибнущий мир и за это был проклят.

— А нельзя ли эту тень убить?

— Тогда погибнет и ее материальный двойник. Ты должен найти Жезл: только с его помощью можно вернуть тень обратно в ее мир.

— Но где мне искать эту тень и Жезл?

— С тенью ты встретишься этой же ночью. Жезл же находится на дальнем севере, за Палисадом.

— За это ты проклят?

Да — и заслуженно: я вызвал душу из небытия, тропы Теней — лишь моя любовь к Иллгиллу завила меня пойти на это. Из-за меня усугубились страдания мира ибо среди нас ходит чудовище — оно носит человеческий облик, но принадлежит к тому нашествию теней, что началось много веков назад в том далеком городе, откуда пришел Маризиан. Оно станет твоим злейшим врагом, Уртред, а ты между тем будешь считать его своим лучшим другом. Я не вправе сказать тебе больше: такова наложенная на меня кара небес. Только власть смерти позволила мне вернуться, чтобы предостеречь тебя. Исправь то, что я сотворил: ты сам поймешь как. — Манихей ласково улыбнулся. — Будь терпелив — ты исцелишься. Помни, что я еще раз приду к тебе на помощь, но этот раз будет последним. А теперь мне пора вернуться в Долину Теней.

Призрак начал бледнеть, и Уртред в отчаянии простер руки, чтобы удержать его, но встретил только воздух, видение же растаяло, как туман. Уртред дико огляделся. Ничего, лишь рябой от дождя пруд да последние блики молнии над черным монолитом города.

Слова Манихея отдавались эхом в голове. Уртред, погруженный в транс, оставался коленопреклоненным на мокром камне, спрашивая себя, не холод ли внушил ему это видение и не предвещает ли оно его собственную смерть.

Снова вспыхнула молния — и снова он увидел далеко внизу темный проем: Манихей назвал его Большой Дырой. Около виднелись развалины особняков знати. Где-то там находится дом, в который послал его Манихей. Это недалеко, но пойти туда — значит вновь подвергнуть себя опасности.

А здесь, у пруда, он мог бы в сохранности дотянуть до рассвета. Ну а потом? Город стерегут живые наемники Фарана. Днем они найдут Уртреда, даже если вампиры доберутся до него раньше. Ему нужны друзья, чтобы покинуть город. Благодаря Манихею у него появилась цель и трепет энергии вновь пробежал по жилам.

Уртред отбросил сомнения: он был убежден, что не грезил наяву. Учитель взаправду явился ему, чтобы вновь указать ему путь, как когда-то в Форгхольме. Более того, учитель обещал еще раз помочь ему.

С благословения Ре Уртред переживет эту ночь и выяснит, что крылось за словами призрака.

Не раздумывая больше, Уртред погрузился в холодные воды пруда и побрел обратно в город.

### ГЛАВА 14. ЗУБ ДРАКОНА

Гроза застала Джайала на узком карнизе здания, выходящего на храмовую площадь.

Подъем на гребень стены, окружающей цитадель, занял у него всего несколько минут. Джайал медленно продвигался в тумане, который теперь заволок город почти полностью, прыгая с крыши на крышу над темными переулками и едва различая улицы под собой. Опорой ему служил плющ, плотно обвивавший дома, да старинные статуи, украшавшие почти каждую крышу: горгоны, василиски, огнедышащие драконы — все они поочередно спасали его, когда он оскальзывался на мокрой черепице.

Но потом молния пронзила белую мглу, и над равниной прокатился гром, идущий с севера. Джайал застыл на карнизе, прижавшись спиной к стене, глядя в глубокий провал у себя под ногами, — тут ослепительная вспышка осветила храмовую площадь, и он на долю мгновения увидел вампиров, столпившихся у колодок и прикрывших руками глаза, — а после мрак сомкнулся снова.

Джайал еще стоял, прилипнув к стене, когда дождь обрушился на площадь, выбивая бешеную дробь на его плаще. Джайал мигом промок до нитки. Он вертел головой стараясь уберечь от воды глаза, и отчаянно цеплялся за стену, в который раз за последние полчаса проклиная себя за беспечность: возвращение в город было опасно само по себе, а уж это путешествие по крышам почти равнялось самоубийству. Несколько раз он чуть не погиб, а дождь сделает камни и черепицу еще опаснее.

Снова вспыхнула молния — и он увидел цель своего пути. Рядом с высокой стеной, окружающей храм Исса, отходила вбок мощеная улица, и за храмовой пирамидой мелькнула на миг остроконечная скала, торчащая, словно клык, из утеса. Это и был Шпиль.

Джайал хорошо его помнил. Даже и семь лет назад Шпиль пользовался дурной славой. Эта полая, как соты, башня, недостижимая со стороны города, давала приют всякому отребью со времен основания Тралла, а на ее вершине, как говорили, было приковано некое существо, которое никто никогда не видел, по чьи крики раздавались над городом по ночам, когда Джайал был ребенком. Его нянька всякий раз делала знак Ре, слыша этот скорбный клекот, ибо существо со Шпиля считалось вестником смерти.

Молния раз за разом била рядом со Шпилем и храмовыми пирамидами. В просвете между домами Джайал видел простор призрачно-белой равнины — и снова все гасло. Он поднял глаза, заливаемые дождем, и тут новый зигзаг ударил в плоскую кровлю храма Ре. Это определило решение Джайала: внизу будет безопаснее. Он двинулся по карнизу к выбитому окну.

Влезши в проем, он сразу ощутил запах гнилья и плесени. Молния осветила пустую спальню с четырьмя столбиками кровати в лохмотьях истлевших занавесей. На ней высился холмик, похожий на спящую фигуру, запеленутую в кокон простыней и паутины. Джайал не стал любопытствовать, что это такое, и быстро прошел в другую комнату, заваленную поломанной мебелью и упавшими драпировками, где гнездились тысячи мышей, судя по кучам помета на озаряемом молнией полу. Повсюду висели полотнища паутины. Видно было, что здесь долго не ступала ничья нога. Но все-таки следовало быть осторожным: вампиры сбежали с площади и могли укрыться в домах вокруг.

Джайал достал меч из ножен, и комнату залил феерический зеленый свет: такой бывает вода в глубоком пруду, когда летнее солнце пронизывает его до самых потаенных глубин; свет играл волнами на стенах и потолке, а сам клинок пылал белым огнем, размывающим его очертания, — казалось, будто это сгусток энергии, а не предмет из твердого вещества. Только одно выделялось в этом белом сиянии: печать в виде полумесяца, вытравленная в металле посередине клинка. Черный на белом знак Старой Луны, враждебный сторонникам Исса, ибо луна управляет их кровавыми возлияниями.

Зуб Дракона. Отец заставил Джайала объехать полмира, чтобы найти этот меч. Сколько смертей повлекли за собой эти поиски и сколько смертей еще предстоит. Выкованный в старину из железного зуба чешуйчатого скакуна богов, насыщенный магией Маризиана-чародея, на века потерянный для жителей Империи. Джайал нашел его в башне колдуна на болотистом побережье Хангар Паранга, исполнив наказ своего отца. Но этому предшествовали шесть долгих лет сомнений и проволочек, годы в которые Джайал не всегда был уверен в своем рассудке. Теперь свет, идущий от меча, вселял в него мужество.

Джайал шел по темному дому, освещая мечом дорогу. Пыльная лестница перед ним уходила, изгибаясь, вниз, во тьму. Под ней послышался какой-то шорох и стон, и в свете клинка мелькнула пересекающая сени фигура. Она шмыгнула прочь от света и пропала. Удвоив осторожность, Джайал дошел до выломанной парадной двери дома, выходившей в переулок, темный от нависших крыш. Дождь потоком струился по сточной канаве посреди мостовой, и все было тихо.

Джайал набрал в грудь воздуха и вышел в переулок. Через несколько шагов он будет на площади, а там мигом доберется до улицы, ведущей к Шпилю, и окажется в безопасности. Он поспешно зашагал под проливным дождем, скользя сапогами по мокрому булыжнику. Впереди уже виднелся выход на храмовую площадь, озаренный красным заревом; Джайал ускорил шаг.

И тут сбоку кто-то выскочил наперерез ему, прямо на свет меча. Мелькнул темный плащ, распростертый, как крылья летучей мыши, бледное изможденное лицо, длинные белые зубы, подбородок, окрашенный кровью. Джайал, не успев остановиться, врезался плечом в грудь вампира, сбив его с ног, и сам от толчка повалился на колени. Упырь пытался ухватить его за ноги. Джайал махнул мечом назад, описав великолепную сверкающую дугу, и клинок с едва заметным усилием рассек ключицу вампира. Легкое шипение сопровождало проход раскаленного добела металла сквозь сырой плащ, кожу и кость.

Вампир судорожно дернулся — его разрубленная у плеча рука дымилась в месте удара. Живого такой удар убил бы, но вампир не перестал пожирать глазами Джайала. У молодого человека закружилась голова, точно эти глаза медленно втягивали его в себя.

На какой-то роковой миг он пожалел вампира за рану, которую ему нанес. Потом изо всех сил заморгал, борясь с дурманом, отступил назад и обрушил меч на голову врага. Голова треснула, как сухой орех.

Джайал, не дожидаясь возможного появления других вампиров, повернулся на каблуках и помчался к площади. С обеих сторон высились мрачные, с запертыми воротами храмы, едва видные сквозь завесу дождя. Пробежав по булыжнику, он вдруг оказался у входа в переулок по ту сторону площади. Вокруг сомкнулся мрак, в котором Зуб Дракона бросал длинные пляшущие тени. Миновав долгий ряд развалин, Джайал остановился перед местом, к которому шел.

За темным провалом торчала скала, поднимаясь на двести футов вверх — выше даже, чем храмовые пирамиды. Ее зубчатая вершина терялась в струях дождя, но по нижней части Шпиля было видно, что люди обитают в нем уже несколько столетий. Через провал на разной высоте перекидывались мосты, соединяя Шпиль с выступами на утесе. Некоторые совсем обветшали, но тот, перед которым стоял Джайал, выглядел довольно прочным. Его каменная дуга вела через пропасть к источенной червями дубовой двери с заржавленным железным кольцом и глазком. Далеко внизу при вспышках молний блестели мокрые крыши Нижнего Города.

Но Джайал, вместо того чтобы перебежать через мост, оставив за собой полные вампиров улицы, медлил — недоброе предчувствие одолевало его. Быть может, впереди еще опаснее, чем позади. Внутри располагается стража Фарана, набранная, несомненно, из наемников и городского отребья. Вряд ли его там ждет теплый прием. Вероятность быть узнанным гораздо больше. Там могут быть люди, которые его знали, а теперь перешли на службу к былому врагу.

Ну что ж, приходилось идти на риск. Нужно же ему узнать, где Таласса. Быть может, она уже семь лет как мертва — значит, так тому и быть. Он оплачет ее после, когда выполнит отцовский наказ. Но ближайшие часы он посвятит долгу перед своей невестой.

Да и кто узнает его через семь-то лет? Он оброс лохматой бородой, а семь лет назад был безусым юнцом. Вокруг глаз легла сеть усталости и забот, над верхней губой появился шрам. Просторный плащ паломника хорошо укрывает его, а лицо прячет низко надвинутый капюшон.

Оглянувшись для верности, Джайал перешел через мост, взялся за ржавое кольцо и несколько раз что есть мочи ударил им в дверь. Потом стал ждать, затаив дыхание. Несколько мгновений, показавшихся ему месяцами, никто не отвечал. Он постучал снова, с беспокойством оглядываясь, не покажутся ли упыри, но молния, то и дело сверкающая над городом, должно быть, распугала их.

Наконец, к облегчению Джайала, под дверью показался свет факела. Вспомнив про меч, Джайал поспешно вернул его в ножны и спрятал под плащом. Человек сварливо произнес:

Стук-постук! — Послышались тяжелые шаги, тот же голос выругался, потом окошко в двери открылось со ржавым скрежетом, и в нем показался налитый кровью глаз. — Это что еще за черт?

— Я пришел издалека, — быстро ответил Джайал, — во имя всего, что для тебя свято, впусти меня! Человек за дверью разразился хохотом.

— Во имя того, что свято? Для меня это золото, шлюхи и выпивка, так что убирайся откуда пришел, потому как при тебе ничего такого не видно.

— У меня есть золото, — чересчур, пожалуй, поспешно выпалил Джайал— ведь из-за алчности Скерриба у него остался всего один золотой. Обладатель красного глаза презрительно хмыкнул:

— Да ведь ты ж паломник?

— Да, клянусь Иссом! И нуждаюсь в убежище!

— А я думал, все ваши только и ждут, чтобы стравить себя вампирам.

— Только не я, уверяю тебя!

— Ишь, прилип, чисто пиявка. Ну, заходи, только быстро.

Загремели засовы, и волосатая рука ухватила Джайала за мокрый ворот плаща. Джайал, хоть и не из слабых, был беспомощен перед этой рукой, оторвавшей его от земли и втянувшей внутрь. Захлопнув дверь и задвинув засовы, привратник сунул факел под самый нос Джайалу. Бьющий в глаза свет слепил пришельца.

Прозрев, он попытался вырваться. Но тщетны были его старания, ибо хозяин дома был потомком северных гигантов: рост его превышал семь футов, и топорным обличьем он пошел в давних строителей Тралла. Многие поколения смешений с человеческой породой несколько исказили его черты, но его происхождение не вызывало сомнений. Его голову покрывала буйная огненно-рыжая грива, таким же волосом поросли здоровенные, в буграх мускулов ручищи. Он согнулся в три погибели под низким входом, наполняя затхлый воздух спиртным перегаром.

И Джайал внезапно узнал этого человека. Вибил. Иллгилл-старший взял кое-кого из этих полукровок в свою армию, вытащив их из лачуг в Нижнем Городе. В их числе был и Вибил. Как было Джайалу не помнить его — ведь великан служил как раз у него под началом, в роте Зажигателей Огня. Джайал помнил угрюмый характер Вибила и помнил, как великана высекли за неподчинение перед всеми пятьюдесятью ротами на храмовой площади, за пару дней до битвы.

Гигант подозрительно всматривался в гостя, и Джайалу показалось, что и Вибил его узнаёт. Из задней комнаты по тускло освещенному коридору до них донесся пьяный смех, но если Джайал надеялся, что это отвлечет великана, то он ошибался: тот не сводил с него глаз.

— Я тебя, часом, не знаю? — проворчал Вибил, сведя вместе мохнатые брови. Джайал поспешно затряс головой.

— Едва ли — я только сегодня прибыл из Хангар Паранга.

— Ишь ты, из Хангар Паранга, — передразнил великан: прошедшие годы явно не смягчили его. Он наклонился еще ниже, обдавая Джайала своим нечистым дыханием и недовольно хмурясь. — Если я чью рожу видел, то уже ее не забуду, а твоя мне знакома дальше некуда.

— Говорю тебе, я чужой в городе... паломник... Великан нахмурился еще пуще, словно Джайал вместо невинных слов сознался в зверском убийстве.

Ну так скажи, паломник, что привело тебя в гостиницу Вибила? Я ведь странников к себе не принимаю.

Джайал понял, что попал в весьма затруднительное положение, из которого надо было как-то выходить.

— Я ищу одного человека, — сказал он, не найдя лучшего ответа.

— Ищешь? Это ночью-то, когда вокруг полно вампиров?

— Гроза разогнала их на время, и я успел добраться сюда. — Джайал извлек из кошелька последний золотой. — Вот, возьми. Мне только и нужно, что поговорить минут пять с кем-нибудь из городской стражи, а потом я уйду.

— Дуркал за пять минут разговора? Ха! — Великан зажал золотой в своем громадном кулаке. — Пошли — за эти деньги ты можешь получить даже больше, чем просишь. — И Вибил повел Джайала по низкому, дурно пахнущему коридору, толкая его перед собой. Они миновали козлы, уставленные алебардами и прочим оружием.

Комнату в конце коридора, куда втолкнул Джайала хозяин, освещал красный огонь очага. В ней стояли длинные деревянные столы с кувшинами пива и остатками трапезы. Как и в гостинице Скерриба, здесь висело, доходя до самых стропил, густое облако дыма леты. На скамьях сидело с десяток мужчин, и еще человека три лежали на соломенных тюфяках у стен, спящие или одурманенные до бесчувствия. Судя по запаху, стоящему в комнате, они не вылезали отсюда все темное время суток.

Те, что еще бодрствовали, яростно бранились по поводу игры в кости, что велась за одним из столов. Но все они мигом умолкли, когда Вибил впихнул в комнату незнакомца. Внезапная тишина заставила и тех, кто уже осоловел от спиртного либо курения, поднять головы, и множество неприветливых глаз уставилось на гостя.

— Что это ты притащил нам из-под дождя? — спросил кто-то. Джайалу и этот был откуда-то знаком. Ага, это же один из солдат, охранявший ворота во время въезда Джайала в город, всего три часа назад. Тогда Джайал избежал вопросов часовых, а теперь вот добровольно явился в самое их логово.

Великан, не отвечая, направился в дальний конец комнаты, где стояло множество бочонков и бутылок. Вытащив зубами пробку, он плеснул какой-то жидкости в глиняную кружку, не сводя мрачного взора с мокрого до нитки пришельца. Джайал остался стоять, где стоял, чувствуя себя неуютно под прицелом стольких глаз. Вибил протянул ему кружку.

— За твое золото тебе полагается и выпивка, незнакомец, так что пей. — Он тряхнул посудиной, совсем маленькой в его громадной лапе. — А потом мы поговорим о твоем деле.

Джайал застыл. Что делать — пить или улепетнуть прочь по коридору? Решив, что пути назад нет, он дрожащими руками принял кружку, стараясь не встречаться взглядом с великаном. Теперь Вибил того и гляди узнает его, назовет Джайалом Иллгиллом — и конец семилетним странствиям.

— Итак, незнакомец, — сказал Вибил, — что же привело тебя сюда?

Джайал настороженно огляделся. Никто его как будто до сих пор не узнал. Раз уж он зашел так далеко, почему бы выяснить все до конца?

— Я ищу одну женщину... — Один из присутствующих понимающе заржал, но взгляд Вибила усмирил его

— Продолжай, — сказал великан, вновь переводя взгляд на Джайала.

— Ее зовут Таласса... Таласса Орлиное Гнездо.

Джайалу показалось, что люди в комнате зашевелились при этом имени, но выражение лица Вибила не изменилось.

— Таласса Орлиное Гнездо, — громогласно повторил великан, скребя у себя в бороде. — Это имя мне знакомо. Где ж я мог его слышать? — вопросительно обернулся он к остальным.

— Я ее видел не далее как на прошлой неделе, — сказал кто-то. — Я, во всяком случае, уверен, что это она.

— Да ну?! — воскликнул Вибил. — Где ж ты ее видел?

— Да где ж: я тогда получил тот золотой от сурренского вельможи, вот и решил малость позабавиться с красотками. Там я ее и видел, вот как тебя — в храме Сутис.

Джайал гневно подался вперед, позабыв об осторожности.

— Ты лжешь! — гаркнул он.

— Тихо, тихо, — вмешался Вибил, кладя руку ему на плечо. — Выпей лучше: это тебя успокоит, — кивнул он на нетронутую кружку в руке Джайала. Под нажимом этой тяжелой руки выбирать особо не приходилось. Джайал, перебарывая гнев, подумал, что успокоиться и вправду не помешает, запрокинул голову и влил напиток в горло, не забыв придержать капюшон.

От жидкости, налитой в кружку, у него сначала онемели губы, потом рот ожгло огнем, а глотка сжалась, точно от удушья. Жидкий огонь прошел через грудь в желудок. Джайал закашлялся, и глаза его вылезли из орбит. Вся компания разразилась смехом, глядя, как он давится и ловит воздух. Глаза заволокло слезами; проморгавшись наконец, Джайал увидел перед собой злобную ухмылку Вибила.

— Не привык пить, а, незнакомец? Глоточек раки — и ты уже с копыт долой?

Так вот это что: рака, трижды очищенная настойка дурно пахнущей болотной ягоды, обладающей, как говорят, наркотическими свойствами. Вибилу она, как видно, нипочем, но у Джайала в глазах края комнаты уже начали дрожать и расплываться.

— Охмелел уже? — с ехидным сочувствием осведомился Вибил, двумя исполинскими пальцами пихнув Джайала на скамью у стены. Джайал повалился на нее, как мешок, и капюшон слетел у него с головы. Комната перекосилась еще больше, и лица других гостей, столпившихся вокруг него, показались ему неестественно раздутыми.

— Ну, незнакомец, теперь, когда ты удобно устроился, мы авось узнаем кое-что и о тебе... — Гигант нагнулся над ним, и голос, хоть и звучал словно издалека, не сулил ничего доброго. — Однако мне сдается, что я и так уже немало знаю.

— Ты что, узнал его? — спросил кто-то, опять как будто издалека.

— Как, по-твоему, знает тюфяк того, кто его уминает? Доб, участвовал в битве: неужто не признал своего капитана, сына барона Иллгилла? — Собравшиеся изумленно заахали и придвинулись еще ближе.

Джайала пробрало холодом до мозга костей: вот оно, началось. Силясь встать, он схватился за меч, по Вибил зажал его руку, словно тисками.

— Спокойно: еще поранишься, чего доброго. Ишь, как полыхает истинный Огонь в твоей поганой душонке!

— Что ты хочешь с ним делать, Вибил? — спросил кто-то из толпы.

— Прежде всего мы вырвем у гадины ядовитые зубы... — Джайал беспомощно смотрел, как Вибил, откинув его плащ, обнажил латы во всей их красе. Медленно качая головой, великан обозрел выдавленные на них священные печати Ре, потом одним рывком расстегнул пояс с кошельком и мечом и зашвырнул его под один из столов. — А теперь, когда зубы вырваны, мы заставим гадину говорить. — Свободной рукой Вибил стиснул Джайала за подбородок. Тот едва различал сквозь дымку хмеля и боли корявое лицо гиганта. — Помнишь меня, капитан? Семь лет с той поры прошло. Помнишь, как ты вел нас в тот день на Червя? Человек не забывает того, кто ведет его на смерть. А я и так едва жив после порки — Фаран меня уже не страшил. Я показал тебе свою спину, капитан, иссеченную до костей, но ты все равно погнал меня в бой. — Вибил горько рассмеялся при этом воспоминании. — Я выжил чудом, когда судьбы, казавшиеся мне длиннее Золотой Нити, рвались почем зря. Поневоле уверуешь в провидение, видя тебя тут, капитан. Боги, должно быть, все-таки существуют, раз дали мне случай отомстить тебе.

Джайал стал видеть чуть яснее, но лучше ему от этого не стало: перед ним горели жаждой убийства налитые кровью глаза Вибила.

— Ты убьешь его? — спросил чей-то голос.

— Нет, пока не узнаю, что привело его обратно. — Вибил еще крепче стиснул челюсть Джайала. — А ну-ка, сын Иллгилла, спой нам: зачем ты здесь?

Язык Джайала, скованный ракой, наконец развязался.

— Ты ошибаешься... я никогда в жизни не был в Тралле! — Но железные тиски в ответ еще сильнее сдавили челюсть.

— Не ври мне, сукин ты сын. Доб, разве это не Джайал Иллгилл?

— Он самый! — ответил часовой, которого Джайал видел у ворот, и сплюнул на пол.

— Вот видишь, капитан, нет нужды лгать и прикрываться этой своей бороденкой. Говори, зачем ты вернулся?

Когда-то Джайала и его отца окружали повсюду восторженные толпы вот таких же людей. Теперь он видел в устремленных на него глазах одну лишь ненависть и злобу. Даже своей затуманенной головой он понимал, что единственный способ выжить — это провести их, посулив им золото. Наемники есть наемники. Пустив им в глаза золотую пыль, он получит шанс, хотя и скудный.

— Прекрасно, — сказал он. — Да, я Джайал Иллгилл, вернувшийся после семи лет отсутствия. Я сожалею о том, что вы претерпели, о ранах, полученных вами на войне, но мы сражались за правое дело...

— Хватит! — стиснул пальцы Вибил. — Наслушались. Самое время сдать тебя Червю: князь Фаран хорошо нам заплатит.

— У меня тоже есть золото! — воскликнул Джайал.

— Маловато, — проворчал Вибил, показывая Джайалу его пустой кошелек. — Тебе придется потрудиться, чтобы выкупить свою жизнь. Скажи нам, к примеру, где твой отец спрятал свои сокровища. Мы люди не жадные, так ведь, ребята?

Джайал быстро соображал. Теперь или никогда — лучшей возможности совершить побег ему не представится.

— Хорошо, — сказал он. — Дайте мне перо и бумагу, и я нарисую вам план. Если отпустите меня — он ваш.

— Тащите бумагу, — рявкнул великан. Кто-то тут же представил клочок пергамента и уголек.

— Отпусти меня, иначе я не смогу рисовать, — заявил Джайал. Вибил неохотно разжал руку, пригвождавшую Джайала к скамье.

Не теперь еще, подумал Джайал. Надо им хоть что-нибудь изобразить: Он провел несколько линий, похожих на ряд домов, и поставил в середине большой крест.

— Вот! — сказал он, протягивая бумагу Вибилу. Тот сразу схватил ее, а остальные сгрудились вокруг.

В тот же миг Джайал вскочил на ноги, сбив кого-то на пол, и прыгнул на стол, за который Вибил забросил меч. Он увидел у стены слабый свет, сочащийся сквозь швы ножен, и с опозданием понял, что не успеет схватить меч вовремя.

Мощный толчок сзади швырнул его лицом об стену. Он врезался лбом в камень, и перед глазами вспыхнули яркие огни, сменившиеся чернотой.


Очнулся он с острой болью в спине, руках и ногах. Он приоткрыл глаза. Вибил и прочие, оттащив в сторону стол, осыпали пинками его тело. К счастью, Джайал успел почти бессознательно свернуться в клубок. Вибил вскинул руку, увидев, что жертва шевельнулась.

— Глядите-ка, мы разбудили спящую красавицу! — Он опустился на колени перед окровавленным лицом Джайала. — Не больно-то ты силен в рисовании, Иллгилл. То, что ты накалякал, ни на что не похоже, сам знаешь. — Приподняв голову Джайала, Вибил грохнул ею о каменный пол. Из глаз у пленника посыпались искры, и он едва расслышал Вибила сквозь шум в ушах. — Никаких сокровищ ты нам не покажешь, Иллгилл. Все забрал с собой твой отец, когда бежал на север. От тебя нам не больше проку, чем от дохлого пса. И мало того — нам с ребятами еще придется взять на себя труд отволочь тебя вампирам.

— Так мы не поведем его в храм Исса? — спросил кто-то.

— Нет — в этот час храм заперт покрепче, чем ведьмино лоно. Думаете, Голон поверит нам, если мы продержим Иллгилла тут всю ночь? Нас убьют заодно с ним — верно, как то, что труп смердит.

Остальные ответили одобрительным гулом — как видно, новых хозяев Тралла здесь любили не больше, чем старых. Но Вибил снова нагнулся над лежащим, и Джайала замутило от запаха раки.

— Так, значит, ты вернулся из-за невесты? Вот это здорово! Ты у нас прямо столп добродетели — людей бьешь как мух, а никчемную шлюху спасаешь. — Джайал гневно поднял голову, но рука гиганта швырнула его назад. — Не спеши так, Иллгилл, скоро ты окажешься на улице. Но сперва мы расскажем тебе о твоей невесте. Дочь Орлиного Гнезда, как же! Есть на что поглядеть! Да только теперь ее может иметь любой из нас, а не одни благородные рыцари вроде тебя.

Джайал попытался плюнуть в лицо Вибилу, но тот в ответ тряхнул пленника так свирепо, что глаза чуть не вылетели из орбит.

— Тише, парень, — саркастически вымолвил гигант. — Ну-ка, Квиг, — продолжал он, не сводя глаз с Джайала, — где, ты говоришь, наш юный друг, сын Иллгилла, может найти свою пропавшую невесту?

Квиг злорадно почесал бороду.

— Да все там же, где любой может получить ее за дуркал-другой. В храме Сутис.

На этот раз Джайалу удалось плюнуть. Вибил закатил ему тяжелую затрещину тыльной стороной руки, и голова Джайала, мотнувшись, ударилась о стену. Он обмяк, оглушенный, смутно слыша голоса вокруг.

— Не убить ли нам его? — говорил один.

— И верно, — ответил другой. — От этих аристократов мы ничего, кроме горя, не видали — давайте его убьем.

— Лучше было бы все-таки сдать его завтра Червю, — вмешался третий. — Князь Фаран заплатит за него золотом.

— Правильно, это наш долг, — поддержал четвертый, взволнованный, несомненно, больше золотом, нежели долгом.

Бас Вибила заглушил всех остальных:

— Дураки, ведь я же сказал вам: что толку сдавать его завтра? Он пробудет у нас всю ночь, а вы знаете, как поступает Червь с теми, кого подозревает в измене: вспомните про колодки на храмовой площади. — Ему снова ответили одобрительным ропотом.

— Что ж тогда с ним делать? — спросил кто-то.

В глазах у Джайала стоял серый туман, но он почувствовал, как чья-то голова нагнулась к нему, и по запаху раки узнал Вибила.

— Уж поверьте, мне было бы слаще греха уморить его славной, медленной смертью. По капле крови за каждую живую душу, что они с отцом послали в Хель. По одной перебитой кости за каждый мой кнут и за каждую рану, полученную мной при Тралле. Но он не испытал бы того ужаса... Вы, кто родом отсюда, — помните, как ваши родные гибли, точно крысы в норах, когда город наводнили обезумевшие после битвы вампиры? Людей, молящих о милосердии, высасывали досуха. Они умирали медленно, как умрет и он. Гроза прошла, Братья опять выйдут на улицы — пусть же они выпьют из него все до капли. — Слушатели одобрительно взревели в ответ. Джайал почувствовал, как великан сгреб его спереди за ворот. — Слышишь, сын Иллгилла? Мне убить тебя — что глазом моргнуть, но это было бы чересчур хорошо для тебя. Ты отправишься обратно к вампирам, вот что. Ощутишь на себе их зубы, ощутишь, как уходит из тебя кровь. Они утащат тебя вниз, в катакомбы, где темно, и будут держать там, а ты будешь слабеть час от часу, пока вся кровь не иссякнет. Мы услышим твой вопль, когда они тебя заберут. Ведь это справедливо? Отвечай! — Вибил встряхнул Джайала, чья голова бессильно качнулась из стороны в сторону. Великан не стал ждать ответа — Джайал почувствовал, как веревки стягивают его руки и ноги, потом его вздернули на ноги и поволокли по коридору.

Тщетно он пытался оглянуться на Зуб Дракона, валяющийся в дальнем углу. Шесть лет пропало зря. Вся жизнь пропала...

Его дотащили до двери и открыли глазок.

— Пусто, — сказал кто-то.

— Ненадолго: гроза кончилась — скоро они будут здесь, — проворчал Вибил. — Давайте, ребята, выносите его! — Загремели отодвигаемые засовы, пахнуло свежим, напитанным дождем воздухом, и ноги Джайала коснулись земли. Его с размаху швырнули на каменный мост, и он лишился сознания.

Связанное тело, перекатившись пару раз, замерло, и дверь захлопнулась. Последняя молния осветила мост, и гром глухо прокатился над городом. Но ни вспышка, ни грохот не смогли привести Джайала в чувство.

За мостом круглый камень, сдвинутый чьей-то необычайно сильной рукой, открыл ступени, ведущие в сточный канал. Из отверстия показалась темная голова, за ней торс, и чьи-то глаза впились в неподвижное тело Джайала.

### ГЛАВА 15. ДОМ У БОЛЬШОЙ ДЫРЫ

Граф Дюриан сидел в кабинете своего родового особняка. Огонь в камине бросал красный отсвет на его обыкновенно бледное лицо.

Подперев рукой подбородок и отрешенно глядя на пылающие угли, граф ушел глубоко в свои думы и совсем, казалось, позабыл о своем госте, человеке лет тридцати, сидящем по ту сторону камина.

Граф был старик с плешью, усеянной коричневыми пятнами и окруженной венчиком редких белых волос, с длинной белой бородой, но все в нем еще выдавало человека, привыкшего повелевать. Высокий лоб, нависающий над аристократическим носом, сделал бы лицо суровым, если бы не тепло и ум, светившиеся в глазах. Мужчина напротив, хоть и был моложе графа лет на сорок, очень походил на него лицом, но в глазах его, холодных и расчетливых, не было тепла. Молодой кашлянул, чтобы привлечь внимание старика, но тот так задумался, что не внял этому.

Граф когда-то принадлежал ко двору барона Иллгилла и входил в число Братьев Жертвенника, правивших городом несколько тысяч лет со дня его основания. Он был слишком стар, чтобы сражаться в битве на болотах, и поэтому единственный из Братьев остался в живых. Фаран сохранил ему жизнь, несомненно, лишь чтобы успокоить умы горожан, ожидавших, что после взятия города кара постигнет всех, кто служил Огню.

Но семь лет после битвы не доставили графу радости — он вел тягостное, подобное заключению, существование в стенах своего дома, которое лишь изредка скрашивали гости, знакомые ему по двору Иллгилла, и прежде всего старая Аланда. Он видел, как ночь от ночи тает городское население, знал о заговоре, зреющем в храме Ре. Теперь все оставшиеся заговорщики собрались покинуть город. Годы не позволяли графу уйти с ними, и остаток жизни, лежащий перед ним, представлялся ему совсем унылым.

В этот час он размышлял о судьбе таких же, как он, стариков, еще сохранившихся в городе, — когда молодые уйдут, дадут ли они себе труд запирать двери на ночь? Слуги покинули графа один за другим, а нынче ушел последний. Этого слугу звали Захарий — хороший был человек, но жизнь его разбилась, когда вампиры похитили его жену. Графу недоставало Захария. Он надеялся, что верному слуге удалось до ночи перевалить через Гору Преданий.

Воля горных перевалов! Уж много лет граф не бывал в горах и всей душой рвался к чистому воздуху голых вершин. Но ведь он еще старше Захария и свалился бы на первом же крутом склоне, если бы пошел с ним. Граф молился за своего слугу, желая ему благополучно добраться до Суррении

Нет, таким старикам, как он, остается только ждать — и в эту ночь граф знал, кого он ждет. Одного он уже дождался, и тот сидел рядом с ним в полутемном кабинете: Сереш, его единственный оставшийся в живых сын. Сереш пришел к дому Дюрианов час назад, когда гроза была в разгаре, но вынужден был ждать, затаившись в устье Большой Дыры, когда от графа выйдут другие, непрошеные гости: сыскной отряд из храма Ре. Они объявили, что убит их верховный жрец и что они ищут убийцу — жреца в маске. Со многими извинениями они все же обыскали дом, перевернули всю мебель и заглянули в каждую щель.

Они не нашли, разумеется, никого, но жрец в маске и был тем вторым, кого ждал в эту ночь граф.

Граф знал, что он придет, ибо, как многие при дворе барона, занимался на досуге предсказаниями будущего, и на столе у него лежали астролябия и Книга Света. Теперь графу почти не приходилось прибегать к ним. После битвы будущее сделалось его навязчивой идеей, и он часами просиживал над подсказками, которые давали ему книга и астролябия. Ныне он знал наизусть каждый стих, каждую звезду на небе. В эту ночь, ровно через семь лет после победоносного вступления Фарана в город, исполнится то, что суждено.

Сын графа беспокойно зашевелился. Он не знал, чего они ждут, и ему не терпелось уйти. Граф намеренно держал его в неведении, поскольку сын был упрям и не верил в пророчества отца. Граф предпочитал дождаться сначала жреца, зная, что тот придет непременно, — если бы он упомянул о его приходе загодя, сын только посмеялся бы над ним и ушел бы. Между тем было крайне важно, чтобы Сереш проводил пришельца в храм Сутис к другим заговорщикам. Сереш пришел попрощаться с отцом; граф благословлял судьбу за то, что его сын не попал в число повстанцев, схваченных в храме два дня назад. Сереш скрывался с самого дня битвы, живя в разных местах города, но в храм Ре никогда не заходил — там, помимо честных людей, немало было и предателей вроде Вараша. Сегодня Серешу было поручено проводить Аланду с девушкой в Город Мертвых, где их будет ждать Зараман.

Маризианова гробница — оттуда друг графа Иллгилл извлек последнее сокровище покойного мага: Теневой Жезл. Теперь три вещи, некогда хранившиеся в гробнице, разбросаны по всему свету, и в пирамиде осталась только волшебная Сфера, на которой можно увидеть все остальные предметы.

До этой-то Сферы и пытался добраться Зараман. Из гробницы он вместе с остальными уйдет на север, где они попробуют найти барона Иллгилла. Только Сфера может облегчить им эту задачу. Но никто из них еще не знает, как необходим им ожидаемый жрец. Разве не он зовется в Книге Света Герольдом? Для того чтобы пророчества осуществились, Зараману и Серешу необходима его помощь. Где же он? Гроза кончилась, и ночь проходит, а его все нет.

Граф вздохнул, глядя невидящими глазами в пламя очага.

Молчание между отцом и сыном делалось все тяжелее: прощание заняло у них всего пятнадцать минут, а после им нечего стало сказать друг другу. Сын знал, как подозревал граф, что видит отца в последний раз, и все слова в таких обстоятельствах казались никчемными. Всех остальных близких Сереш потерял при взятии Тралла. Остались только этот дом да стерегущий его отец. Все прочие погибли, пытаясь найти убежище в храме Ре.

Теперь сын порывался уйти. Ему еще не пора было в храм Сутис, но молчание явно угнетало его. В который уже раз он привстал с места, и в который раз отец удержал его знаком, молвив:

— Погоди.

— Но, отец... я должен...

— Не терпится? — покачал головой старик. — Аланда — старый наш друг, и она знает, что ты придешь. Погоди еще немного: я теперь остался совсем один без Захария. Хорошо, что нам довелось побыть вместе.

Сереш вновь со вздохом опустился на сиденье.

— Скоро сюда вернется сыскной отряд, — буркнул он.

— Не теперь еще. Тралл велик: им потребуется много часов, чтобы обыскать каждый дом.

Сереш угрюмо уставился на угли, и оба снова погрузились в молчание, нарушаемое лишь шумом дождя в водосточной трубе.


Туманное кольцо окружало луну Эревон, льющую свой тусклый свет на мокрый булыжник улиц. Уртред, держась в тени, приближался к Большой Дыре. С низкого свеса кровли вдруг с шумом хлынула вниз оставшаяся после дождя вода, и Уртред замер, подняв одну ногу. Но все было тихо, лишь капель падала с крыш да урчал вдали гром — гроза уходила на юг, к Астардийскому морю.

Ветер улегся, и туман опять начал собираться в ущельях между домами. Уртред дрожал в своей промокшей одежде и лязгал зубами. Но теперь, когда он двигался, холод стал терпимее. Кровь резво бежала по жилам, и впереди была цель, указанная ему призраком Манихея

Улица круто шла под уклон, ныряя в поросшую мхом арку. За аркой Уртред видел неправильной формы площадь. По правую ее сторону тянулся гребень внутренней городской стены, дальше был утес, а за утесом пустота, где в пятисотфутовом провале едва виднелись сквозь наползающий туман крыши Нижнего Города. На другой стороне, прямо перед Уртредом, в гранитном утесе зиял проем тридцатифутовой высоты — тот самый, что Уртред видел сверху. В темноте ночи это был сгусток еще более глубокой тьмы, пустота, поглощавшая всякий свет. Даже с этого расстояния Уртред слышал, как пищат внутри летучие мыши. Побеги плюща нависали над входом, словно гниющие зеленые зубы. Острые скалы внутри, освещенные луной, усиливали сходство пещеры с разинутым человеческим ртом. Большая Дыра. Уртред читал о ней в книге Манихея: сюда веками вносили мертвецов Тралла, чтобы похоронить их в катакомбах под землей. Теперь, как догадывался Уртред, отсюда по ночам вылезают упыри, проделывая в обратном порядке путь своих похорон. Того и гляди кто-нибудь из них вынырнет наружу.

Слева от пещеры стоял ряд обветшалых домов с серыми фасадами, поросшими лишайниками и исхлестанными дождем. Луна давала как раз достаточно света, чтобы Уртред мог разглядеть цель, к которой шел: трехэтажный дом с заколоченными окнами. Единственным, что походило на вход, была источенная червями двойная дверь с одной перекошенной половиной и знаком солнца на замковом камне свода. Особняк Дюрианов. Перед ним стояло лишенное листвы дерево, меланхолически роняя воду с ветвей. В доме не было видно ни огня, и Уртред снова спросил себя, не в бреду ли явилось ему видение у пруда. Но раз уж он пришел к этому дому, так почему не постучаться туда, прежде чем повернуть назад к пруду, чтобы дождаться там рассвета.

Уртред поспешно перешел через площадь, не отрывая глаз от зияющего входа в пещеру. Но внутри не наблюдалось никакого движения, и единственными звуками, сопровождавшими Уртреда, было шлепанье его сандалии по булыжнику да писк летучих мышей. И скоро он очутился у двери.

Стук его кулаков по червивому дереву показался ему неестественно громким, а эхо внутри нарисовало перед ним ряд пустых, заброшенных комнат, годами не слышавших человеческих шагов. Он беспокойно огляделся, опасаясь, как бы его стук не вызвал мертвецов из Большой Дыры, но там по-прежнему было тихо. Уртред снова грохнул в дверь кулаком, сам ужасаясь своей смелости. В мертвой тишине ночи его уж точно услышит весь Тралл. Не тут Уртреду померещился внутри едва слышный звук — как будто где-то далеко в доме открылась дверь. Потом послышались чьи-то шаркающие шаги. После недолгого, но многозначительного молчания голос, старческий и мягкий, вопреки ожиданиям Уртреда, спросил:

— Кто стучится в дом Дюриана в час, когда давно настала ночь?

— Друг, — как можно убедительнее произнес Уртред.

— Если так, то назовись, — с учтивой мягкостью сказал голос. — Как тебя зовут, кто тебя послал? Страннику, который хочет сохранить ту малую толику крови, что в нем еще осталась, не повредит это узнать.

— Я не причиню тебе зла, почтенный. Я форгхольмский монах, чужой и этом городе.

— Долгий же путь тебе пришлось проделать. Как твое имя?

Уртред ответил не сразу. Назваться братом Рандела? Слишком опасно. Потом он припомнил письмо брата и пароль, который тот дал ему. «Герольд» — пусть так и будет.

— Герольд, — наудачу сказал Уртред.

— Ах, — вздохнули за дверью, и Уртред, к своему удивлению, услышал звук отпираемого замка и отодвигаемых засовов. Половина двери открылась, и оттуда хлынул свет факела, который держал старик. Слезящиеся глаза взглянули на маску Уртреда, и морщинистое лицо при этом зрелище исказилось, словно от боли.

— Входи. — Старик отвел взор, и его голос, доселе мягкий, обрел твердость. Уртред, повинуясь его знаку, быстро прошел в дверь, которую старик поспешно запер. — Что за маску ты носишь! — бросил он с омерзением, будто что-то скверное попало ему в рот.

— Мне сделал ее один форгхольмский монах, Манихей, — пояснил, защищаясь, Уртред.

— Манихей? — остолбенел старик.

— Да, он был моим учителем.

— Я хорошо его знал, пока он был жив. Но зачем он сделал такую маску? В наказание или ради защиты? Нет, не отвечай, я не хочу этого знать: мой друг Манихей был мудрее всех на свете. — Старик помолчал. — Но это не спасло его.

— Он был мне как отец.

Старик задумчиво смерил Уртреда взглядом.

— Мне кажется, я знаю, кто ты, но откуда ты взял это имя — Герольд?

— Мой брат Рандел велел мне назваться так.

— Так ты брат Рандела... — И старик умолк, будто не находя слов для того, что должен был сказать. Уртред облегчил ему задачу:

— Мой брат умер, граф, — я видел, как его принесли в жертву.

Граф печально покачал головой:

— Я услышал об этом всего час назад — сюда приходили люди из храма, разыскивающие тебя.

— Я убил верховного жреца, — сказал Уртред с вызовом, не уверенный, не выгонит его граф теперь из дома.

— Потому они и приходили, — подтвердил граф, не выказав ужаса, который вполне могло вызвать присутствие убийцы в доме.

— И тебя это не тревожит? — спросил Уртред. Граф качнул головой:

— Вараш был предателем: многие хорошие люди из-за него расстались с жизнью, не только твой брат. Этой ночью ты многое пережил, но боюсь, что твои испытания на этом не кончаются: те, кто ищет тебя, еще вернутся, и лучше, чтобы тебя к тому времени не было здесь.

Уртред поник головой, удрученный перспективой новых скитаний по темному городу.

— Что ж, тогда я пойду — прости, что подверг тебя опасности.

Он повернулся к двери, но граф удержал его.

— Они вернутся, но не сейчас. Пойдем — нам нужно многое обсудить. — Старик жестом вельможи подобрал полы своей ветхой подбитой горностаем мантии и повел Уртреда через большой зал, освещая дорогу факелом. На полу, мощенном в шахматную клетку, лежала пыль. В темных углах громоздилась увешанная паутиной мебель, и лица предков смотрели с портретов на обшитых дубом стенах словно призраки, недовольные вторжением постороннего. Но вот из мрака на свет факела показалась еще одна фигура — живая. Уртред увидел молодого, но уже лысеющего человека, длинный нос которого имел фамильное сходство с носом старика. В обеих руках он держал большой меч и сморщился при виде маски.

— Это еще что за мерзость, проглоти меня Хель? — с нескрываемым отвращением осведомился он.

— Это друг, Сереш, — ответил граф, — сторонник Огня, как и мы, ученик Манихея.

— Манихей уже семь лет как погиб на равнине, — все так же подозрительно заметил молодой человек.

— Прости моему сыну, — усмехнулся граф, — порой он забывает об учтивости, как многие горячие молодые головы в наше время. Он скрывается, и приход жрецов явился скверной неожиданностью для нас обоих. Быть может, ты расскажешь нам, каким образом попал в этот дом?

Уртред проглотил тяжелый ком: ну вот, теперь придется рассказывать неправдоподобную историю, в которую граф с сыном вряд ли поверят, какими бы набожными или суеверными они ни были.

— Он явился мне во время грозы, — запинаясь, начал он. — И сказал, что я найду друзей здесь, в старом доме Дюрианов...

— Кто явился?

— Манихей.

Молодой граф презрительно фыркнул.

— И ты полагаешь, что мы поверим подобным россказням? Отец, он сам сказал, что Рандел убит. Кто знает, сколько еще наших друзей попало в лапы врага? Он послан и не зря прячется под маской! — Сереш шагнул перед и взмахнул своим тяжелым мечом, но отец заступил ему дорогу.

— Придержи свою руку, Сереш: где твоя вера? Уж ты-то должен знать, что Манихей способен переходить из Света в Тень столь же легко, как мы из комнаты в комнату. Не было на свете чародея сильнее его. Его сила могла остаться при нем и после смерти. Не так ли, жрец?

Уртред кивнул, настороженно поглядывая на Сереша.

— Мне показалось, будто призрак пришел от пирамиды на болотах...

Слезящиеся глаза старика зажглись волнением — у него, как видно, рассказ Уртреда не вызвал сомнений.

— Так Манихей явился тебе? Это хорошо. Точно так и сказано в Книге Света! Где-то среди нас таится Светоносец. Тралл погибнет, а с ним падет и власть Фарана. — Старик, несмотря на свою дряхлость, чуть было не пустился в пляс.

Таинственные слова старика озадачили Уртреда. И Манихей говорил о Светоносце — говорил, будто это Уртреду суждено открыть, кто это или что это. Уртред стал припоминать, что написано в Книге Света. В свое время он затвердил ее назубок под суровой опекой Мидиана, а после без конца перечитывал в башне старца. Ему вспомнилось место, где говорилось о священном граде Тралла — сей град в темную годину окажется во власти Червя, но из него же выйдет надежда рода человеческого, Светоносец. Этому будут сопутствовать многие видения, мертвые восстанут из могил. Говорилось там и о Герольде, но тут память подвела Уртреда. Старикан явно увлекся. Уртред сам сомневался, не от холода ли ему все это привиделось — но пришел же он в этот дом.

— Ты придаешь большое значение этому видению, — осторожно сказал он.

Старик, перестав приплясывать, заморгал слабыми глазами.

— Оно вселяет в меня надежду, а надежда — славная вещь. Ты говоришь, Рандел назвал тебя Герольдом? Это добрый знак. Не все потеряно: твой брат погиб, но в городе еще остались друзья, друзья, которые помогут...

— Отец! — прервал Сереш, по-прежнему, очевидно, не доверяющий Уртреду.

— Прости моему сыну. Он сжился со своим страхом, как и все мы... — Граф Дюриан погрузился в молчание, откуда, как ни странно, его вывела капля, упавшая с плаща Уртреда на каменный пол. — Извини и мне мою неучтивость. Ты продрог — пойдем к огню, и я угощу тебя тем немногим, что имею.

— А как же жрецы, разыскивающие меня? — возразил Уртред.

— Я уже говорил — у нас есть еще время в запасе. — И граф, светя факелом, устремился вперед по пыльному коридору, столь широкому, что по нему могли бы пройти в ряд шесть человек — да, вероятно, и ходили в лучшие времена. Но теперь здесь, как и у входа, веяло тленом, упадком некогда знатного рода. Паутина оплела дубовую мебель, оружие ржавело на стенах, серебряные подсвечники и блюда потускнели, мухи засидели большие зеркала, отражавшие призрачное шествие троих, черви источили стенные панели. Граф Дюриан, заметив, как видно, взгляд гостя, остановился посреди коридора и высоко поднял факел, осветивший картину печального запустения.

— Не слишком блестящее зрелище, верно? Знал бы ты, каким этот дом был раньше... когда им правила его прекрасная хозяйка, моя жена Элея, и у нас было еще двое дочерей и сын. Все они погибли — их, перебили в храме Ре при взятии города. А я остался защищать дом. Что за насмешка судьбы! Я думал, что это мне грозит опасность. Между тем убили всех, кто был в храме, а сюда никто даже не пришел. Да я бы отдал этот дом без борьбы в обмен на жизнь моих близких... Из всей семьи остались только мы с Серешем. Меня помиловали, поскольку я был слишком стар, чтобы носить оружие. Но Сереш сражался на болотах и скрывается с тех самых пор.

— Я удивляюсь, что Фаран и тебя помиловал, — заметил Уртред.

Граф горько улыбнулся.

— А чем был бы этот город, если бы всех его жителей истребили? Пустой оболочкой, лишенной живой крови. Кровь — вот что им нужно. Сначала вампиров было всего две или три сотни — те, что пришли с Фараном. Они питались рабами и пленными, взятыми в битве. Но потом они сошли в катакомбы под храмом Исса и своим колдовством подняли из могил давно почивших. Нужда в крови возросла. Все больше людей стало пропадать с улиц и из собственных постелей, и их высасывали досуха. Фаран пытался как-то остановить это, но его приверженцы совсем обезумели. Все, кто мог, бежали из города. Остались только самые старые или уж самые сильные. Я отношусь к первым, мой сын — ко вторым; но нас немного осталось — и тех, и других.

Граф снова медленно двинулся по коридору и наконец ввел гостя в обшитый дубом кабинет. Там на полках и столах лежали грудами тома в кожаных переплетах и пожелтевшие пергаменты. В одном углу косо стояла астролябия, в другом был соломенный тюфяк, на котором старик, видимо, спал. Пригасший огонь мерцал в огромном очаге, где можно было изжарить быка. Старик вставил факел в кольцо над камином и подбросил дров в огонь. Поднялся столб искр, языки пламени взмыли вверх, и Уртред ощутил, как желанное тепло проникает сквозь мокрую одежду. Сереш, молча следовавший за ними вес это время, остался у входа.

— Садись, — велел старый граф, указывая на единственный свободный от книг дубовый стул, стоящий у огня. Уртред сел, подумывая, не снять ли перчатки — скоро придется смазать их железные суставы, иначе они заржавеют и его руки перестанут действовать. Сереш смотрел на него все так же подозрительно, прислонясь к косяку, и не выпускал рукоятки меча, уперев острие в пол. Он явно не разделял полного доверия, которое питал к незнакомцу его отец, — да и с чего бы? В любую минуту его могли схватить и заковать в колодки на храмовой площади, вампирам на съедение. Старик достал откуда-то оловянное блюдо с коркой хлеба и куском серого мяса.

— Это все, что у нас есть, — виновато сказал он, — угощайся.

Уртред почувствовал голод — он ничего не ел с самого рассвета, когда еще не перевалил через Гору Преданий. Но если он не решался снять перчатки, чтобы не показать хозяевам своих искалеченных рук, еще труднее было бы открыть им то, что под маской.

— Благодарствую, я не голоден, — стоически сказал он.

Старик, досадливо цокнув языком, убрал блюдо.

— Расскажи нам, как ты оказался в городе: ведь от Форгхольма до нас путь не близкий.

Уртред вздохнул. Голова у него кружилась от усталости, голода и холода, но придется рассказывать, если он хочет, чтобы эти двое поверили ему.

— Рандел в письме велел мне прийти сюда: здесь, мол, готовятся великие события. Я пришел так быстро, как мог, но все же опоздал. — Уртред перевел дух и рассказал обо всем, что случилось с ним в городе, чувствуя, что полностью владеет вниманием своих слушателей. Колодки, храм, принесенный в жертву брат, смерть Вараша и бегство из храма, потом гроза, видение, таинственные речи Манихея среди сверкающих молний, жезл Иллгилла и Маризианова гробница, путь к дому Дюриана — все это излилось бурным потоком из уст Уртреда.

Выслушав рассказ, отец и сын переглянулись, и слово снова взял старый граф:

— Любопытная история. Ты уже знаешь кое-что о том, что происходит этой ночью в Тралле. Я сказал бы тебе больше, но время наше на исходе. Сыщики скоро вернутся, и тебе надо уходить. Мой сын пришел сюда попрощаться со мной. Его друзья проникли в гробницу Маризиана — ту, где Иллгилл нашел свой Жезл. Там есть некий предмет, называемый Сферой. Единственное ее назначение — показать, где находятся три других волшебных сокровища Маризиана. Поскольку барон Иллгилл увез Теневой Жезл с собой, Сфера покажет также, в каком месте находится Иллгилл, если он еще жив. — Старик остановился перевести дух. — Эта ночь — особая ночь: я рад, что ты пришел. И видение, и пароль — все сходится; я верю в Писание и верю, что Светоносец где-то среди нас. Вы вдвоем должны пойти и отыскать его.

— А как же ты?

— Я останусь тут. Если жрецы вернутся и увидят, что я ушел, у них возникнут подозрения. Вреда они мне не причинят. Разве Фаран не пообещал, что меня не тронут? — Граф вскинул руку, пресекая дальнейшие возражения, и спросил сына: — Ты знаешь, как идти?

— Через Большую Дыру, — кивнул тот и неприветливо взглянул на Уртреда. — Но можно ли довериться этому человеку, отец?

Граф Дюриан снова прервал его знаком:

— Он тот, за кого себя выдает. А теперь, — сказал он Уртреду, — не будешь ли ты столь добр подождать моего сына у выхода? Нам надо попрощаться. Теперь мы долго не увидимся — быть может, встретимся лишь в Стране Теней либо в Раю...

Уртред тут же встал с места.

— Благодарю тебя от всего сердца за то, что поверил мне...

Но Дюриан прервал его, вручив ему факел:

— Не нужно благодарить. Ступай, да будет Ре с тобой. Уртред неумело поклонился и с горящим факелом в руке пошел по пыльному коридору к выходу.

### ГЛАВА 16. ЛОВЕЦ ПИЯВОК

Графу понадобилось всего несколько мгновений, чтобы проститься с сыном. Со своего места Уртред слышал их тихий разговор, потом Сереш повысил голос, как бы в гневе. Миг спустя молодой граф вышел в сени, злобно нахмурясь. Меч висел в кожаных ножнах у него за спиной. В одной руке он нес фонарь, в другой — плащ.

— Держи, — сказал он, бросая этот черный плащ Уртреду. Тот хотел было возразить — священные оранжево-красные одежды жреца Ре нельзя менять вот так запросто. Но он все еще не просох, несмотря на жаркий огонь графского очага. Он расстегнул у ворота свой собственный плащ и сбросил его на пол.

— Куда его деть? — спросил он Сереша.

— Отец сожжет его, когда мы уйдем, — ответил тот, закутываясь в такой же плащ, какой дал Уртреду. Уртред взглянул в сторону кабинета. Графа не было видно, но на стене лежала его тень, похожая на старого, согбенного, грустного великана.

— Что будет с твоим отцом? — спросил Уртред, но Сереш только мотнул головой:

— Ты же слышал, что он решил: он остается здесь.

Взяв факел из руки Уртреда, он зажег фонарь. Стала видна старинная мебель вдоль стен, две галереи, окружающие зал, и стропила под потолком, до сих пор невидимые. Но Сереш тут же закрыл фонарь железной шторкой, оставив только узкую щель.

Они безмолвно направились к выходу. Уртред оглянулся: гигантская согбенная тень старого графа осталась на том же месте. Сереш отворил дверь дома, посмотрел вправо и влево и сделал Уртреду знак следовать за ним. Они перешли через площадь к Большой Дыре.

Из пещеры на них пахнуло сыростью и едким запахом помета. Сереш, не смущаясь этим, отодвинул в сторону плющ, завешивающий вход. Они медленно двинулись вперед по узкому, заваленному камнями проходу; скоро последние проблески Эревона померкли, и тьма пещеры сомкнулась вокруг. Уртред чувствовал почти осязательно, как давит на пего сверху древний гранит Тралла.

Сереш приостановился и открыл свой фонарь спереди. Внезапный свет пронзил вековую тьму, писк летучих мышей стал оглушительным, и Уртреда окружил вихрь кожистых крыльев. Визг и хлопанье крыльев длились несколько мгновений — стая, будто поле перемещающегося мрака, слилась с мраком пещеры. Пара отставших еще некоторое время чертила зигзаги вокруг, отыскивая дорогу, а после улетела за остальными.

Теперь, когда шум и суматоха прекратились, Уртред смог оценить размеры пещеры. Фонарь освещал туннель сорокафутовой высоты, грубо высеченный в граните. С трещин на потолке капала вода на покрытый пометом пол. На сырых стенах гроздьями росли зеленые грибы.

Уртред чувствовал на себе взгляд Сереша. При свете фонаря лицо молодого Дюриана казалось мертвенно-бледным и удлиненным, а тень, скрывающая глаза, придавала ему сходство с призраком, вышедшим из Хеля.

— Разве в этих пещерах нет вампиров? — спросил Уртред как из желания прервать тягостное молчание, так и из подлинного страха перед катакомбами. Лицо Сереша, выражающее неприязнь и недоверие, а быть может, даже и ненависть, не изменилось. Вместо ответа он лишь мотнул головой, приглашая Уртреда следовать за собой.

В глубине пещеры стены были сложены из неправильных гранитных глыб, и грубо вытесанные ступени вели куда-то вниз — туда, видимо, и направился Сереш.

Он стал спускаться, и от фонаря вниз полетели длинные тени. Уртред последовал за ним, сгибаясь под низким сводом. Чувство тесного, давящего пространства сразу охватило его: лестница была черна, как преисподняя, а Сереш загораживал собой почти весь свет.

Уртреду приходилось нащупывать дорогу руками, и даже так он без конца натыкался на острые выступы скал. Через пять минут этого мучительного спуска Сереш остановился, светя фонарем вперед.

Уртреду со своего места показалось, что ступени обрываются прямо в воздухе — за круглым проемом виднелась лишь черная пустота. Он заглянул туда через плечо Сереша — и удивленно ахнул.

За карнизом, на котором они сидели, открывалась пещера в тысячу раз больше той, из которой они пришли: похоже было, что выдолбили изнутри весь траллский утес. Скальные стены уходили на сотни футов вверх и вниз — ни верха, ни дна не было видно: заполнившая пещеру тьма замкнула в тесный круг столь яркий недавно свет фонаря. Тысячи капель медленно падали вниз с невидимого потолка, пересекая полосу света, и пропадали бесследно во тьме под ногами.

Сереш указал налево, где вдоль утеса вырублена узкая тропа. Петляя, она отвесно уходила во мрак внизу. Уртред ощутил зов бездны — словно эта тропа была не просто дорогой вниз, а приманкой для путника, соблазняющей его кинуться за край, в пропасть. Что за крутизна: тут можно слезть разве что на четвереньках. Но Сереш, спускаясь, держался на ногах, беспорядочно взмахивая фонарем. Уртред двинулся следом — сандалии скользили, мелкие камни сыпались из-под них вниз, и пустота тянула за рукав. Наткнувшись на выступ, Уртред закачался, хватая руками воздух, и с трудом преодолел приступ головокружения.

Сереш, нетерпеливо подождав, пока он справится, пошел дальше. Уртред постепенно обрел равновесие и стал продвигаться быстрее. Он начинал видеть то, что окружало его, а не только узкую тропу под ногами. Вдоль карниза в скале были выдолблены прямоугольные проемы. Уртред догадывался, что это гробницы древних обитателей Тралла, похороненных здесь еще до Маризиана, в те времена, когда боги жили на земле. Когда-то эти проемы загораживали круглые камни, но эти камни давно разбили или откатили прочь либо грабители могил, либо — что было бы куда страшнее — сами погребенные. Внутри виднелись остатки гробов и даже истлевшие покровы, в которых приносили сюда покойников многие века назад. От самих мертвецов не осталось и следа. Ниже Уртред увидел нечто вроде входа в подземный дворец: арку высотой двадцать футов с желобчатыми колоннами по бокам, окрашенными в цвета Исса, пурпурный и коричневый. В луче фонаря блеснула позолота настенных фресок, показалась обитая медью мебель и заплесневелое ложе на помосте: на них покоился череп, скаля золотые зубы. Сереш прошел мимо, не глядя, и Уртред поспешил за ним.

Внизу проем между скалами сужался, и Уртред увидел в двухстах футах под собой место, где они смыкались. Капель с потолка усилилась и вовсю долбила по его толстому плащу. Тропу теперь усеивали пожелтевшие кости, намытые сюда дождевой водой. Под ногой что-то хрустнуло, и Уртред тяжко грохнулся на спину, головой прямо к разбитому человеческому черепу, на который и наступил. Он торопливо поднялся, обрушив вниз град мелкого камня и костей.

Сереш оглянулся на него без всякого сочувствия — лицо графского сына, освещенное снизу фонарем, казалось еще более злобным.

— Это всего лишь череп, — бросил он, словно мрак и кости были для него привычным делом.

Наконец он произнес хоть что-то, и Уртред поспешил поддержать разговор: все лучше, чем гнетущее молчание, в котором они пребывали до сих пор.

— Это кости из гробниц? — спросил он. Сереш взглянул вверх, на гробовые ниши.

— Да, это древние захоронения, древнее самого города. Говорят даже, будто тут покоятся кости богов. — Сереш кивнул на оставшийся за ними вход во дворец. — Но ты должен знать, жрец, если ты жрец, что боги не умирают: они возносятся в огненный рай Ре.

— А вампиры? Разве они сюда не приходят?

Сереш, многозначительно улыбнувшись, поднял голову к невидимому потолку, откуда капала вода.

— Слишком сыро здесь в это время года. А у вампиров от сырости мясо сползает с костей. В сухое время их жрецы приходят сюда и выносят покойников. — Сереш показал на взломанный вход в гробницу. — Теперь же можно не бояться.

Они уже почти достигли дна огромной пещеры, и Уртред увидел на противоположной скале змеящуюся вверх тропу — такую же, как та, по которой они спускались.

— Нам туда? — спросил он.

— Да, и еще дальше, — ответил Сереш и сердито предостерег: — На той стороне нам придется пройти через пещеры, где живут существа особого рода, и говорить с ними буду я.

Уртред открыл было рот для дальнейших расспросов, но Сереш опять умолк и устремился вперед еще быстрее, чем раньше. Уртред последовал за ним, стряхивая осколки костей с мокрого плаща.

Тишину нарушали только шум падающих камней да шипение воды, капающей на раскаленный фонарь Сереша. Вскоре струйки воды стали сливаться в ручейки, и их приходилось перепрыгивать с камня на камень. Давящее чувство еще усугубилось, когда проход между скальными стенами сузился. Ручейки превратились в ручьи, а ручьи в потоки — и все эти воды устремлялись в искусственный канал, проведенный посередине ущелья.

Со сменой картины менялись и звуки: сперва стук капель, потом журчание, потом рев, заглушающий все остальное. Вода неслась по дну ущелья в огромный туннель, прорубленный в скале слева от путников. Впереди через канал был перекинут крепкий мост тридцатифутовой ширины. Сереш указал па арку и прокричал:

— Этот путь ведет в Город Мертвых!

Во мраке канала Уртред различил огромные, высеченные из скалы кубы, похожие на хранилища, а вдоль воды тянулся заваленный осыпью мол. Ни о чем таком в книгах Манихея не упоминалось: все это, должно быть, построили в те времена, когда боги еще жили на земле. Уртреду вздумалось оглянуться на тропу, по которой они сошли вниз. Она, петляя, исчезала во мраке, и невидимые скалы тяжко нависали над ущельем. Уртред чувствовал себя раздавленным, ничтожным рядом с этими древними камнями. Внезапно по ту сторону ущелья, чуть выше места, где они стояли, показался огонек. Сереш тоже заметил его и ловким движением прикрыл фонарь. Они оказались в темноте. Огонек напротив продолжал свое, казалось бы, беспорядочное движение, и в его свете теперь, когда фонарь Сереша погас, стал виден чей-то силуэт. Из круглого отверстия на высоте пятидесяти футов свисала веревка к осыпи, где двигалась эта фигура.

— Кто это?! — воскликнул Уртред.

— Один из тех, о ком я говорил. Ловец Пиявок.

— Кто-кто?

— Пойдем, сам увидишь. — Сереш, убедившись, как видно, что существо напротив не представляет угрозы, снова открыл фонарь и взошел на мост через канал. Рев пенного потока, бурлящего внизу, начал постепенно слабеть, когда они стали взбираться на противоположную скалу.

Огонек над ними все так же мелькал туда-сюда — подземный житель, видимо, не подозревал об их приближении. Уртред уже различал, как темная фигура, согнувшись, словно собирает что-то под скалой. Потом неизвестный распрямился и перешел к другому камню.

На время Уртред потерял его из виду — тропа нырнула под каменный навес. Когда Сереш с Уртредом вышли на осыпь, фигура исчезла. Они огляделись — никого. Внезапно рядом с ними кто-то открыл фонарь. Уртред подскочил от неожиданности, но Сереш, как видно, ожидал чего-то в этом роде и спокойно осветил своим фонарем существо, сидевшее на камне у тропы.

Первое, что заметил Уртред, были красные глаза, мерцающие в темноте, как угли. Потом граненая, как у змеи, голова в пестрой зеленовато-серой чешуе. Две щелки вместо носа, безгубый рот, из которого порой показывался раздвоенный язык. Тело, облаченное в потрепанную серую хламиду, на расстоянии напоминало человеческое, но внизу виднелись массивные, чешуйчатые задние ноги, а маленькие ручки заканчивались трехпалой кистью с длинным когтем на среднем пальце и двумя более короткими по бокам.

С толстой веревки, заменявшей существу пояс, свисали два мешка из той же ткани, что и хламида. В мешках что-то копошилось, и в когтях одной руки существо тоже держало что-то живое — толстое, черное, размером с палец, только что, видимо, извлеченное из-под камня. Присмотревшись, Уртред узнал пиявку.

Существо глядело на маску Уртреда, как на самое обыкновенное зрелище. Уртреда же охватил страх, смешанный с изумлением. Саламандра! Древнее существо, обитающее в огне, существо, посвященное Ре, — это саламандры первые заселили мир, бывший тогда озером расплавленной лавы, они плавали в огненных потоках, словно рыбы в океане. Уртред думал, что они вымерли давным-давно — но вот он встретил одну из них под самыми скалами Тралла. Его спутник, однако, отнюдь не разделял благоговейного трепета Уртреда.

— Здорово, Сашель, — как ни в чем не бывало приветствовал Сереш саламандру.

— У него есть имя? — еще больше удивился Уртред. Существо наклонило голову, не спуская немигающих глаз с его маски.

— Он не умеет говорить, — сказал Сереш, — он общается по-иному.

— Как? — И Уртред, едва успев задать этот вопрос, услышал у себя в голове шепот — шипучий, но выговаривающий слова по-человечески. Телепатия! Существо умело разговаривать мысленно. Его рот и красные глаза оставались неподвижными, но голос звучал пугающе близко.

— Нынче вы пришли вдвоем — кто твой друг, Сереш? Сереш взглянул на Уртреда, не смущаясь подобным способом разговора.

— Тот, кто нуждается в нашей помощи.

— Тогда я знаю, кто он — впрочем, его маска уже сказала мне об этом.

— Ты слышал о нем?

— Жрецы Исса приходили ко входу в катакомбы и сказали часовому, что за человека в маске назначена щедрая награда. — Саламандра многозначительно взглянула на Уртреда, которого пробрала дрожь, передавшаяся, как видно, Сашелю, — красные глаза вспыхнули еще ярче, и Уртред почувствовал, как тот вбирает в себя каждую его мысль.

— Неужто ты намерен выдать его? — спросил Сереш, переводя взгляд с одного на другого. Красные глаза не отрывались от маски.

— Тебе известно, Сереш, что нам приходится обменивать вот это, — он показал пиявку, — на лекарство, но жрецы Исса нам не друзья.

Сереш кивнул.

— Нам нужна твоя помощь, чтобы пройти на ту сторону.

Саламандра склонила голову в знак согласия.

— Я проведу тебя и твоего друга через катакомбы, но сперва нужно поговорить со старшим.

— О каких катакомбах он говорит? — спросил Уртред.

— О тех, что под храмом Исса. Сашель уже не раз бывал моим проводником. Его народ держит нашу сторону, хотя и вынужден вести торг с Червем.

— Почему вынужден?

— Увидишь, когда мы пойдем через их пещеры.

Сашеля, казалось, не смущало столь открытое обсуждение: люди все равно мало что могли скрыть от него, раз он умел читать мысли. Он завязал свои мешки, взял фонарь с камня и направился к веревке, свисающей сверху.

Зацепив веревку когтями, он потянул за нее. Вверху тут же появилось еще несколько змеиных голов, мерцая красными глазами в свете фонаря. Сашель как будто не дал своим никакого сигнала, однако они спустили вниз две веревочные корзины, достаточно большие, чтобы выдержать человека.

— Полезайте, — произнес в мозгу Уртреда голос саламандры. Сереш уже забирался в свою корзину, и Уртред последовал его примеру, неуклюже втиснув в сетку свое долговязое тело. Его тут же начали поднимать вверх. Сашель без всяких усилий лез за ними по веревке и оказался на карнизе одновременно с корзиной.

Уртред осторожно вылез. Пещера вела куда-то во мрак, но в ее глубине горел яркий белый свет. Около двадцати сородичей Сашеля окружили пришельцев. Саламандры имели при себе ржавые копья и мечи, неловко держа оружие своими трехпалыми руками. Со свистом дыша сквозь свои носовые щели, они медленно двигали языками взад-вперед. Их безмолвная беседа жужжала в голове Уртреда, но немедленно утихла при знаке, который Сашель сделал людям.

— Следуйте за мной, — приказал он и повел их в пещеру, к источнику яркого света.

Пройдя чуть дальше, они увидели занавес из мешковины, закрывающий вход во внутреннюю пещеру. Сашель отвел его в сторону, и белое сияние хлынуло в туннель, ослепив Уртреда. Когда глаза Уртреда привыкли к свету, он увидел перед собой круглое помещение с множеством отходящих от него коридоров. Свет шел из старинных кувшинов, стоявших на полу под разными углами. Их наполняли светящиеся камни, дававшие и свет, и сильный жар. Уртреда сразу прошибло потом. Вокруг кувшинов на грубых пеньковых тюфяках лежали саламандры, но Уртред сразу заметил, что они больны, в отличие от тех, кого он видел прежде: их кожу покрывали пятна серой плесени, и языки бессильно свисали изо ртов.

— Они поражены плесенью, — пояснил Сашель. — Мой народ любит огонь — сырость пещер убивает нас. Но теперь мы не можем жить иначе, как под землей, и только огненные кувшины как-то спасают нас.

— Что за волшебство поддерживает в них огонь? — спросил Уртред.

— Мы нашли их после того, как боги покинули землю: лишь этот огонь может сравниться по силе с тем, посредством которого Ре создал мир.

— И все же твои собратья умирают?

— Все больше и больше по мере того, как гаснет солнце. Лишь лекарство, которое дает нам Червь в обмен на пиявки, поддерживает в них жизнь.

— Что же это за лекарство?

Сашель показал на мешок с белым порошком, стоящий рядом с одним из больных.

— Этот порошок замедляет гнилостный распад, как и белый свет из кувшинов. Но когда-то нас было много, а теперь осталось всего сто с небольшим. — Голос, шепчущий в голове Уртреда, поставил на этом точку, исключая дальнейшие расспросы и объяснения. — Пойдемте — нам нужно увидеться со старшим, прежде чем я поведу вас через катакомбы.

— Погоди, — сказал Уртред. Бьющий из кувшина свет оживил трепет в его жилах. Былая сила хлынула в его члены — сила, которую вернул ему Манихей посредством маски. В его сердце вспыхнула жалость к этим существам, избранникам Ре. Он погрузил руку в порошок, пропустив его между пальцами. Это были какие-то мелкие кристаллы, сухие и колкие на ощупь, но от них шел запах плесени — так пахло и от вампиров на храмовой площади. Ими, должно быть, пользовались в храме Червя при бальзамировании. По запаху Уртред понял, почему это лекарство так плохо помогает. Он посмотрел на больного рядом с собой — чешуя у него отваливалась слоями, и серые грибковые пятна покрывали лицо и верхнюю часть туловища. От больного пахло гнилью — он был явно не жилец.

Решение пришло к Уртреду мгновенно. Если Бог вернул ему силу, надо использовать ее во благо божьих созданий. Он отсоединил железные штыри, сцеплявшие перчатки с приводной сбруей, и снял перчатки, обнажив то, что под ними.

Не руки, а невесть что — скорее клешни, чем руки. Сплошные шрамы и культяшки пальцев, обгоревших до среднего сустава. Уртред услышал, как ахнул Сереш, но остался равнодушен. Он закрыл глаза, раздувая семя Огня, заложенное в нем и в маске. И вот жар потек вдоль его рук в остатки пальцев. Когда Уртред снова открыл глаза, белая огненная сеть играла в воздухе вокруг его рук — ярче той, которой светились кувшины. Он простер руки над пятнистым лицом больного. Серая плесень запульсировала, зашипела и сморщилась по краям, а через несколько мгновений испарилась струйками белого пара. Под ней открылась чистая рана. Больной впервые за все это время шевельнулся. Окрыленный успехом, Уртред стал обходить других — их было больше двадцати, — столь же чудесным образом выжигая плесень с их кожи. Врачуя последнего, он почувствовал, что сила его угасает, и вновь надел и закрепил перчатки.

Рядом с Сашелем теперь стояла еще одна саламандра — сгорбленная, опирающаяся на суковатую клюку, со слезящимися от старости глазами. Старший, о котором говорил Сашель, уже долго наблюдал за действиями Уртреда. В голове жреца отозвался его голос:

— Ты повелеваешь Огнем. Ты жрец бога Ре? Уртред кивнул.

— Ты спас моих братьев, которым лекарство Червя не помогало.

— Это лекарство заражено гнилью.

— Да, я понял это, видя чудо, которое ты сотворил. — Старик произнес это без особого возмущения, будто издавна привык к людским козням. — Они ненавидят нас за то, что мы купались в жидком пламени Ре, когда мир только родился.

— Тогда я могу навлечь на вас большее несчастье; ведь они ищут меня.

— Они уже были здесь — приносили свое лекарство и сулили награду.

— Да, я слышал. Старик помолчал немного.

— Я вижу прошлое и будущее. Даже князю живых мертвецов, правящему здесь, доступно не все, что вижу я. Мы были здесь, когда боги еще жили на земле. Они хоронили тут своих мертвых, когда болота еще были огромным внутренним морем. Мы видели их золотые ладьи, плывущие от дальней Ниассеи, и слышали гром их погребальных барабанов над водами. Мы не препятствовали богам, полагая, что на свете хватит места и для них, и для нас. Но море высохло и сделалось полем. Боги ушли, а к утесам Тралла нахлынули людские толпы. Наконец, пять ваших тысячелетий назад, когда солнце впервые заволоклось дымкой, сюда пришел Маризиан. Вы, люди, тогда еще не замечали дымки на солнце, но мы ее заметили. Мы ушли под землю, а гиганты и огнедышащие драконы Маризиана начали резать и плавить живую скалу. Скала стала крепостью и тюрьмой, а всех живущих здесь сковали цепями религии. — Уртред хотел было возразить, но старик, читающий его мысли, вскинул свой коготь и впился в Уртреда своими мерцающими глазами. — Ре совсем не то, что ты думаешь, жрец. Он не живет в пыльных книгах — это живой, пляшущий огонь, который неподвластен даже такому великому магу, как Маризиан — Старик помолчал, ожидая, что скажет Уртред, и, не услышав ничего, продолжил: — Теперь, через пять тысяч лет, время человека в Тралле истекает. Эта древняя скала вновь станет нашей, а ваш род покинет ее. Но ты будешь жить, жрец в маске, и я помогу тебе, как ты помог нам. Уртред молча склонил голову.

— Возьми этот посох, — сказал старик. — Случись тебе заблудиться, кто-нибудь из моих сородичей найдет тебя, где бы ты ни был.

Уртред принял посох и ощутил, как поток энергии, не слабее того, что только что излился из него, входит в его члены.

— Ты дал мне волшебный посох, — сказал он старцу.

— Он древен — древнее, чем весь человеческий род. Это ветвь дерева, что растет далеко на севере, в месте, которое вы, люди, зовете Лесом Потери. Дерево же зовется Древом Завета, ибо это первое растение, которое сотворил Владыка Света из своего священного семени. Береги этот посох. Помощь не замедлит прийти, покуда ты носишь с собой Ре.

— Я сохраню его, спасибо, — сбивчиво выговорил Уртред.

— А теперь тебе пора. Не забудь поскорее покинуть этот город, ибо его конец близок. Возможно, он настанет в эту самую ночь.

— Легко тебе говорить, — вмешался Сереш. — Нам еще предстоит пройти через катакомбы.

— Сашель проводит вас, как делал и прежде. — Сашель шагнул вперед, а старец с низким поклоном удалился в темный боковой грот.

— Пойдемте, — сказал Сашель, сворачивая в коридор. Сереш и Уртред последовали за ним, оставив позади огненную пещеру. Уртред рассматривал свой посох. Казалось бы, это всего лишь толстый сук, срезанный с дерева, но ток все время бежал из него, проникая даже сквозь плотные перчатки.

Еще несколько саламандр охраняло пробитый в скале туннель. Уртред заметил, что здесь намного суше. Сереш знающий об этом, насторожился.

— Здесь начинаются катакомбы под храмом Исса, — пояснил он. Уртред вгляделся во мрак. Туннель впереди не слишком отличался от тех, по которым они шли раньше, но от него отходило несколько боковых коридоров. По спине пробежал предостерегающий холодок.

Сашель шел впереди, высоко держа фонарь. Следом Сереш, извлекший из ножен свой двуручный меч. Уртред зашагал за ними, оглянувшись в сторону Большой Дыры. Саламандры уже пропали из виду. Уртред шел, и скалы будто давили на него еще сильнее. Перекресток, еще перекресток — и вот они углубились в настоящий лабиринт. Но Сашель безошибочно находил дорогу. За низким лазом начался новый ряд пыльных коридоров, до того древних, что пол в них растрескался, и дорогу то и дело загораживали обвалы, которые приходилось преодолевать. Из ниш выпирали груды костей на заплесневелых кожаных носилках.

Сашель остановился, поджидая других. Уртред обрадовался передышке: они двигались очень быстро, а он изнемогал от усталости и голода.

Сереш настороженно смотрел в ту сторону, откуда они пришли, и было в его глазах нечто такое, от чего Уртреда снова пробрало холодом.

— Что там? — спросил Уртред, едва слыша сам себя из-за маски и замкнутой тесноты коридора.

— А ты не чувствуешь? Идут!

— Кто?

— Кто же, как не те, что похоронены тут: они встают при свете луны, как мы при свете солнца.

Струйка белой пыли осыпалась с потолка — то ли от звука их голосов, то ли от чего-то еще.

Уртред прислушался, но маска глушила звуки, и до него доходило только усиленное биение собственного сердца. В извилистом коридоре было пусто, если не считать брошенного катафалка — на нем лежали заплесневелые покровы, и кучка пожелтелых костей сползла с него на пол. Они уже не раз проходили мимо таких же носилок, оставленных здесь в незапамятные времена — чего же бояться именно этой груды костей? Ведь даже Исс не вдохнет жизнь в эти жалкие останки, мертвые уже несколько тысячелетий! Внезапно маленькая, черная с белым змейка шмыгнула из глазницы желтого черепа и скользнула в темноту, подальше от фонарей. Уртреду немного полегчало. Но тут свет за его плечом начал меркнуть, и холод объял его с новой силой. Он обернулся и увидел, что Сереш и Сашель опять тронулись в путь. Уртред поспешил вслед за ними.

Но идущие впереди внезапно остановились, прислушиваясь к чему-то.

— Что там еще? — прошептал Уртред.

— Ш-ш! — Сереш приложил палец к губам и кивнул вперед. Теперь и Уртред расслышал шорох сухих листьев и ощутил дуновение свежего воздуха. Они подошли к выходу из катакомб, пройдя сквозь полость в теле горы. По оценке Уртреда, у них ушло на это чуть больше часа.

Голос Сашеля прозвучал в голове, нарушив давящую тишину;

— Теперь я должен вас покинуть. Береги свой посох, жрец, он может понадобиться тебе еще до исхода этой ночи.

Уртред хотел что-то сказать, но Сереш знаком призвал его к молчанию. Сашель еще раз посмотрел своими красными глазами в прорези Уртредовой маски и бесшумно ушел обратно по коридору. Еще несколько мгновений — и свет его фонаря исчез во тьме.

— Пошли, — шепнул Сереш, мотнув головой вперед, — мы почти у цели.

Они осторожно двинулись к выходу — Сереш шел впереди. Повернув за угол, Уртред увидел тускло освещенный, прямоугольный, с неровными краями проем, прорубленный в граните. За ним в скудном свете Эревона виднелся похожий на яму, заваленный сухими листьями и черепками двор, из которого крутые ступени вели на улицу.

Но Сереш и Уртред опоздали — выход был прегражден.

— Смотри! — прошипел Сереш. Из бокового прохода, тоже ведущего во двор, возникли две белые фигуры и устремились к ним, скользя на невидимых под саванами ногах. Сереш хотел прикрыть фонарь, но было уже поздно — вампиры прекрасно разглядели их, со светом или без света. Помедлив долю мгновения, упыри бросились вперед с шипением, какое издает кошка, нападая на собаку. Уртред даже при полузакрытом фонаре различил желтые клыки в полусгнивших ртах и горящие красные глаза.

Вампиры заговорили, шурша своими высохшими голосовыми связками, но на таком старинном диалекте, что Уртред едва разбирал их.

— Хо, я чую там два сосуда со спелой кровью! Отведаем, Файал? — проскрежетал один.

— Отведаем, и не только их: на улицах нынче будет полно живых.

— Переживем, стало быть, еще одну луну?

— Да, и тысячу других лун!

— Хорошо сказано. — Вампиры уже миновали выход во двор и быстро приближались. — Сюда, милые — зачем так медлить, когда вас ждет последнее объятие?

— Быстро назад, — сказал Сереш, полностью открыв фонарь — и свет ударил прямо в лицо вампирам. Но при свете стало еще страшнее: перед Уртредом и Серешем предстали двое мужчин с космами белых волос, с пурпурными пятнами на шелушащейся коже, с багровыми деснами, гноящимися глазами, скрюченными, как когти, пальцами; изо ртов торчали острые клыки, и мускулы грозно бугрились на руках и груди из-под грязных саванов.

Паника в голосе Сереша передалась и Уртреду, но он знал, что бежать обратно в катакомбы было бы равносильно самоубийству.

— Нет, погоди! — сказал он. Он уже сражался с вампирами на площади и, хотя израсходовал силу своей маски на лечение саламандр, мог еще пустить в ход перчатки.

— Верно, хозяин, — сказал упырь по имени Файал. — Чем скорее ты попадешь к нам в руки, тем скорее погаснет еще один огонек во славу Исса.

— Во имя гниения и распада, ты хочешь сказать — ибо твой бог не знает, что такое слава: ему ведомы лишь могила, саван и человеческое горе, — ответил Уртред, сложив на пол посох и выставив вперед кулаки.

Вампиры были не прочь побеседовать, подбираясь к жертвам.

— Время уходит, и надо спешить, чтобы поспеть напиться побольше красной, горячей, живой кровушки: иди ко мне, дай мне обнять тебя.

— Помни, они умеют завораживать: не смотри на них! — предостерег Сереш, отступая назад и водя фонарем из стороны в сторону, так что вампиры метались в его лучах.

— Иди, иди ко мне, — шептал Файал, подкрадываясь к Уртреду. — Подумай: все твои борения кончатся. Смерть — это покой, сладкий сон; тебе нужна только кровь, чтобы жить вечно... — Уртред сделал вперед шаг, потом другой. Сереш предостерегающе крикнул, думая, что Уртред поддался чарам вампира, его словам и гипнотическим красным глазам.

А Файал уже тянул белую руку к шее Уртреда, широко разевая рот, и слюна блестела на его гниющих зубах...

Все произошло в одно мгновение: Уртред выбросил вперед правую руку и схватил вампира за горло, как раз когда тот свел челюсти в попытке укуса. Зубы упыря с лязгом сомкнулись, синюшная кровь брызнула из прокушенной губы, и он забил руками в воздухе — Уртред оторвал его от земли, взявшись второй рукой за саван. Непрочные шейные позвонки хрустнули, точно гнилое дерево. Вампир захрипел, черный язык вывалился из-за желтых зубов, из носа и сломанной шеи хлынула густая черная желчь. Второй вампир подскочил к Уртреду с боку, норовя укусить, но Уртред заслонился бьющимся телом первого. Сереш скакнул вперед с ярко пылающим фонарем. Мертвец попятился, закрывая руками глаза. Сереш продолжал светить ему в лицо, и вампир медленно отступал прочь по коридору, свирепо оскалив зубы. Потом повернулся и удрал в темноту.

Сереш обратил фонарь к Уртреду, и жрец швырнул придушенного вампира на пол. В утлом теле хрустнуло еще несколько костей, но вампир еще копошился, пытаясь встать.

— Их ведь невозможно убить, верно? — ровным голосом спросил Уртред. Кровь шумела у него в ушах, оглушая его. Сереш вместо ответа открыл дно фонаря и вылил на вампира дымящееся масло, а после бросил на него и сам фонарь. Масло вспыхнуло желтым пламенем, охватив вампира. Тот дернулся пару раз и затих. Коридор наполнился черным едким дымом.

— Огонь убивает их, — сказал, кашляя, Сереш. — Пошли скорее, пока новые не набежали. — Уртред торопливо поднял посох и последовал за Серешем наружу.

После дыма воздух, хотя и густо насыщенный сернистым болотным туманом, показался им кристально чистым, и оба вдохнули полной грудью.

— Ну, брат Рандела, следует отдать тебе должное — мужества тебе не занимать! — почти дружелюбно сказал Сереш и стал подниматься вверх по ступенькам. Уртред узнал этот квартал по близости разрушенной цитадели и красному отсвету Священного Огня. Весь их путь по прямой едва ли составил милю — а судя по боли в ногах, они проделали всю тысячу. Сообразив, куда идти, Сереш быстро двинулся по улице между обвисших крыш, держа меч наготове. Ноги шумно шлепали по лужам, оставшимся после грозы. Далекая молния, вспыхнувшая па севере, заставила их укрыться на миг в дверном проеме разрушенного дома, где пахло гнилым деревом.

Новая вспышка резко осветила покрытые лишайником дома вокруг, как будто лампа — изрытое оспой лицо.

— А теперь куда? — спросил Уртред. Сереш запахнулся в плащ.

— Иди за мной да гляди в оба. Теперь уж недалеко.

Они отправились дальше, держась в тени и полагаясь на луну, светившую сквозь туман. Внезапно Сереш остановился, и они снова шмыгнули в дверь пустого дома. Впереди на улице слышались чьи-то голоса. Четыре фигуры в темных плащах, сгрудившись у какой-то закрытой двери, жалобно скулили и скреблись в нее, словно оставленные под дождем собаки. Вампиры.

— Чуют живую кровь, — прошептал Сереш, пятясь назад. Они с Уртредом повернули обратно и описали широкий полукруг, забирая вверх.

Вскоре они вышли на широкую улицу, в конце которой за открытыми воротами пылало множество ярких огней, бросая вызов ночи. Первое, что поразило Уртреда, был запах — тот самый, что стоял в покоях Вараша: тяжелый мускусный запах стручков леты. Казалось, будто это горящие свечи испускают его, наполняя холодную ночь странным пьянящим теплом.

— Что это за место? — прошептал Уртред.

— То самое, куда мы идем. — И Сереш без дальнейших объяснений двинулся вперед, а Уртред за ним. Теперь он различил на каменном фризе ворот множество нагих тел, переплетенных в самых немыслимых позах. Уртред, хотя никогда еще не видел подобного, догадался, что это за дом: храм, посвященный богине плоти Сутис.

— Сюда ты меня и вел? — недоверчиво спросил он.

— Куда же еще? Ты у нас святой — Червь вряд ли станет искать тебя тут! — Уртред раскрыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Приходилось согласиться, что Сереш рассудил здраво: это последнее место в Тралле, где может скрыться разыскиваемый жрец. — Только не с парадного входа, — шептал Сереш. — Эта твоя маска так и бросается в глаза. Ступай за мной! — Сереш перескочил через лужу и, низко пригнувшись, нырнул в боковой переулок, идущий вдоль храмовой стены. Уртред шел следом, не зная, что еще предстоит ему испытать в эту невероятную ночь.

### ГЛАВА 17. В СТРАНЕ НЕЖНЫХ ЧУВСТВ

После разговора с Талассой Маллиана пустилась блуждать по своим владениям, точно дикая кошка. Она кралась по коридорам храма, готовясь уличить кого-нибудь из женщин в нарушении правил — будь то делом или словом. Но жрицы, наученные горьким опытом, старались ей не попадаться. Чуя это, Маллиана еще пуще бесилась. Зловеще шурша черным плащом, она шла по коридору в заднюю часть дома.

Кот, мало беспокоясь о настроении своей хозяйки, крался за ней, прыгая на волочащийся край плаща и в последний миг отскакивая. Наконец, увлекшись охотой, он вцепился в подол когтями. Маллиана, почувствовав толчок и тяжесть едущего за добычей кота, обернулась и отдернула плащ, с размаху грохнув кота о стену. Дальше она пошла и вовсе чернее тучи. Кот, присмирев и жалобно мяуча, теперь куда осторожнее последовал за ней. Но если он своим смирением надеялся подольститься к хозяйке, его ожидало разочарование.

Одна из женщин прошмыгнула мимо верховной жрицы, прижимаясь к стене. Маллиана почувствовала минутное удовольствие, видя, как та придерживает браслеты, чтобы их звяканьем не раздражать начальницу. Но это чувство быстро прошло, и Маллиана дошла до конца коридора с растущим неудовольствием.

Здесь было тихо — лишь капли падали с крыши да вдалеке, в зале, играла лютня. Все было, как всегда, в храме Сутис — ничего не изменилось за пятьдесят лет, проведенных Маллианой в его стенах. Все здесь подчинялось двум вещам: доставлению удовольствий и получению десятины. Но теперь, когда Маллиана постарела и подурнела, все уловки, интриги и лживые слова приобрели для нее вкус праха. Пятьдесят лет пошли прахом.

Она знала, что никогда не покинет этого места — не выйдет отсюда, пока сердце не остановится или солнце наконец не погаснет окончательно. Тем временем власть оставалась ее единственной отрадой, а потеря власти — самым большим опасением. В этот вечер Маллиану мучило то, что она навсегда теряет власть над Талассой. Утешало лишь то, что в полночь девушку, если только чудо ее не спасет, отдадут князю Фарану. А Маллиана за эти семь лет навидалась достаточно, чтобы знать: мучить других для Фарана так же естественно, как дышать. Да, Фаран быстро отнимет у Талассы то, чего давным-давно лишили саму Маллиану: юность, красоту и надежду. Все это дочери невинности — когда их мать умирает, они пытаются выжить на горьком молоке человеческого естества.

Но легко ли вот так взять и отдать Талассу? Не заклеймив ее позором до самого смертного часа? Но что можно выдумать после всего, что вынесла Таласса за эти семь лет... Юнец и старик, калека и больной — со всеми Таласса имела дело, если не по доброй воле, то и без жалоб.

Кроме тех ночей, когда ее призывал к себе князь Фаран. В первый раз Маллиана сама отправилась с ней — ночной визит в храм Червя возбуждал верховную жрицу, и она надеялась увидеть укус, который прервет жизнь Талассы, заразив ее горячкой, не излечиваемой ничем, кроме живой крови или смерти.

Но посыльный сказал Маллиане, что князь не намерен пить кровь — он хочет лишь ласкать. Маллиана только плечами пожала: неужто живой мертвец ограничится одними ласками? Носилки Фарана прибыли за ними глубокой ночью. Таласса, к разочарованию Маллианы, не издала ни звука, когда стражи пришли за ней, хотя ее нянька подняла было крик. Но утихомирить старую и слабую Аланду не составило труда.

Затем последовала сцена в подземелье глубоко под храмом, где обитает Серая Плесень. Там горела всего пара мигающих факелов, и Маллиану одолевал страх в этой комнате, так близко от пьющих кровь — не сцапают ли и ее заодно? Но ее оставили одну во мраке, отнесясь с пониманием к ее нездоровому любопытству. Фаран, сопровождаемый своей темной свитой, явился, точно призрак, из какой-то потайной двери, наполнив воздух запахом плесени. Прислужники, раздев Талассу и заковав ее в цепи, поспешили удалиться. Нагая, дрожащая девушка повисла на цепях, покачиваясь и задевая ногами пол, — тело ее казалось безжизненным, словно она уже умерла. Верховная жрица затаилась во мраке, ожидая, что будет дальше.

Фаран, взмахнув плащом, как летучая мышь крыльями, сбросил его и обнажил жилистое, мертвенно-белое тело. Князь был прекрасно сложен, только кожа у него совсем высохла и обтягивала наподобие сохнущих в дубильне шкур твердые, как дерево, мускулы. С этим великолепным телом плохо сочетался крошечный, сморщенный, белый член, притаившийся, как червяк, меж мраморных ляжек. Подойдя к Талассе, Фаран раздвинул коленом ее ноги. Она осталась безучастной, как труп, когда он взял в ладони ее груди, гладя молочно-белую кожу своими иссохшими пальцами и дыша ей в ухо.

До Маллианы дошел его шепот:

«Я знаю, мое дыхание не слишком свежо, но все же поцелуй меня». После этих слов Таласса, доселе недвижимая, замотала головой из стороны в сторону, мерцая в тусклом свете золотом волос. Фаран, запустив руку в ее локоны, запрокинул ей голову, выпятив горло, и рот его наполнился слюной. Тогда из мрака внезапно возникли двое прислужников и оттащили князя прочь, стараясь делать это не слишком грубо. Фаран пожирал взглядом голубые вены на шее Талассы, словно жаждущий в пустыне, все время, пока его оттаскивали и снова закутывали в плащ. Потом слуги вместе с Фараном растворились во тьме столь же бесшумно, как и явились.

Маллиана осталась недовольна: ведь она пришла сюда полюбоваться унижением Талассы, а возможно, и смертельным укусом. Вместо этого слуга вынес ей увесистый кошелек с золотом. На ее вопрос, доволен ли Фаран, слуга велел ей идти прочь, сказав, что встреча будет повторена в будущем месяце.

Маллиана почувствовала себя замаранной, словно это она висела на цепях, а не Таласса, которая, когда Маллиана набросила на нее плащ, впала в близкое к столбняку состояние. Словно это ей, верховной жрице, нанесли оскорбление. Храмы Сутис и Исса определенно сродни: оба придают первостепенное значение плоти, только Сутис печется о ее ублажении, а Исс — о ее сохранении. Однако всякая плоть слаба, и Маллиана поняла с годами, что свободен лишь тот, кто способен выйти за стены телесной тюрьмы. За эту-то свободу Маллиана и ненавидела Талассу пуще всего.

Теперь, в ночь своей горчайшей утраты, Маллиана снова думала о князе Фаране: неужто он решился после нескольких лет воздержания наконец вонзить зубы в чистые голубые вены Талассы, впрыснув яд ей в кровь? Или он будет держать ее при себе, словно жаждущий, глядящий на чашу с рубиновым вином, не касаясь ее, ибо предвкушение слаще насыщения? Маллиана подозревала, что потому-то он так и очарован Талассой: после двухсот засушливых лет только эта неутоленная страсть и поддерживает в нем жизнь. Он каждый раз колеблется на краю, мо никогда не дает себе воли.

Маллиана тяжко вздохнула, угнетенная тщетой своего существования. Таласса, как условлено, прослужит в храме еще несколько часов — но разве можно придумать для нее что-то ужаснее князя Фарана? Что может сравниться с вызовом в храм Червя, откуда возврата уже не будет? Есть этот незнакомец под капюшоном, который каждый раз пытается купить себе любовь Талассы. Что скрывает плащ, в который он кутается? Он уже предлагал в десять раз больше, чем потребовала бы Маллиана за любую из женщин, но из духа противоречия она ни разу не уважила его просьбы. Может, дать ему согласие сейчас, пока еще не поздно, и тем насолить Фарану?

Размышляя над этим, Маллиана смотрела сквозь стрельчатые окна на огражденный стеной сад позади храма. Там, как и спереди, разноцветные фонарики мерцали среди мокрых деревьев. Молния, сверкнувшая вдалеке, осветила ветви, похожие на скрюченные руки безумца. И Маллиана увидела двух человек, лезущих через увитую плющом стену. У нее на глазах они спрыгнули наземь и прошли к кухонной двери. В Маллиане пробудилось любопытство. В храме имелась стража для управы с нежеланными или уклоняющимися от уплаты гостями, по этих двоих, пожалуй, не следовало просто так выкидывать на улицу. Тут нужно было разобраться самой. Маллиана нажала на стенную панель позади себя, и та тихо открылась, повернувшись на петлях. Внутри стояла затхлая, кромешная тьма. Маллиана вошла и приоткрыла за собой дверь. Задевая лицом тенета, она шла по потайному коридору, придерживаясь за топкую внутреннюю стенку из оштукатуренной дранки. Вскоре она пришла к месту, где имелся секретный глазок, приоткрыла его деревянную створку и выглянула.

Перед ней открылась большая, с каменным полом, кухня, тускло освещенная одиноким фонарем и красными углями из печки у дальней стены. На низких дубовых стропилах висела посуда. Сюда-то и должны были войти два пришельца.

Маллиана не обманулась в своих ожиданиях. Оба были тут: один остролицый, другой в наводящей ужас маске. Они отряхивали плащи, промоченные о плющ на стене. Тот, что в маске, прислонил в углу свой причудливый посох. Тут же болталась проклятая старая нянька Талассы, Аланда — она, должно быть, их и впустила. Аланда старалась не приближаться к человеку в маске — похоже, он ее пугал. Потом она задала остролицему какой-то вопрос, и Маллиана приложила ухо к дыре, чтобы лучше слышать.

— Зря ты пришел так рано — это опасно, — говорила старуха.

— Больше некуда было, — ответил мужчина — наверное, тот, без маски. — Наш друг попал в беду, а я знал, что ты в этот час будешь одна.

— Счастье, что вы и вправду застали меня одну — у госпожи нынче был разговор с верховной жрицей.

— Что за разговор?

— Случилось худшее — ее вызывают в храм Исса.

— Когда?

— Нынче же в полночь. Но на сей раз Фаран намерен оставить ее у себя.

— Подумать только, что завтра она была бы уже вне опасности!

— Делать нечего: до полуночи она прослужит, как обычно, а потом за ней придут. — Голос Аланды дрожал от волнения.

— Ну нет! Просто нам придется осуществить задуманное чуть раньше срока. — Маллиана улыбнулась в темноте: дело поворачивалось так, как она и мечтать не могла.

— Кто это с тобой? — спросила Аланда про человека в маске.

— Достаточно будет сказать, что наши враги его ищут. Я собирался вывести его из города вместе с тобой и Талассой.

«Значит, заговор существует давно, — подумала Маллиана, — а я не сумела его раскрыть». Она прямо-таки корчилась от удовольствия, предвкушая, как поступит сейчас. Теперь в храм Исса отправится не только Таласса, но и Аланда с этими двумя. Остролицый продолжил:

— И мы уведем ее, только придется выждать почти до самый полуночи. Раньше Зараман и остальные не будут готовы. Притворимся до той поры, будто мы гости. Нет ли у тебя другой маски? Нельзя же ему войти в зал в своей.

— Маски найдутся, но что ты замышляешь?

— Мы присоединимся к другим гостям. Когда придет время, наш жрец выберет Талассу: пусть лучше будет с другом, чем с чужим. Незадолго до полуночи я приду к ней в комнату, и мы вместе уйдем. Но сейчас маска: лучше всего подошла бы та, что носят служители Червя.

— Есть и такие: пьяные жрецы то и дело забывают их тут. Сейчас принесу. — И старуха заторопилась прочь, оставив мужчин одних.

— По-твоему, этот план хорош? — Маллиана впервые услышала голос жреца в маске — в нем чувствовалась большая усталость.

— Другого у нас нет.

Жрец неохотно кивнул головой.

— А как я узнаю, кто из них Таласса?

— Узнать ее нетрудно — мужчин так и тянет к ней: золотоволосая, высокая, бледная... — Говоривший умолк, будто и сам был неравнодушен к той, кого описывал. — Ты не ошибешься, жрец: она тут самая красивая.

— Не будут ли другие гости добиваться ее?

— Нет: она обещана князю Фарану. Сторонники Исса будут держаться от нее подальше. Быть может, верховная жрица откажет и тебе — тогда выбери кого-нибудь еще и веди себя так, будто хорошо знаком с обрядами богини.

— А вдруг у меня не получится?

— Придется постараться. И еще одно...

— Да?

— Если пойдешь с Талассой, не забывай, кто она.

— Думаешь, я способен поддаться соблазну? — с явной насмешкой спросил жрец.

— Нет, но она так красива...

— Мир плоти чужд мне.

— Многие говорили так и все же пали. Вот тебе деньги, чтобы уплатить за жрицу. — Маллиана услышала звон монет и снова приникла к дыре глазом. В кухню как раз вошла Аланда, неся серую маску в виде черепа, неотъемлемую принадлежность жрецов Исса.

— Вот эта должна подойти, — сказала она, подав маску неизвестному.

— Хорошо, — сказал первый. — Ступай к себе и уложи свои вещи и вещи своей госпожи — к полуночи все должно быть готово.

— Мы уже сделали это. Я буду у нее в комнате. Дорогу в зал ты знаешь. Если кто-то увидит вас, скажите просто, что заблудились. — С этими словами Аланда ушла. Первый сказал жрецу:

— Надевай это, а свою маску брось в огонь — вот сюда, в печь. Теперь она тебе больше не понадобится.

Хотя лица второго не было видно, Маллиана почувствовала, что он не согласен.

— Нет, сжечь я ее не могу, но могу спрятать под плащом.

— Как хочешь. Но если Чернь схватит тебя, она обеспечит тебе колодки.

— Придется рискнуть. Отвернись: я не слишком... хорош собой. — Первый, пожав плечами, отвернулся. Жрец, глубоко вздохнув, отстегнул свою маску, и Маллиана едва сдержала крик ужаса, увидев его изуродованное лицо. Обличье демона из Хеля — такого она могла пожелать разве что злейшему врагу. Вот он-то и должен стать последним клиентом Талассы в храме: он послужит девчонке достойной наградой за все ее ужимки и гордый вид. Притом устроить это будет до смешного просто: заговорщики сами играют ей на руку. Жрец уже надел на себя другую маску, спрятав свою, страшную, под плащом. Его спутник обернулся и, оставшись доволен увиденным, сказал:

— Теперь ступай за мной.

— А посох? — спросил жрец.

— Его пока придется оставить здесь. Спрячь его вот сюда. — Остролицый открыл чулан рядом с печью, где хранились метлы, тряпки и тому подобное. Жрец сунул туда посох, и оба ушли влево, из поля зрения Маллианы.

Маллиана немного поразмышляла. Эти двое, конечно, преступники, и Червь хорошо заплатит за сведения о них. Она уже слышала от кого-то из гостей, что Голон, чародей князя Фарана, рыщет по городу в поисках человека, убившего верховного жреца Огня. Этот человек носит демонскую маску. Жрец, который явился сюда, несомненно, и есть убийца. Маллиане по всем статьям полагалось бы немедленно отправить гонца в храм Исса. Но Таласса должна увидеть его лицо в свою последнюю ночь — это даже хуже, чем вечные поползновения Фарана. Нет, гонец подождет, пока Таласса не обслужит своего последнего клиента в храме Сутис. Маллиана тихо скользнула обратно в потайной коридор.


Сереш открыл тяжелую кухонную дверь. Коридор был пуст: слуги, которые суетились здесь днем, теперь прислуживали гостям в зале. Сереш и Уртред пошли по устланному ковром коридору на жалобные звуки лютни, несущиеся из глубины дома.

Уртред, видя сквозь прорези новой маски статуи, стоящие вдоль стен, ощутил дрожь омерзения. Здесь открыто служили позывам плоти — позывам, которые он презирал. Он почувствовал отвращение и к себе, в который раз подумав, не лучше ли было бы сдаться жрецам Огня сразу после смерти Вараша. Без маски Манихея он казался себе голым — вся магическая сила, которую он недавно обрел, теперь вместе с маской скрылась у него под плащом.

Звуки музыки стали громче; играли медленную, благородную мелодию с многозначительными паузами после каждого такта. Уртред оказался на пороге зала футов пятидесяти в поперечнике, мягко освещенного цветными фонариками — они горели в стенных бра или свисали с галереи, опоясывающей зал. С галереи же падали волнами драпировки из бархата и атласа. По паркету с возвышением посредине были красиво расставлены диваны, покрытые цветными покрывалами. На них нежились мужчины, молодые и старые, которым прислуживали женщины в тончайших одеждах, не скрывавших изгибов их прекрасных тел — особенно много открывалось взору когда женщины, склонясь, разливали рубиновое вино из длинных кувшинов.

На низком пьедестале в конце зала стояла скульптура еще чувственнее тех, которые Уртред видел и коридоре. Под ней, скрестив ноги, сидел лысый старик и играл на лютне; его белесые глаза говорили о том, что он давно уже лишился зрения. Оно и к лучшему, ибо на центральном помосте перед ним танцевало около двадцати женщин, одетых, если это возможно, еще легче прислужниц. Они медленно и томно двигались в такт музыке. Легкие газовые ткани, окутывавшие их, почти ничего не оставляли воображению.

Уртреда, с первых дней жизни заточенного в Форгхольмском монастыре, красота танцовщиц ранила в самое сердце. Все они были прекрасны лицом и статью, и каждое их движение было неразрывно слито с музыкой, словно слепой музыкант играл на них, а не на струнах своей лютни. Они кружились со всей грацией и гибкостью, свойственной юности. Взор Уртреда следовал от безупречно вылепленных лодыжек, где поблескивали золотые браслеты, к играющим в танце икрам и к бедрам, мелькающим сквозь прорези топких платьев, розовым и тугим. И выше, к тому, что открывалось в складках одежд, столь новое и странное для него: к легким округлостям живота и заостренным грудям.

А лица! Точно целый словарь женской красоты открылся перед ним: вот приветливая смуглянка с полным чувственным ртом, всезнающе глядящая из-под черных ресниц; вот белокожие блондинки, точно выросшие на воле золотые лилии; вот две богатырши, повыше многих мужчин, неприступные в своих кожаных поножах и наручах — есть гости, которым это нравится. Все остальные, кроме них, тонки, как тростинки, колеблемые музыкой; разум Уртреда колебался вместе с ними, и голова шла кругом.

Как сквозь сон до него дошло, что Сереш тянет его за рукав к дивану и что-то ему шепчет. Обожженное лицо Уртреда под маской еще пуще побагровело, когда он осознал, что таращится на танцовщиц уже несколько мгновений. Глупец, сказал он себе, быстро же померкло твое пламя перед темной силой плоти. Сереш тем временем усаживал его на один из диванов, сам поместившись на соседнем. К ним подошла девушка в прозрачных храмовых одеждах. Сереш с небрежной улыбкой достал из кошелька горсть золотых дуркалов и бросил на серебряный поднос, подставленный ею. Девушка, склонившись, что-то шепнула ему на ухо, и кривая полуулыбка мелькнула на ястребином лице Сереша. Если он только делает вид, что ему приятно, подумал Уртред, то он недюжинный актер. Женщина перешла к Уртреду — он смотрел на нее, как во сне. С лукавой улыбкой она протянула ему поднос.

Уртред приказывал себе не поддаваться наваждению ее свежего круглого личика и смеющихся глаз, заставляя себя смотреть сквозь обманчивую плоть — на бьющееся сердце, на петли внутренностей, на череп. Но лицо так и лезло в глаза — вся суровая монастырская выучка сошла на нет. Девушка опять улыбнулась и игриво тряхнула подносом, звякнув монетами Сереша.

— Заплати, господин, чтобы твой червячок нашел себе уютную норку, — хихикнула она. Уртред внезапно вспомнил, что на нем маска Червя, вспомнил их план и торопливо полез в карман за золотом, которое дал ему Сереш. Перчатки мешали ему — он шумно швырнул монеты на поднос, не зная, много дал или мало. Но девушка, кажется, осталась довольна и ласково улыбнулась ему, прежде чем отойти. Другая женщина тем временем наполняла вином золотой кубок, протянутый Серешем. Потом она обернулась к Уртреду, но он покачал головой — он и без того уже был пьян зрелищем танцующих на помосте женщин. Притом для того, чтобы выпить, пришлось бы снять маску. Его взор, точно притянутый магнитом, опять обратился на танцовщиц. Он смотрел — и вот танцующие фигуры стали мало-помалу блекнуть, а все его внимание сосредоточилось на одной из них.

Поначалу он не замечал ее, как не замечают орхидею на пестреющей цветами клумбе, но теперь видел, что она особая, не такая, как все. Шлем золотисто-каштановых волос, благородно-бледное лицо, на котором немного не к месту пухлые, чуть надутые губы — развеять бы недовольство их владелицы долгим поцелуем, да поможет ему Огонь...

С дрогнувшим сердцем Уртред заметил, что и она смотрит на него — не прямо, но краем глаза, когда поворачивает голову в такт движениям танца. Должно быть, это та самая, о которой говорил Сереш. Уртреда пробрала дрожь волнения, смешанного со страхом. Потом он вспомнил предупреждение Сереша и свой сердитый ответ. Как могло случиться, что всего несколько минут спустя его сердце отвратилось от чистоты и обратилось к похоти — и это после суток, проведенных в пути, и безупречно целомудренной жизни? Он потряс головой, надеясь, что в ней прояснится. Быть может, это еще и не та женщина. Плотская страсть только осложнила бы и без того трудное положение.


Таласса танцевала только потому, что эти движения за семь лет прямо-таки въелись в нее, и теперь руки и ноги сами делали свое дело. Мыслями она была далеко. Она думала о полуночи и смерти, идущей рядом, и на сердце лежала свинцовая тяжесть.

Она видела Аланду, делающую ей знаки из темного угла, но была слишком удручена, чтобы вникнуть в. их смысл, и отвела глаза, боясь расплакаться. Слезы гостям храма Сутис ни к чему, за слезы тут не платят.

Сереш все-таки пришел: она увидела его, когда он входил в зал. Его почему-то сопровождал жрец Исса. Сереш должен был вывести ее, Аланду и Фуртала из храма, но разгоряченному воображению девушки представилось, что и он тоже стакнулся с Червем. Она окинула пристальным взглядом спутника Сереша. Он был в маске, как и все бывающие здесь жрецы. Однако он снимет ее, когда будет есть или пить. Тогда Таласса увидит его. Может, он присутствовал при том, чему она ежемесячно подвергалась в храме Исса? Чувствовалось, что он не сводит с нее глаз, и его маска назойливо напоминала ей о смерти.

В это время в зал вошла Маллиана. Судорога ненависти сжала грудь Талассы, и девушке пришлось напомнить себе, что надо быть покорной приказам верховной жрицы. Тогда Аланда, возможно, останется в живых. Маллиана направилась прямо к дивану, на котором сидел жрец в маске, точно все у них было обдумано заранее. Точно она знала что-то, чего не знала Таласса. Нужно же было так доверять Серешу все эти годы. Вон как свободно он чувствует себя в веселом доме — такой вполне способен продать своих друзей за хорошие деньги. Болтает с другим гостем, словно каждый вечер здесь бывает и в храме ему, как рыбе в воде. Маллиана уже подошла к незнакомцу, и Талассу одолело недоброе предчувствие, когда верховная жрица нагнулась, чтобы поговорить с ним.


Девушка не сводила с Уртреда глаз уже несколько минут, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Когда наконец кончится этот танец? И как подойти к ней тогда? Пока он боролся с этими мыслями, его посетило новое ощущение: что-то кольнуло его в затылок. Потом черный кот прыгнул на диван рядом с ним и потерся о его ноги. Уртред обернулся — прямо у него за спиной стояла женщина, успевшая, наверное, заметить, куда он смотрит. Уртред побагровел под маской — понимающий взгляд женщины говорил о том, что ей ведомы все его мысли с той минуты, как он вошел в зал. Пока она дарила его этим взглядом, Уртред успел рассмотреть ее: не полностью скрытые белилами морщины, большой рот, искривленный недобрым весельем, высоко взбитые черные волосы, густые брови, черное с пурпуром платье и серебряные амулеты, символы сана — знай смотрит прямо в глазные отверстия его маски своими всезнающими, подведенными углем глазами. Уртред инстинктивно понял, что это верховная жрица храма. Сереш обеспокоено смотрел на них через ее плечо.

Сердце Уртреда забилось еще сильнее: вот сейчас она разоблачит его, вбегут люди и поволокут его прочь. Но единственная рука, которая коснулась его, принадлежала самой верховной жрице: женщина присела на край его дивана, и красивая, с заостренными пальцами рука легла на бедро Уртреда, сжавшись легко и игриво.

— Ты у нас впервые, жрец? Если судить на ощупь, — рука сжалась снова, — ты молод и гибок — даже я не отказалась бы от ночи любви с тобой, будь я в твоем возрасте. — Уртред похолодел, не в силах бороться с противоречивыми чувствами, которые вызвали в нем прикосновения жрицы. — Но теперь, милашка, Маллиана уже не та — мне разве что твой прадедушка будет под стать. Не бойся — я уж вижу, что ты положил глаз на кое-кого помоложе! — Она лукаво посмотрела на танцующих девушек, и две-три робко улыбнулись ей в ответ, ценя ее внимание. Но та, на кого смотрел Уртред, отвернулась, глядя в другую сторону. Маллиана изучала девушек, точно прикидывая, кто лучше подойдет жрецу. Но все они, казалось, чем-то не удовлетворяли ее, и она остановила свой взор на избраннице Уртреда.

— Ага, — сказала Маллиана, стиснув опять его ляжку, — Таласса! Эта будет в самый раз. — Живо поднявшись, Маллиана взошла на помост и взяла девушку за руку. Та, как и ожидал Уртред, сердито обернулась, и ему показалось, что она намерена воспротивиться, но ее гнев тут же погас, и она позволила верховной жрице свести себя по ступеням к Уртреду. Он впился взглядом в приближающуюся фигуру, вбирая в себя изгибы бедер, грудей и лодыжек, овал лица и серые глаза...

В следующий миг он отвернулся, стараясь собраться мыслями, и тут заметил устремленный на него взгляд одного из гостей. Лицо незнакомца почти наполовину скрывал низко надвинутый капюшон, но Уртред прочел на этом лице страсть, смешанную с ревностью. И что за лицо! Привыкший к собственному уродству Уртред понял, что этот человек тоже должен ощущать себя отверженным — шрам, занимавший всю половину лица, придавал ему выражение постоянной ухмылки. А взгляд, которым он смотрел на Уртреда, не сулил молодому жрецу ничего хорошего. Быть может, незнакомец выбрал эту женщину для себя? Но Уртред не успел разгадать эту загадку, ибо верховная жрица опять обратилась к нему.

— Ну, вот и мы, — весело заявила она. — По-моему, этот жрец облюбовал как раз тебя — а ты как думаешь, Таласса? — Девушка молчала, опустив голову, и Уртред тоже не находил слов и не смел взглянуть на нее, раздираемый самыми разными чувствами. — Ступайте-ка оба наверх — ночь создана для любви, — распорядилась Маллиана, подняв его за руку с дивана и подтолкнув к Талассе.

Уртред отчаянно завертел головой в поисках Сереша и увидел, что поступок верховной жрицы ускорил окончание танцев. Прочие женщины тоже сходили с помоста, направляясь к тем гостям, которые, на их взгляд, выказали им наибольшее предпочтение. Сереш уже усаживал на свой диван сразу двух.

Уртред почувствовал себя беспомощным и покинутым, увлекаемым в неизвестность капризом верховной жрицы и планом, который выдумал Сереш на храмовой кухне. Все прошло слишком уж гладко — но, быть может, тут всегда так бывает? Совершенно случайно ему досталась именно та женщина, которую ему велено было выбрать. И теперь она, держа его за руку своей, мягкой и легкой, ведет его к лестнице. Уртреда поразила внезапная глухота, потом он заметил, что не дышит — в ушах стоял только стук собственного сердца. Уртред не видел теперь светло-серых глаз девушки, но от мягких пальцев бежал ток, сотрясающий тело.

Как только они начали подниматься на лестницу, верховная жрица задержала Талассу и что-то шепнула ей на ухо. Уртред снова оглянулся на человека со шрамом, одиноко сидевшего в углу. Уж не шпион ли? Тот поднял кубок, вздернув обезображенную шрамом губу и обнажив желтые зубы, и сделал знак, будто пьет за здоровье Уртреда, прежде чем осушить кубок до дна. В следующий миг Уртред чувствуя легкое пожатие Талассы, взошел на ступени.

### ГЛАВА 18. БИТВА ПРИ ТРАЛЛЕ

Гроза прошла. Последний гром, будто катящееся в пустой бочке пушечное ядро, утих над равниной. И настала тишина — только капли падали с соседних крыш.

Джайал неподвижно лежал на камнях с кровоподтеком на виске, в том месте, которым Вибил ударил его об стену. На правой стороне лица запеклась кровь.

Душа отделилась от тела и кружила над ним, раздумывая, улететь ей или остаться. Однако тело, несмотря на это, на боль и на тьму вокруг, не утратило слуха и слышало, как чьи-то шаркающие ноги подходят все ближе. Шаги остановились, потом кто-то взял Джайала за ноги и поволок по мостовой; его голова колотилась о булыжник. С каждым ударом тьма перед глазами все больше сгущалась. Черно... черно... черным-черно...

И душа улетела прочь, чертя неровные круги над Серой Долиной. Тело осталось далеко позади: здесь, в Долине, Джайал в числе других душ будет ожидать конца времен и воскресения своего тела. Он опускался все ниже и ниже, но ничего не различал в пустой Долине, а она делалась все темнее и темнее. Наконец мгла сомкнулась полностью, и душа, хотя светилась сама, утратила зрение. Джайал летел во тьме, увлекаемый сильным течением.

Громовой рев наполнил тьму, и Джайал наконец-то прозрел. Какие-то серые формы проносились мимо, как прутья, уносимые водопадом. Значит, он на краю бездны Хеля, ожидающей всех умерших без покаяния, и сейчас бесконечно медленно низвергнется во тьму, куда не проникает никакой свет и откуда нет возврата. Так он проклят? И бледные тени вокруг — это души, осужденные вечно пребывать во тьме?

Течение влекло его. Вот как окончилось его бесславное существование: он не оправдал надежд отца и Талассы, потерял меч, а теперь он проклят. За что? Слишком много он нагрешил, чтобы понять причину, и поток ревет так громко, что думать очень трудно. Сейчас небытие поглотит его.

Он уже различал лица вокруг — изнуренные, со ртами, разинутыми в крике, недоступном человеческому уху, ужасающем и завораживающем одновременно, а течение становилось все сильнее. Потом впереди открылся провал, рев сделался еще громче, и в клубах тумана перед Джайалом разверзлась бездна Хеля.

Но на самом краю пропасти невидимая сила удержала его — так камень останавливает ветку на краю водопада.

Значит, ему не суждено погибнуть, а если суждено, то не теперь. Поток колебал его, но он чувствовал свою отдельность от него.

Его не оставлял страх перед рекой, могучей и неумолимой, влекущей его в темное подземное море, где гибнет все: разум, сознание своего бытия и надежда.

В его воспаленном мозгу мелькали призраки: знакомые лица, те, кто сражался вместе с ним и умирал в битве на болотах семь лет назад. Вортумин, Ядшаси, Эдрик, Полюсо — все они с разверстыми в крике ртами рушились в бездну. Джайал хотел бы коснуться их, но у него не было рук, он плавал в пустоте бестелесный. Он закричал, но и звука не было.

И душа его устремилась назад по спирали прошлого, ища ответа, вопрошая память.

И память вернулась — освобожденная память, которую его сознание подавляло все эти семь лет.

Битва. Как долго она была пробелом в его воспоминаниях. Как долго он думал, что бежал с поля боя, как трус, бросив своих товарищей. Только торопливо нацарапанные заметки отца, найденные в седельной суме, убедили Джайала в обратном. А теперь он впервые сам вспомнил все, ярко и неодолимо.

Он снова оказался на поле смерти, как в предвечернее время дня сражения. Голые серо-коричневые болота простирались до черных зубьев гор, окружающих равнину. Позади был Тралл, тоже зубчато-черный, увенчанный цитаделью — единственная возвышенность на болотах. Солнце низко стояло на небе, и начинал моросить серый дождик. Багрово-черный дым висел над полем, и языки огня озаряли его.

Оба войска стояли одно против другого. По низкому взгорью, где находился Джайал, тянулись шеренги армии Иллгилла. Четыре дивизии слева, справа и в центре, и Братья Жертвенника в резерве. Ряды поредели после целого дня тяжелого боя. Добровольцы из ополчения уже начинали роптать, единым духом проклиная барона и свои раны. Некоторые потихоньку разбегались под покровом густеющих сумерек. Даже в регулярных войсках возмущались: что за безумие побудило барона Иллгилла встретить орды Фарана на плоских болотах, когда стены Тралла могли бы выдержать полугодовую осаду? Это был резонный вопрос, и Джайал слишком хорошо знал ответ на него: гордыня и спесь — вот что побудило его отца сойтись с врагом в открытом бою. Барон хотел, чтобы победа Огня над Червем была видна всем и чтобы вся Империя склонилась перед славой Ре. Мало пользы принесло это благое намерение: если солдаты и продержатся еще немного, то лишь до ночи, когда из могил встанут живые мертвецы.

В шеренгах по обе стороны от Джайала парили ропот и брожение. То один, то двое, то несколько человек отделялись от рядов и скрывались в сумерках. Но в центре, где стоял Джайал, все еще реяли яркие знамена — те самые, что так гордо красовались перед горожанами ранним утром. На ветру развевались стяги старинных родов Огня — желтые, красные и оранжевые, а на камзолах поверх кольчуг, пусть изорванных и покрытых грязью, изрыгала огонь фамильная саламандра Иллгиллов, красная на белом поле.

Утром в армии Иллгилла насчитывалось двадцать тысяч человек: все годные к бою мужчины Тралла и окрестных гор и некоторое количество сурренских наемников. Но их дважды отбрасывали назад, к ярким шатрам воевод, и трудно было сказать, сколько осталось. Половина? Поле было усеяно мертвыми и умирающими, и крики последних поощряли дезертиров. Офицер неподалеку от Джайала сделал попытку остановить бегущих, по был растоптан ими. Только двести людей Джайала стояли твердо. Отборная рота Зажигателей Огня держала фронт, застыв в угрюмом молчании.

В сотне ярдов от них, за полосой изрытого болота, покрытого мертвыми и ранеными, стояла армия Фарана. Там, в отличие от войска Огня, господствовали черные, коричневые и пурпурные цвета, а выстроенная против Джайала гвардия носила маски в виде черепов. Маски белели в меркнущем свете дня, неотступно напоминая о смерти, которую сулили бронзовые мечи и булавы гвардейцев. Над полем в который раз пронесся унылый рев костяных рогов Червя, и черные ряды Фарана перешли в наступление на флангах, тесня и без того уже дрогнувших ополченцев. Недавняя ровная линия превратилась в подкову, направленную краями к шатрам военачальников.

Джайал с горечью вспоминал, как радужно был настроен утром, как выезжал на битву, чувствуя себя непобедимым. Но болото победило их — болото, черное и топкое, где не было спасения от града стрел и ударов бронзовых мечей. Конь Джайала пал еще во время первой атаки, сраженный стрелой в холку — как Джайал ни пришпоривал его, ряды Фарана нисколько не приближались. Джайал поднялся на ноги, несмотря на тяжелую кольчугу, и дотащился до своих рядов грязный и побитый, зная уже, что битва проиграна. С этого момента вал битвы перемещался лишь в одном направлении: обратно к Траллу. Перевес Фарана стал необратимым. Какой-то жрец благословлял оружие легионеров Джайала — когда он подносил руки к наконечникам копий, те вспыхивали фосфорическим огнем, призрачно освещая лицо старого жреца. Джайал узнал его — это был друг его отца, кудесник Манихей. Только в рядах копейщиков и наблюдалось движение — горделивая армия барона Иллгилла слишком выдохлась, чтобы шевелиться. Грязные латы солдат были иссечены, оружие затупилось в многочисленных стычках. Они обессилели не только телом, но и духом: скоро придет ночь, и дела станут совсем плохи. Только днем они могли еще надеяться победить, а с уходом дня умрет и надежда: скоро живые мертвецы, не выносящие солнца, встанут из мелких ям на болотах, где прятались весь день. Джайал знал, что этим битва и кончится. Мертвецы не чувствуют боли, в отличие от живых.

Джайал задыхался в своей кольчуге, шлем гнул голову к земле, к обутым в железо ногам, упершимся в пузырящуюся болотную жижу. Новый страх закрался в его сердце. Ведь Фаран занял поле битвы еще прошлой ночью. Что, если он, Джайал, сейчас на одной из временных могил, где зарыты живые мертвецы? Подняв глаза, юноша увидел невдалеке что-то белое, торчащее из земли — точь-в-точь костлявая рука. Только потом он разглядел в слабом свете, что это корень какого-то болотного растения.

Он вглядывался туда, где стояла почти неразличимая в сумерках армия Фарана. Сколько войска осталось у них? Тысяч пятнадцать? Усталому уму Джайала их сила представлялась несметной. Казалось, что столько врагов не перебьешь и за тысячу лет, а в тот миг Джайал еще не знал всей правды. Над вражеским войском в который раз за день зазвучал мрачный хор — это Жрецы завели свою Песнь Смерти; она поднималась и опадала, полная скорби и отчаяния, напоминая Джайалу, насколько он смертен и насколько устал. Град стрел, некоторые из которых влачили за собой хвосты отравленного черного дыма, обрушился на оранжево-красные ряды Иллгилла и на шатры за ними, и без того уж изодранные в клочья тысячью прежних залпов. Где смеющиеся, уверенные в себе мужчины, что поутру пили в этих шатрах белое вино за здоровье друг друга? Половина их уже полегла, а в шатрах теперь стонут раненые. После обстрела стоны умножились — изодранные полотнища шатров не могли защитить от смертоносного дождя, что падал с темнеющего неба.

Джайал видел, как его отец покинул свой шатер и поднялся на пригорок в окружении своих генералов. Иллгилл казался столь же непоколебимым, как и в начале дня: грозные глаза под нависшими бровями, торчащая вперед черная борода, красные с черным доспехи — все придавало ему несгибаемый вид. Отца с сыном разделяло около пятидесяти футов, па которых стояли три поредевшие пехотные шеренги, но Джайал видел, что отец смотрит на него. Даже на таком расстоянии в этом взгляде читался вызов, уверенность, что сын не сдюжит и опозорит род Иллгиллов, восходящий к основателю города Маризиану. Фамильная честь для отца была всем, и Джайал всю свою короткую жизнь старался быть достойным ее, но никогда не мог угодить суровым требованиям отца. Несмотря на смертельную усталость, Джайал заново ощутил свою никчемность — должно быть, он с самого рождения только и делал, что обманывал надежды отца.

Последний залп стрел сразил многих: люди кричали, лошади бились в предсмертных корчах, один из шатров пылал. Джайал видел все это издалека, сквозь красную призму заката — казалось, что он заговорен и ни одна стрела не может его коснуться.

В сумерках он разглядел бредущего к нему его друга Вортумина с отломанным оперением стрелы в руке. Вортумин пытался сказать что-то, но ему мешала другая рука, которой он зажимал горло. Джайал увидел, что в горле у друга торчит половина стрелы и красная кровь стекает на красный камзол. Джайал бросился на помощь, но глаза Вортумина закатились, и он рухнул на колени. Поврежденные голосовые связки издали глухой хрип, и тело повалилось на бок.

Джайал опустился на колени рядом, суетливо водя руками и не зная, что делать. Из сумрака, словно коршун, явился жрец в своей серебряной двурогой шапке, похожей на длинный челн и окаймленной по краям колокольчиками. Жрец имел приказ добивать всех тяжелораненых, чтобы они не достались живым мертвецам. Но Джайал так свирепо глянул на него, что тот попятился и ушел искать другую жертву своему богу.

Джайал приподнял голову Вортумина и попытался напоить его из своей фляги, но тот не мог глотать, и вода, стекавшая в его ужасную рану, пенилась там розовыми пузырями. Глядя на Джайала печальными карими глазами, Вортумин наконец почти внятно выговорил что-то. Джайал склонился пониже, и Вортумин повторил: «Увидимся в Хеле, мой друг». Потом из его горла опять вырвался хрип, тело дрогнуло и застыло. Джайал опустил его голову на землю и встал, пошатываясь. Уже стемнело, и замогильный напев Жнецов Скорби зазвучал снова, сопровождаемый на сей раз гулом костяных рогов — унылым, сухим и полым, как сама смерть. К Джайалу подбежал его сержант, Фуризель.

— Чего тебе? — рявкнул Джайал, обуреваемый досадой и гневом.

— Тальен тяжко ранен, командир.

— Ты знаешь, что следует делать в таких случаях, — ответил Джайал, глядя на тело Вортумина.

— Но он, может быть, еще выживет... Джайал гневно вскинул глаза.

— Ты меня слышал: всех тяжелораненых следует передавать жрецам — и тебя, и меня, и кого угодно. Закон для всех один.

Фуризель ответил ему взглядом, полным холодной ненависти: сержант вырос вместе с Тальеном. И перевел взор в сторону погребальных костров, сложенных позади линий.

— Будь прокляты твои законы и ты сам, Джайал Иллгилл. — Сержант повернулся и пошел туда, где кучка солдат окружала трепещущее тело Тальена. Джайал хотел его остановить — отец убил бы Фуризеля на месте за подобную дерзость. Но сыну недоставало целеустремленности, придававшей столь жестокую твердость отцу. Джайал так же ясно понимал, что битва проиграна, как и то, что он не способен убить Фуризеля. И так всю жизнь: всегда он пытался примирить непреклонную строгость отцовских правил с мягкостью собственного сердца, со слабостью, побуждающей его рассматривать любое дело с двух сторон, признающей справедливость просьбы Фуризеля и в то же время отвергающей ее; и никогда он не достигал ни полного подчинения, ни полной человечности, оставаясь ни с теми, ни с этими, — и от сознания собственного ничтожества ему не хотелось жить.

Что ж, недолго ему и осталось. Тот самый жрец, которого Джайал только что видел, приближался к сборищу около раненого, подталкивая перед собой юного служку, тащившего Книгу Света величиной чуть ли не с него самого. Солдаты гневно обернулись к ним, возмущенно размахивая руками. В это время новый град стрел обрушился с той стороны — жрец в своем пышном одеянии завертелся на месте, словно подбитый петух, и упал. Служка застыл, в ужасе глядя на стрелу, пронзившую кожаный переплет его книги, а после бросил книгу наземь и во весь дух бросился бежать к Траллу. Темная туча, накрывшая поле битвы, разразилась дождем — последние желтые лучи солнца едва брезжили по ее краям. Над одним из погребальных костров неожиданно вспыхнула радуга — и свинцово-серая пелена окончательно закрыла солнце, погрузив равнину во мрак. Тогда черная болотная почва на ничейной полосе встала дыбом, точно взрытая сотнями кротов. И полезли из земли мертвенно-белые, покрытые болотной слизью руки, а следом белые лица со свирепо оскаленными желтыми зубами. Упыри обезумели от сырости, в которой пролежали весь день, от сырости, разъедающей их безжизненные тела, и ворчали, словно бешеные псы.

Копейщики выступили им навстречу, фосфорически мерцая во тьме наконечниками своих копий — дождь шипел, попадая на светящийся металл. Враг пустил новую тучу стрел, пылающих темным огнем. Многие солдаты упали, но остальные держались стойко, заграждая дорогу выходцам из могил. Свет отпугнул кое-кого из вампиров, но другие лезли прямо на копья, сияющие волшебным огнем. Некоторые загорались и падали, но их сменяли новые ревущие толпы. За спинами вампиров снова уныло взвыли коровьи рога, и серые ряды Жнецов двинулись на центр войска Иллгилла, блестя медными палицами и щитами при свете чадящих костров. Остатки копейщиков побросали оружие и отступили, осыпаемые новым градом стрел.

Вампиры наступали вместе с передовыми рядами пехоты, яростно завывая, томимые жаждой крови. Некоторые, совсем обезумев, кидались на своих же или на раненых копейщиков, но таких было мало, и враг надвигался на Джайала, словно чудовищный морской вал. Сзади изрыгнули огонь баллисты Иллгилла, швырнув раскаленные ядра в наступающие ряды; в сплошной стене идущих образовались бреши, но воины в масках-черепах снова сомкнули ряды.

Джайал опять оглянулся на отца, прямо и гордо стоящего перед яркими шатрами в окружении своих генералов. Рядом стояли оставшиеся в живых Братья Жертвенника со стягами Легионов Огня. Как Джайал ребенком восхищался этими знаменами, что висели в зале отчего дома, и эмблемами Ста Кланов Огня, вышитыми на них золотом! Теперь знамена висели клочьями, беспомощно трепыхаясь в порывах дождя. Джайалу показалось, что и отец взглянул в его сторону, но он не понял, каким был этот взгляд: ободряющим или прощальным.

И Джайал снова обернулся лицом к неумолимо наступающим серым ордам. Их было слишком много: как человек, много часов плывущий к далекому берегу, вдруг обнаруживает, что берег не приближается, что он зря потратил усилия, что прибой каждый раз отбрасывает его назад на то же расстояние, которое он проплыл, — так и Джайалу казалось, что на место каждого, павшего от его меча, тут же встает новый воин Фарана и что врагов не убывает, что их и теперь столько же, сколько было на рассвете. Он чувствовал, что силы его на исходе и ничто не остановит этот вал пурпурно-черных воинов, неуклонно идущих вперед.

Сознание своего бессилия жгло его сердце: хоть Джайал и не мнил себя равным отцу, все Иллгиллы спокон веку были горды и неукротимы, словно орлы, и не кланялись никому, а уж тем более Червю. Джайал испустил крик — не воинственный крик, а вопль бессильной ярости.

И бросился вперед, с трудом двигаясь в своих тяжелых доспехах, увязая в топкой почве, ведя за собой своих людей. Кроваво-красное солнце вдруг пробилось меж черных туч, озарив поле битвы. От промокших упырей попалил пар, и они взвыли по-собачьи. Джайал был уже среди них, и смрад погребальных покровов бил ему в ноздри. Уцелевшие вампиры слепо кидались на него, и один из них метким ударом в прикрытую латами грудь на миг остановил Джайала. Но юноша снова двинулся вперед — последний солнечный луч наполнил его неувядаемой музыкой Огня. Однако солнце вновь скрылось за тучей, и еще больше упырей полезло из земли. Джайал бил направо и налево, не разбирая живых и мертвых, не различая, чьи крики слышатся вокруг: врагов, соратников или его собственные; его меч работал мерно, разрубая неподатливую плоть, связки и жилы, извергающие фонтаны крови. Черепа хрустели под шлемами. Никакая броня не могла устоять против его гибельных ударов, ибо в нем бушевал Огонь — разве Джайал не принадлежал к Братьям Жертвенника?

Он докажет своей смертью, что он один из Избранных, что годы учения и суровой дисциплины, одетый в железо отцовский кулак и резкие слова не прошли даром. В Джайале за эти годы скопилась уйма ярости, раскаленной добела, и теперь она пожирала его. Он умрет мстителем, умрет сыном Иллгилла. Джайал скорее чувствовал, чем видел, как падают его соратники под ногами врага. С каждым павшим Джайал словно терял клок собственной плоти: Ядшаси, Эдрик, Полюсо, друзья его детства и юности. Люди кричали, наносили удары и умирали, словно какие-то чудовищные часовые механизмы — кто-то завел их и отправил убивать, и теперь они не остановятся, пока не разобьются на тысячу кусков. Остались только Джайал и еще двое-трое — они пробивались вперед, рубя направо и налево, не чувствуя ударов, которые получали сами.

Рядом с Полюсо дрался семифутовый великан Вибил с гривой рыжих волос поверх окровавленной повязки — он махал своим двуручным мечом с силой, недоступной обычному человеку. Сержант Фуризель дрался так, словно зерно молотил, и ни один удар не мог сбить его с ног.

Но с заходом солнца померкло и в глазах у Джайала. Все вокруг стало двигаться медленнее, словно пыл битвы готовился уступить место черной неотвратимости.

Джайал увидел свою смерть — булаву, занесенную над головой, и ее шипы навсегда запечатлелись у него в памяти.

За миг до того, как удар достиг цели, перед Джайалом прошла вся его жизнь, озаренная зеленым, как полярный закат, светом, пронеслась вихрем ярких красок. Потом зубчатая четырехгранная булава обрушилась сбоку на шлем, разодрав его, как бумагу, и размозжила Джайалу пол-лица от брови до подбородка. Он запомнил ее до мелочей — обагренную теперь его кровью, отведенную назад для нового удара. Но сознание уже покидало его, и он слышал, как воет пустота, да где-то вдали пропел рог: Братья Жертвенника трубили наступление.

Поздно, поздно придет подмога — он умрет в Огне... Сознание уходило, но второго удара булавой не последовало. Вместо этого в бок вонзилось копье — пчелиный укус по сравнению с зияющей раной в голове. И свет померк, как свеча, брошенная с ладьи в Астардинское море. Настала тьма, и поток понес Джайала в бездну, откуда нет возврата, где меняется все, кроме самой бездны.

### ГЛАВА 19. ПРИЗРАКИ

Дрожащий огонь свечи, словно красный мотылек, трепетал за сомкнутыми веками приходящего в себя Джайала. Так он все-таки жив? Он зажмурил глаза еще крепче. Боль, от которой раскалывалась голова, свидетельствовала в пользу жизни. Мысли путались: видение битвы предстало перед ним так ярко... но ведь это всего лишь видение? Между тем полученная им рана все еще болит. Потом он вспомнил: Вибил ударил его головой о стену, ему связали руки и вынесли на холод.

Откуда тогда свет? Джайал чуть-чуть приоткрыл глаза. Свет не исчезал, упорно колеблясь перед склеенными кровью веками. Джайал разлепил их усилием вылетающей из кокона бабочки — и вновь стал зрячим.

Первое, что он увидел, был призрак.

Свеча была настоящая, и держала ее старческая сморщенная, чуть дрожащая рука. Другая рука заслоняла ковшиком только что, видимо, зажженный огонек. Дрожащий круг света падал снизу на лицо, столь же бурое и морщинистое, как держащая свечку узловатая рука. Во рту не хватало нескольких передних зубов. Только теплые карие глаза, глядящие сверху на Джайала, оживляли эти бесстрастные, словно из дерева выдолбленные черты.

Это было лицо из видения Джайала. Лицо сержанта Фуризеля, постаревшего на семь лет.

Джайал теперь понял, что лежит на полу левым боком вверх, с головой в тени. Руки, которые ему, согласно смутным воспоминаниям, связали в гостинице Вибила, были развязаны. Он разглядел утоптанный земляной пол, сваленную в углу старинную, обросшую паутиной мебель, высокое сводчатое окно, куда только что проник лунный свет: Эревон плыл, как фрегат, сквозь оставленные грозой тучи. Обойдя комнату, взгляд Джайала вернулся к пугающе знакомому лицу напротив. Молодой человек хотел заговорить, несмотря на запекшуюся во рту кровь, но не смог произнести ничего членораздельного. Старик знаком руки, заслонявшей свечу, призвал его к молчанию.

— Лежи тихо. Здесь ты в безопасности. На вот, попей. — Старик поднес к губам Джайала старую кожаную флягу. Джайалу казалось, что его рот забит песком со всей Страимской пустыни — сверхчеловеческим усилием он приподнялся на локте и приложил губы к горлышку. Старик запрокинул флягу, чтобы легче было пить.

Огонь. Огонь, ожегший легкие и кишки. Не холодная вода, которой он ожидал, а огненная вода, рака, крепкая водка из болотной ягоды. Недавнее прошлое немного прояснилось в памяти: гостиница Вибила, хмельной дурман, драка... Джайал поперхнулся и сплюнул, не в силах дохнуть, и Фуризель свободной рукой хватил его по спине, прочистив гортань.

— Ничего, ничего, — произнес при этом старик, — зато ты живой, хотя заслуги Вибила с друзьями в этом нет.

— Что со мной случилось? — обретя дыхание, проскрипел Джайал.

— Что случилось, говоришь? Смотрю, значит, я — бежишь ты под дождем через храмовую площадь. Что, думаю, за притча? Джайал Иллгилл собственной персоной — и вдруг направляется к Шпилю?

— И ты так сразу меня узнал? — спросил Джайал. Старик ответил снисходительной усмешкой: что, мол, возьмешь с человека, который треснулся головой?

— Ясное дело — и шел ты прямо к гостинице Вибила. Я почуял, что дело неладно, и пошел следом. Залез в сточный канал и жду. Твое счастье, что я так сделал. Несколько минут спустя тебя выкинули оттуда — и уже без того чудного меча, что висел у тебя на боку.

Зуб Дракона пропал — эта мысль не сразу уложилась в разламывающейся голове Джайала.

— Где это мы? — спросил он, попытавшись сесть.

— Через улицу от Шпиля — как обычно.

— Как обычно?

— Да, видать, рука у Вибила все такая же тяжелая — здорово он повредил тебе мозги. Куда ты всегда посылаешь, когда тебе нужен человек для грязной работы?

— Посылаю? За тобой? Да я семь лет как тебя не видел!

— Вот и видно, что с головой у тебя неладно, — хмыкнул старик. — Может, с Вибилом ты и не виделся какое-то время, а уж со мной-то... Только вчера ко мне приходил один из твоих.

Джайалу показалось, что он медленно сходит с ума.

— Вчера? Меня вчера и в Тралле-то не было.

— Будь по-твоему — Город Мертвых все-таки не совсем Тралл.

— В Городе Мертвых меня тоже не было!

— Ладно, — вздохнул Фуризель, — давай я хоть домой тебя отведу — Казарис выплатит мне награду, хотя его хозяин не помнит, ни кто он такой, ни где он был.

— Казарис? Кто это?

— Птица под стать тебе. Колдун твой.

Но тут Джайал ухватил старика за руку и крепко стиснул — силы ему было не занимать. Железные пальцы и решительно сжатый рот отбили у старика охоту ухмыляться.

— Все это очень забавно, — процедил сквозь зубы Джайал, — твои россказни о Казарисе и прочем. А теперь скажи мне, почему ты думаешь, что вчера видел меня, хотя я еще ехал тогда через Огненные Горы, а в этом городе не бывал семь лет.

Когда Джайал подался вперед, сжимая руку старика, его лицо впервые попало в круг света. На Фуризеля это произвело поразительное впечатление: он с приглушенным криком отпрянул назад, пытаясь вырваться, но Джайал держал крепко.

— Твой шрам — куда он девался? — простонал старик.

— Какой еще шрам?

— Да тот, что ты получил в битве при Тралле!

Недавнее видение снова ожило в памяти Джайала: сокрушительный удар булавой... и чернота. Все это словно приснилось ему семь лет, а не пару минут назад.

— Отпусти меня, господин! — ныл Фуризель, мешая думать. Джайал, несмотря на боль в голове, свирепо тряхнул старика за ворот истрепанной рубахи:

— Говори, что тебя так испугало? — От ужаса, с которым глядел на него старик, по спине прошел холод. В этом взгляде Джайал видел свое отражение, отражение дьявольского лица, леденящее кровь до мозга костей. Джайал отпустил ворот Фуризеля и потер, морщась от боли, покрытый запекшейся кровью висок, — в это самое место пришелся удар булавы. Но был ли он, тот удар? За семь лет Джайал ни разу не вспомнил о нем. А вот теперь, когда он лишился сознания, память вернулась к нему с болезненной яркостью. Тот удар должен был убить его. Почему же он, Джайал, здесь? Почему он не воет среди навеки проклятых в бездне и не блуждает в Долине Теней? Почему его череп не лежит среди других в пирамиде, а его кости не истолчены на дороге в пыль ногами и копытами?

Вот и Фуризель смотрит на него, как на призрак.

— Скажи мне, что тебя пугает! — взмолился Джайал, снова хватаясь за ворот старика, как утопающий за соломинку.

— Твой глаз!

— Что с ним не так?

— Глаз! — жалобно взвыл Фуризель.

— Который? У меня два глаза, как у всех. — Старик тупо качал головой. — Ну, говори! Язык у тебя, что ли, отсох?

— Правый глаз ты потерял в битве — а он опять вырос. И шрам пропал.

Недавнее видение вернулось к Джайалу во всей своей остроте — кровь отхлынула от головы, и он снова стал падать во мрак. Смертельный удар, копье, пронзившее бок, тьма, пустота впереди... Он — блуждающий по свету призрак, который теперь, как это у призраков заведено, вернулся в дорогие ему места. Неужто вся жизнь — только сон, населенный такими же призраками? И эта комната, и полная будто бы луна — неужто все это иллюзия, отраженная бесконечными зеркальными стенами Хеля, где все не то, каким кажется, даже муки, которым подвергаются грешники? Джайал поморгал, стараясь снова вызвать перед собой картину водоворота и летящих в бездну душ. Но свеча все так же горела, и Эревон светил в высокое окно, и Фуризель — не могло быть сомнений, что это он, — все так же ежился от страха.

Однако ведь пережил же Фуризель эту кровавую баню, и Вибил тоже? Разве рог отца не трубил атаку, когда Джайал упал? Их всех могли спасти — просто у него, Джайала, выпало из памяти нечто такое, что разъяснило бы все.

Старик обрел голос и произнес, словно в трансе:

— Ты демон — демон из бездны. Ну, скажи мне, что это не так, что это Казарис своим чародейством сумел убрать твою рану. Никто не обрадуется этому так, как старый Фуризель...

— Я не демон, — сказал Джайал, хорошенько тряхнув старика для пущей убедительности. — Разве ты не видишь, что я из такой же плоти и крови, как и ты?

Фуризель, не слушая его, ежился, стараясь стать как можно меньше.

— Твое лицо было в крови, да еще темнота... Я не заметил сразу, что шрама нет...

Джайал думал о своем. Если булава все-таки обрушилась на него, шрам непременно должен был остаться.

Он снова потрогал висок, но нащупал под волосами только рану, нанесенную Вибилом.

Нет, он не призрак — ведь призраки не чувствуют боли. А его рана жжет зверски, да еще рака подбавляет изнутри. Призраки — они не ощущают ни жары, ни холода, их не беспокоят ни седельные потертости, ни укусы насекомых. А он за семь лет достаточно настрадался от всего этого. Он живой человек: это ясно. В этом месте своих рассуждений Джайал заметил, что Фуризель высвободился и успел извлечь из-под плаща кривой кинжал зловещего вида. Клинок, мерцающий в пламени свечи, мстил Джайалу в грудь.

Джайал встал, пошатываясь, но пристально глядя в глаза Фуризелю.

— Ни шагу дальше, или я убью тебя, демон! — с дрожью в голосе сказал старик.

Это показалось Джайалу крайне нелепым: кто же угрожает смертью демону или призраку? Ведь они бессмертны. Откинув голову, он залился сухим, лающим смехом, сотрясшим все его тело. Тут и до истерики недалеко — так все перевернулось в этом мире. И подумать только — когда-то он приказал этому человеку обречь на смерть лучшего друга, и тот подчинился! А теперь он угрожает своему командиру. Чего только Джайал не лишился за эти семь лет: и священного гнева, который придавал ему сил, и власти, которой так широко пользовался, и женщины, которую любил, и дома — а теперь вот еще и Зуба Дракона, в поисках которого объехал полмира. И в довершение всех зол его бывший сержант принимает его за призрак из бездны! От смеха Джайала старому ветерану стало совсем не по себе, и кинжал затрясся в его руке. Джайал отнял у него оружие без труда, как игрушку у ребенка, и охота драться покинула старика столь же быстро, как овладела им. Фуризель понурил голову, глядя в пол.

— Сядь, — велел ему Джайал, и старик неловко присел на корточки. Джайал сделал то же самое, чтобы видеть его лицо.

— Ну а теперь рассказывай. Рассказывай о том, другом, что так похож на меня.

— Он — твое зеркальное отражение, — отведя глаза, сказал Фуризель, — Если бы не шрам...

— Значит, он самозванец.

— Нет! Я вынес его, его самого, с поля битвы при Тралле. Он вылитый ты, если не считать раны на голове.

— И он пользуется моим именем?

— Нет, имя он изменил — Джайала Иллгилла Червь мигом бы сцапал.

— Как же он называет себя?

— Сеттен — он взял это имя вскоре после битвы, полагая, что перемена имени и шрам собьют врагов со следа.

Джайал вспомнил сплетню, которую передал ему хозяин «Костяной Головы»: что Джайал Иллгилл будто бы жив и прячется в городе с самой битвы. Этот Сеттен, должно быть, самозванец: он одурачил старого сержанта, который его спас, а потом воспользовался именем Иллгилла, чтобы приобрести власть над шайкой головорезов.

— Кем бы этот человек ни был, он только выдает себя за меня, — со всей доступной ему твердостью заявил Джайал. — Я все эти семь лет странствовал в южных краях. И нынче впервые со дня битвы увидел наш старый дом на Серебряной Дороге — пустой, заброшенный... — Фуризель, услышав это, замотал головой. — В чем дело?

— Но ведь это там ты — то есть тот другой — и жил все эти годы!

— В этой развалине? Фуризель кивнул.

— Но дом показался мне пустым, когда я был там!

— А ты входил в него?

Джайал отрицательно качнул головой,

— Там он и живет со своей шайкой.

— Так у него есть шайка?

— Да, у него двадцать ребят, включая колдуна Казариса, — все отпетые негодяи, за один дуркал могут убить.

— И ты им служишь?

— Я не убиваю — на то есть другие. Просто помогаю им — жить ведь как-то надо.

— Ах ты, мерзавец, — ухмыльнулся Джайал, — ты выдумал все это потому, что я очнулся раньше, чем ты успел меня ограбить.

— Чего ж я тогда не ограбил тебя и не оставил вампирам, вместо того чтобы волочь сюда?

И то верно, подумал Джайал. Надо бы выслушать Фуризеля с самого начала.

— Расскажи мне о битве — я очень плохо ее помню из-за того удара по голове...

— О битве, говоришь? — горько рассмеялся Фуризель — воспоминания на время пересилили в нем страх.

— Да, о вечере того дня — чем все кончилось?

Фуризель проглотил ком в горле и обвел глазами комнату — память об этом, видимо, все еще причиняла ему боль. Хлебнув раки, он опять перевел взгляд на Джайала.

— Всех, кто остался жив, спасло только чудо. В твоей когорте все погибли бы, если бы не последняя атака твоего отца. Рыцари Жертвенника с ним во главе отбросили Жнецов назад. Я упал тогда, раненный в грудь, но помню барона Иллгилла. Было на что посмотреть! Глаза его светились во тьме, словно карбункулы, борода развевалась — можно было подумать, он слишком горд, чтобы умереть. — Воспоминания развеяли ужас старого вояки, и глаза его блеснули. Джайал сидел тихо, весь обратившись в слух.

— Да, грозен он был, и ничто не могло его сразить — а ведь уже дюжина ран покрыла кровью его черные доспехи. — Свет в глазах старика угас, он понурил голову и сгорбил плечи. — Но потом...

— Что потом? — поторопил Джайал. У Фуризеля вырвался похожий на рыдание звук, и он отвернулся к окну, за которым сиял янтарный лик луны.

— Потом твой отец увидел твое безжизненное тело. Голова твоя была разбита булавой и бок пронзен копьем. Весь задор сразу покинул барона — он стоял там в сумерках. Жнецы отступали, и мертвые устилали поле...

Джайал вновь ощутил мучительную боль от ран — и как только он мог забыть ее? Даже теперь он стиснул зубы, чтобы не закричать, и заставил себя слушать старика вопреки призрачной боли, раздирающей тело.

— А после? — спросил он хриплым, измученным голосом. Фуризель, чей взор затуманился, покачал головой. — Что было потом? — мягко повторил Джайал.

— Как я уже сказал, из барона сразу вышел весь боевой дух. Минуту он ревел, как раненый бык, потом его плечи поникли...

Джайал только головой покачал: такого отца он не помнил.

— Продолжай, — прошептал он.

Фуризель смотрел на него как-то странно, как человек, который должен сообщить дурную новость и не решается ее произнести. Джайал, желая помочь ему, наговорил мягко:

— То, что было после ранения, для меня полный провал. И только сегодня я впервые вспомнил, что вообще был ранен.

— Рана была страшная: голова у тебя раскололась отсюда и досюда. — Фуризель провел черту от правого глаза до подбородка. — Не могло быть сомнений, что тебе конец.

— Конец?

— Ну да — что ты умираешь и осталось тебе недолго. И потом, на погребальном костре, мне тоже не верилось, чтобы кто-то мог пережить такой удар.

Джайал вспомнил и тот удар, и те, что наносил он сам: да, рана была смертельной. Как же он спасся?

— Расскажи мне обо всем, что ты видел, — приободрил он старика.

— Я видел далеко не все, но расскажу тебе все, что знаю. — Фуризель осторожно поставил свечу на пол и поплотнее закутался в плащ. — Я лежал рядом с тобой, раненный в грудь, когда услышал трубы твоего отца и звон стали. Я знал, что для меня помощь запоздала, хотя Жнецы валились, точно снопы. Потом все утихло. Я ждал, когда придут жрецы и прикончат меня. Много всяких мыслей приходит к человеку, которого смерть манит своим железным когтем. Тут я услышал, как твой отец отдал приказ: унести всех умирающих, уделив особое внимание его сыну. Вот повезло-то, подумал я, выходит, жрецам мы не достанемся. Двое Рыцарей Жертвенника подняли меня — один за руки, другой за ноги, и я от их медвежьей хватки лишился чувств. Я увидел тебя опять уже намного позже...

— Позже?

— Да, но это длинная история... — Фуризель поежился от ночного холода и снова хлебнул раки, словно готовился изгнать неких демонов прошлого.

Потом начал говорить — сперва запинаясь, потом, взбодренный ракой и вниманием Джайала, все откровеннее. И пока он говорил, духи убитых словно восстали из Хеля, приникнув к окнам и дверям заодно с туманом, который возвращался на улицы с уходом грозы. Джайал почти не слышал его слов. Прошлое ожило вновь, и речь старика лишь сопровождала образы, встававшие перед Джайалом. Он ничего не помнил семь лет, но этой ночью прошлое решило вернуться к нему — той самой ночью, когда он сам вернулся а Тралл. Вскоре он и вовсе перестал слышать Фуризеля, а все краски, звуки и запахи семилетней давности предстали перед ним во всей первозданной яркости.

Все вокруг вращалось — это было первое, что он ощутил, упав на землю и увидев булаву, обагренную его кровью. Его сначала медленно, потом все быстрее стало влечь во тьму. Но потом каким-то чудом он снова пришел в сознание. Мир вращался по-прежнему: только Джайал был неподвижен, а все вокруг вертелось колесом, словно он был водоворотом, черной воронкой, всасывающей в себя все остальное.

Чьи-то руки подняли его и быстро понесли куда-то. Ему было все равно куда — ведь скоро нахлынет тьма, положив конец этой никчемной суете. Над головой звучали разговоры, из которых он улавливал лишь отдельные фразы:

— Это сын барона. — Убит? — Нет, но едва дышит. — Да смилуется Огонь над нами, грешными... — С дороги, сучьи дети! Несите его в шатер! — Потом послышался голос отца:

— Неужто ничего нельзя сделать?

— Ничего, светлейший, — остается только молиться.

— К черту молитвы — это мой сын!

— Повелитель, битва проиграна, а с ней и вся война. Червь занимает поле — эта потеря лишь еще одна рана, которую ты унесешь с собой в изгнание.

— Унесу? Пусть смерть унесет мою душу в Хель! Мой сын умирает, а ты не даешь мне надежды?

— Мой повелитель, есть лишь одно средство, но нам оно недоступно. — Произнес лекарь и торопливо добавил: — Он отходит — пусть жрец даст ему отпущение...

— Нет! Нечего жрецам лезть со своими придирками, когда мой сын умирает!

— Но что, если он уйдет в иной мир без покаяния? — раздался голос жреца.

— Слушай меня: я не затем вел битву, чтобы мой единственный сын угас вместе с солнцем, — я прибегну к Жезлу!

— К Жезлу?! — воскликнул жрец.

— Ты слышал меня, старый пес. Ступай и приведи Манихея — он врачует раненых, насколько мне известно. — Жрец, прошуршав шелком одежд, удалился, и настала тишина, в которой сознание Джайала кружило, то и дело приближаясь к краю водоворота, несущего в никуда. Потом какой-то солдат вскричал у входа в шатер:

— Повелитель, Червь снова атакует! И мягкий голос отца, мягче, чем когда-либо за все восемнадцать лет жизни Джайала:

— Итак, конец времен подставил нам подножку, как скверный мальчишка, и мы валимся наземь в бессильной ярости. В этой последней схватке нам всем придется умереть, но ты не умрешь. Ты рожден для света, не для пропасти Хеля! — Кто-то откинул входное полотнище шатра и вошел. — Ты все-таки пришел, Манихей, хотя и поздно.

— Да, битва проиграна, — подтвердил другой голос.

— Всем остальным выйти! — скомандовал отец, и лекарь вместе с другим жрецом покинули шатер. Ветер выл, задувая в рваные стены утлого убежища, где они остались втроем. — Джайал умирает, — тихо сказал отец. — И тебе известно, зачем я вызвал тебя.

— Ты хочешь, чтобы я пустил в дело Жезл, — ответил Манихей столь же тихо, несмотря на вой ветра и шум возобновившейся битвы. Голос отца из отчаявшегося стал гневным:

— Я весь день прошу тебя об этом. Мы выиграли бы битву еще до полудня, если бы ты это сделал. Но ты отказал мне, и теперь в этом городе будет править Червь, и Огонь угаснет в Жертвеннике.

— Я сразу сказал тебе, приехав из Форгхольма, что не прибегну к Жезлу, ибо это связано с проклятием.

— Разве меня и без того не постигло проклятие? Битва проиграна, и мой сын умирает!

— Я называл тебе причину своего отказа: Жезлом не должны пользоваться ни ты, ни я — он предназначен для другого, который явится вскоре, чтобы избавить мир от скорби, который вновь зажжет солнце. Подумай об этом, Иллгилл.

— Думать об этом, когда мой сын умирает? Слушай! Они атакуют опять, времени почти не осталось; по имя нашей дружбы, Манихей, спаси моего сына! — Снаружи слышался лязг оружия и крики, но внутри, где Иллгилл и Манихей стояли над умирающим юношей, царила странная тишина. Наконец Манихей произнес с глубоким вздохом:

— Я и это предвидел — предвидел уже давно. И почему я не уступил тебе раньше? Я мог бы спасти тысячу душ, кроме одной этой. Теперь Ре проклянет меня из-за одной-единственной жизни. Будь при нем, пока я схожу за Жезлом — времени у нас мало. — Рука отца легла Джайалу на плечо, и ее тепло помогло сыну устоять перед засасывающим его водоворотом.

Джайал открыл свой единственный уцелевший глаз.

Отец стоял рядом, глядя на него. В другом углу шатра, в густо-красном зареве погребальных костров, Джайал увидел верховного жреца Манихея — тот, позвякивая колокольчиками на шапке, склонился над свинцовым сундуком, откуда извлек предмет, светящийся нездешним голубовато-белым огнем. Изможденное лицо жреца озарилось снизу этим чудным светом. Манихей благоговейно воздел свою ношу вверх, пропел какие-то слова — Джайал понял только, что это древний Язык Огня, и двинулся к носилкам, держа волшебный предмет на вытянутых руках.

— Ты держишь его? — спросил Манихей.

— Да, и смотри — он в сознании.

— Дай взглянуть! — Жрец склонился над Джайалом, и слепящий белый свет хлынул в глаз раненого, пронзив голову болью. — Он пока еще с нами, но тень смерти уже легла на него. Держи его крепче, и приступим к делу.

— Сделай это, Манихей, и я буду тебе благодарен до конца наших дней.

— Стало быть, недолго — ведь люди Фарана скоро будут здесь. Начнем.

Свет стал нестерпимым. Джайал закрыл глаз, по Жезл продолжал сиять, посылая во тьму столб света. Душа Джайала отделилась от тела — он видел свое тело внизу, оно лежало в шатре, и отец с Манихеем, держащим сияющий Жезл, стояли над ним, не зная, что Джайал его покинул. Джайал летел вверх, оставляя землю под собой, и думал, что это смерть, что возврата из этого полета не будет.

Но что-то летело ему навстречу из тьмы пространства, по выгнутому мосту света, соединившему мир теней с миром живых. Джайал не сразу различил, что это, но вдруг увидел перед собой песочного цвета волосы, светлые усы, голубые глаза: свое зеркальное отражение, но искаженное оскалом страха, с пеной на губах, словно влекомое по воздуху невидимыми демонами. Их точно притягивало друг к другу мощным магнитом — и вот оба слились, вспыхнув белым огнем. Полет Джайала прервался, и юноша почувствовал, что скользит по световому мосту обратно в страну живых и что душа его перешла в это новое тело. Джайал чувствовал себя ожившим и видел как льется кровь из раны в голове другого. Видел, опускаясь все ниже и ниже, как его прежнее тело содрогается в предсмертных корчах, теряя кровь и мозг...


Джайал в ужасе раскрыл глаза. Он вспомнил. Вспомнил, почему он жив, почему у него нет шрама и оба глаза на месте. Другой принял на себя его рану. Его темная половина, вызванная из Страны Теней, чтобы умереть за него. Тень, как две капли похожая на Джайала, претерпела жестокие муки — но не умерла.

И теперь она здесь, в этом городе — тень, ненавидящая его больше всех на свете. Его Двойник.

### ГЛАВА 20. СМЕНА СВЕЧЕЙ

Храм Сутис. Два часа до полуночи. Гости и жрицы разошлись по верхним комнатам. В зале после танцев и галдежа мужчин настала странная тишина. Только верховная жрица и Фуртал остались здесь. Старик распрямил поджатые ноги, слез с помоста и, вытянув одну руку перед собой, заковылял в сторону кухни.

Маллиана с нетерпением следила, как он уходит — ей надо было сделать кое-что, и быстро. Рядом с комнатой Талассы была устроена потайная каморка. Маллиана поднимется туда — но чуть позже, когда Таласса и жрец приступят к делу, иначе они могут ее услышать. Маллиана уже знала, что жрец — тот самый, кого ищет Фаран, убийца Вараша, но примесь опасности лишь еще больше возбуждала ее.

Любопытнее всего, что будет с Талассой, когда она снимет маску с гостя, как велела ей Маллиана. На крики девушки, конечно, прибежит стража — а если не прибежит, Маллиана сама приведет ее. И Таласса отправится в храм Исса не одна, а в приятном обществе.

Фаран вознаградит Маллиану за это, но всему свое время. Жрецы и служки Исса, хоть и бывали здесь, все же презирали Маллиану за ее занятие. Лицемеры все до одного: они стремятся к жизни в смерти, но и простой жизнью не прочь попользоваться. Эти бледные служители Исса, пожелтевшие без солнца в ожидании дня, когда Фаран допустит их к Черной Чаше, составляли основную часть клиентуры храма, но относились с издевкой и к собственным желаниям, и к Маллиане. Теперь все переменится.

Теперь храм, опеку над которым она приняла двадцать два года назад, будет наконец признан храмом, а не просто публичным домом. Плоть и Червь, что ни говори, крепко связаны друг с другом: одно не существует без другого. Фарану это известно: зачем ему иначе нужна Таласса? Он хочет ее крови, как живые хотят ее тела; вопрос лишь в степени обладания. Никто не свободен от требований плоти: богиня держит первенство, а Князь Исс лишь потом, в могиле, берет свое. Маллиана усмехнулась краем рта, дойдя до этой мысли.

Она успела дать краткие наставления Талассе перед тем, как та со жрецом поднялась к себе. Так Маллиана, к своему удовлетворению, убила двух зайцев разом. Она сказала Талассе, что если та хорошо сделает свое дело и выведает у жреца, кто он такой, то она сдержит обещание и пощадит Аланду. Маллиана знала, что Таласса на все пойдет ради старухи, и предвкушала, как проведет у глазка захватывающие полчаса. Потом Талассу и этого в маске уведут в храм Исса, Аланда же все равно вылетит на улицу: довольно верховная жрица терпела эту голубоглазую ведьму.

Кот умильно мяукал — он вернулся к хозяйке, поживившись объедками после гостей. Маллиана порывисто прижала его к своей пышной груди. Она вновь обрела былой вкус к интриге и помыканию другими. Кот, чувствуя ее настроение, рьяно замурлыкал, работая пушистыми боками.

Но что-то еще беспокоило Маллиану — свечи в зале догорали, и становилось все темнее. Подходило время Смены Свечей — всей тысячи свечей, заново обращающей ночь в день. Куда подевались рабы, обязанные следить за этим? Где стража, обязанная надзирать за рабами? В этот час в зале должна кипеть суета. Между тем в темнеющих покоях повисла странная тишина. Сквозь дверь, у которой горела жаровня, Маллиана выглянула в сад. Свечи догорали и там. Еще немного — и к храму придут вампиры.

Маллиана быстро направилась к помещению, где жили рабы, думая, что они перепились: они наловчились воровать спиртное. Ничего, сейчас она их поднимет. Их следовало бы выпороть, а потом продать в храм Исса; жаль, что пленных, взятых в битве, осталось совсем немного, а работорговцы почти перестали приводить сюда невольничьи караваны. Но даром это виновным не пройдет. Бархатное платье шуршало по полу за Маллианой, и кот мурлыкал с удвоенной силой, словно чувствуя гнев хозяйки.

И тут из темного угла возникла сидевшая там фигура. Маллиана от неожиданности остановилась как вкопанная. Это был незнакомец в плаще, тот, что приходил к Талассе. Капюшон по-прежнему скрывал его лицо. Маллиане показалось, что гость покачивается, и от него попахивало ракой. Этого еще недоставало. Почему стражники не займутся им, если он напился такой отравы, как рака? Отправить бы в храм Исса и их заодно. Маллиана хотела пройти мимо, но гость загородил ей дорогу.

— Чего тебе? — рявкнула она, пытаясь обойти его, а кот угрожающе зашипел.

Незнакомец удержал ее за руку, несмотря на брызги слюны, летящие ему в лицо. Теперь верховная жрица немного рассмотрела его лицо с глубоким шрамом на правой стороне.

— Ничего такого, госпожа, чего бы мне не причиталось. — Голос, хоть и грубый, звучал надменно, давая попять, что этот человек, вопреки своему жалкому облику, знавал лучшие времена. В Тралле было много таких, кто жил под чужим именем, и среди них встречались люди опасные, которым нечего было терять. Чем скорее стража выставит его за дверь, тем лучше. Маллиана метнулась к двери, ведущей в людскую, но неизвестный проворно загородил ее.

— Я тебе уже сто раз говорила и еще раз повторю, — бросила Маллиана, — Таласса занята.

— Это я понял — я видел, как ты подвела ее к тому жрецу.

— Так в чем же дело? Пей свое вино и жди, когда освободится кто-нибудь из женщин при второй смене свечей.

— Нынче не будет и первой смены, не говоря уж о второй.

— Что ты городишь?

Он придвинулся ближе, и она увидела бугристую яму на месте правого глаза, а запах спиртного стал еще сильнее. Маллиана брезгливо сморщила нос. На губах у незнакомца мелькнула улыбка, искривленная из-за шрама.

— Где твои рабы, твоя стража? — спросил он.

— Через минуту они будут здесь, — стараясь говорить уверенно, ответила она.

— Нет, госпожа, твоя стража тебе уже не поможет, да и никто не поможет. — Он достал из-под плаща черный флакон, и Маллиана даже сквозь запах раки ощутила гнилостный дух корня дендиля, самого ядовитого растения на Старой Земле. — Я добавил это им в пиво. Здоровы они пить, твои рабы и стражники — хоть один-то, казалось, мог бы воздержаться, но нет: все напились, и все мертвы.

— Ты лжешь! — вскричала Маллиана, пытаясь прорваться на кухню, но мужчина свободной рукой зажал ей рот. Маллиана замахнулась на него кулаком, но он заломил ей руку за спину. Флакон вместе с котом покатились на пол.

— Не веришь? — тяжело дыша, спросил незнакомец, и Маллиана приглушенно вскрикнула, когда он вздернул ей руку еще выше. — Пошли, я покажу тебе твоих слуг.

Он пинком открыл дверь и втолкнул в нее Маллиану. Первое, что она увидела, были остекленевшие глаза одного из стражей. Он весь побагровел, словно от удушья, и лежал головой в луже рвоты на одном из длинных столов. Пол был усеян телами других. Здесь, похоже, и вправду лежала вся стража и все рабы, и от запаха смерти у Маллианы перехватило горло.

— Говорил я тебе, — спокойно молвил незнакомец, — все мертвы.

Маллиана какой-то миг во все глаза смотрела на мертвых, не веря тому, что видит. Как мог один человек убить столько народу? Потом запах смерти снова ударил ей в нос, и она ясно осознала: без смены свечей и без стражи храм обречен. Резким рывком освободив руку, она сплюнула, чтобы прогнать дурной вкус изо рта, и простонала:

— Что ты натворил?

Незнакомец, смеясь, откинул капюшон и подставил лицо мерцающему свету очага. Шрам был еще уродливее, чем Маллиане показалось поначалу: бугристая рваная рана стянула всю правую сторону лица, будто насмехаясь над левой половиной, принадлежащей пригожему молодому человеку лет двадцати с небольшим. Выражение, с которым смотрела на него Маллиана, еще больше позабавило его.

— Так ты не узнала меня? — Маллиана только икнула, утратив дар речи, а гость насмешливо покачал головой: — Ах, госпожа, как ты дурно обращалась со мной — а я был так терпелив, я носил тебе золото... Теперь моему терпению пришел конец. — Он опять заломил Маллиане руку, вызвав крик боли. — Как по-твоему, почему я каждый раз спрашивал Талассу, хотя мог бы иметь любую? — Маллиана, страдая от боли, недоуменно потрясла головой. — Я расскажу тебе одну историю — она не будет длинной. Ты помнишь, чьей невестой была Таласса до войны? — Маллиана снова мотнула головой, но боль сызнова обожгла ей руку. — Помнишь, помнишь! С чего бы иначе ты держала ее у себя все эти годы? Она была невестой сына Иллгилла, верно?

— Да-а... — страдальчески выговорила Маллиана.

— Догадываешься теперь, кто я?

Она не догадывалась. Мужчина нетерпеливо возвел свой единственный глаз к закопченному потолку, прежде чем снова вперить его в раскрашенный лик верховной жрицы.

— Я все эти семь лет прожил здесь, госпожа, по немногие меня узнавали. Потому-то я и рисковал иногда появляться у тебя в притоне. Шрам изменил мою внешность, но я по-прежнему Джайал Иллгилл!

Маллиана попятилась бы, если бы не заломленная за спину рука. Она отвела взгляд от обезображенного лица. Сына Иллгилла она помнила смутно, но сходство, несомненно, существовало, несмотря на шрам. Правда, молодой Иллгилл никогда не бывал у нее до войны, и наверняка Маллиана судить не могла. И все же это лицо было ей знакомо.

— Ты рехнулся! — с трудом выговорила она. — Сюда вот-вот явятся вампиры.

— Не беспокойся, госпожа, меня вампиры не тронут. А если ты будешь умницей и поможешь мне, они не тронут и тебя.

— Чего ж ты от меня хочешь?

— Немногого: проводи меня в комнату Талассы, да побыстрее. — Он извлек из-за пояса кинжал. — А там видно будет. — Кольнув Маллиану острием ножа, он направил ее к черной лестнице.

Маллиана подумала, не позвать ли па помощь — но кто ее услышит? Стража мертва, а все женщины заняты с гостями. А этот человек, тень сына Иллгилла, явно не в своем уме. Подгоняемая уколами ножа, Маллиана, перешагивая через тела, двинулась к лестнице.

Аланда с Фурталом сидели одни на храмовой кухне по ту сторону дома. Старик ел жаркое из миски и теперь шарил рукой по столу, ища кувшин с вином, чтобы наполнить свой кубок, и не зная, что кувшин на буфете вне его досягаемости. Старая дама, отсутствующе глядя в огонь, не замечала усилий Фуртала, и тот, потеряв наконец терпение, встал и спросил:

— Где вино?

Алапда не отвечала, размышляя о событиях прошлого и будущего, — она, пожалуй, осталась бы безучастной, даже если бы Фуртал потряс ее.

Она обладала даром ясновидения, и минувшее наряду с грядущим являлось перед ней в спокойные, как сейчас, минуты. Но Алапда никогда не видела с полной ясностью того, что прямо касалось ее. Так, о смерти своего мужа она не знала заранее. Не знала Аланда и того, что Талассу отнимут у нее в эту самую ночь, как раз перед побегом.

Аланда собирала воедино доступные ей обрывки будущего, зная, что где-то там Таласса должна быть. Провидица странствовала в вихре красок и движения, где порой мелькали формы и картины. Один образ повторялся постоянно. Заснеженный город — ранний вечер — рубиновые башни горят в лучах заката — снега тянутся до самого горизонта — и она посреди большого двора; подымается поземка, и что-то движется к ней сквозь метель — Аланда различает белое как снег лицо сердечком: это Таласса, а рядом Аланда видит маску сегодняшнего жреца. Но что это за место? Страна Теней? Нет, город как будто находится в пределах этого света... Видение исчезло, как всегда, и Аланда застонала в досаде, вновь видя перед собой только пляшущий в очаге огонь. Жаль, что она не успела поговорить с Серешем до того, как он поднялся наверх, не расспросила его, что он намерен делать. Сереш послан, чтобы вывести их отсюда, но как он собирается это осуществить? Пока что по крайней мере он занимается точно тем же, чем все остальные пришедшие сюда мужчины, а полночь уже совсем скоро!

Аланда не слышала, как Фуртал подошел к ней, — языки пламени поглощали все ее внимание. Она снова вызвала перед собой уродливую маску пришельца, и та возникла в огне, сама сродни огню, как и тот, что носил ее. Аланда прозревала в нем гнев, ярость, стремление разрушать, но вместе с тем и уязвимость, и некую незаживающую рану. Сила в нем уживалась со слабостью — этим он был сродни Талассе.

Таласса теперь низкая женщина, шлюха из храма Сутис, но некогда, встречая ее девочкой в садах Иллгилла, Аланда не нашла слов от полноты восхищения — так ясно предстал перед ней жребий этого ребенка. Аланде помнился этот миг: солнце светило сквозь листву сада, играя на лице девочки, и лицо это, необычайно одухотворенное, дышало сверхъестественной силой. Это открылось одной лишь Аланде и никому больше. Аланда поняла, что Таласса и есть та, о ком сказано в Писании, — это она Светоносица, которой суждено вывести людей из вековой тьмы.

Ту же силу открыла Аланда и в неизвестном жреце за те несколько минут, что он провел с Серешем здесь на кухне. Кто он? Сереш назвал его другом. Но он не из Тралла: всех городских служителей Огня Аланда знала. Он пришел издалека — и мало того, явился в тот самый вечер, который, согласно Книге Света, должен положить начало концу тьмы.

В Книге говорится о Герольде, о том, кто придет перед Светоносцем — о человеке без лица. Быть может, жрец и есть Герольд? Он носит маску. Однако в Тралле многие носят маски, в том числе и все жрецы, хотя этот явно чем-то выделяется. Но для Аланды его приход был предрешен, и она чувствовала, как груз грядущих событий давит ее хрупкие кости... а между тем не знала, что будет с ней самой — единственным проблеском было видение того заснеженного города.

Она вернулась мыслями к жрецу в маске. Он ушел с Талассой, как и было задумано. Однако это Маллиана их свела. Тут что-то не так. Сереш теперь не появится до самой Второй Перемены, что бывает незадолго до полуночи, — а тогда уж точно будет поздно...

Почувствовав руку на своем плече, Аланда подняла глаза, очнувшись от своей долгой задумчивости. Она еще ни словом не перемолвилась с Фурталом с тех пор, как он вернулся из зала, и старик не знает, что случилось с Талассой.

Фуртал и Аланда были друзьями с незапамятных времен, оба подвизались при дворе Иллгилла, но порой Аланда, вот как сейчас, забывала о его присутствии.

— Фуртал, — сказала она, — нынче ночью Фаран потребовал Талассу к себе.

Старик кивнул своей лысой, усохшей головенкой так, будто уже знал.

— Да, я догадывался. Сереш пришел, не так ли?

— Да — вместе с человеком в маске.

— Я слышал их обоих даже сквозь звуки лютни — слепые все слышат.

— Фуртал, что делать?

— Что ж тут сделаешь? Сереш что-нибудь придумает. А пока что подай мне вина — от пения в горле пересохло.

Аланда поднялась, как в трансе, словно грядущее всей тяжестью своих лет сковало ей члены и навалилось на плечи. Дрожащей рукой она налила вино в кубок. Старик, снова сев за стол, жадно выпил и принялся за жаркое, нагнувшись над самой миской и методически отправляя ее содержимое ложкой в беззубый рот.

— Ты, я смотрю, не очень-то встревожен, — сказала Аланда.

— Надо же чем-то поддерживать силы.

— Зачем? Похоже, мы все так и умрем здесь. Фуртал отложил ложку и обратил к Аланде свои незрячие глаза.

— Ты ведь знаешь, кому суждено умереть, разве не так?

Аланда отвела взгляд. Она старалась не применять своего дара к друзьям, чтобы не страдать от предчувствия их смерти, но порой ей виделся череп под чьим-то лицом — так этим вечером было с Зараманом. Аланда боролась с холодом охватившего ее недоброго предчувствия, а Фуртал вцепился в ее руку.

— Конец скоро постигнет всех нас, — сказал он без следа своей обычной веселости, — и все же надо верить. Сереш что-нибудь да придумает.

Аланда обвела взглядом знакомую кухню: истоптанный каменный пол, низкие стропила над головой, огромные закопченные очаги, начищенные до блеска медные кастрюли па стенах — все, что окружало ее последние семь лет. Мирная как будто картина — но Аланда очень надеялась покинуть все это в полночь и больше сюда не возвращаться.

Однако Фуртал прав: пока что ничего нельзя сделать. Аланда улыбнулась старику, хотя он и не мог этого видеть. Он всегда был рядом — за семь лет своего рабства они не раз поддерживали друг друга среди мелкой храмовой тирании.

Когда-то все было иначе. Дворец Иллгилла на Серебряной Дороге, наполненный траллской знатью. Возможно, Аланда тогда вела себя высокомерно, смотрела на слуг свысока, говорила с ними резко. Теперь она уже не могла вспомнить, так ли это было, но знала твердо: все будет не так, если она снова станет свободна. Она ко всем будет относиться с полным беспристрастием. Только рабы знают цену свободе.

— Помнишь, как ты играл для барона Иллгилла? — спросила Аланда.

— Помню. Пусть я ослеп, но память осталась при мне. Помню, как молодая госпожа прибыла во дворец после своей помолвки. Был большой пир, и я играл «Лэ о любви Идрас и Иконокласа». Оно имело большой успех, и барон подарил мне кошелек с десятью дуркалами, хотя я пару раз сфальшивил...

— Я тоже помню тот день — ты пел тогда, как ангел.

— А теперь пою, как евнух — такие времена.

— Но наши несчастья длятся всего семь лет...

— Да я и не горюю. Меня лишили глаз и пола, зато теперь я окружен красотой, которая не наносит ран, плотью, которой не желаю... а этой ночью я верну себе свободу.

— Аминь. Сереш скоро придет и что-нибудь придумает, как ты говоришь.

— Если будет на то воля Ре. А пока что мы должны вести себя, как всегда. Который теперь час?

— Должно быть, как раз сменили свечи.

— Тогда я пойду обратно — любовникам скоро захочется музыки.

— Убаюкай их ко сну, старый друг, — чем меньше недругов будет тут в полночь, тем лучше.

— Не волнуйся, мы спасем Талассу. — Фуртал пожал Аланде руку своими тонкими и изящными, несмотря на возраст, пальцами — старинные фамильные кольца на них представляли священных созданий Огня: грифона, саламандру и дракона. Аланда поцеловала его руку.

— Прими мое благословение, Фуртал, скоро для нас опять настанут лучшие времена.

— Для тебя, госпожа, но не для меня: нить моей жизни близится к концу. Знаешь, слепые тоже бывают прозорливцами.

Аланда промолчала, и холод вновь охватил ее: неужто она лишится и Фуртала? На окне горела помеченная кольцами свеча — по кольцам узнавали время. Да, пора.

Фуртал нащупывал гриф лютни, прислоненной к скамье. Аланда направила его руку, и он благодарно улыбнулся.

— Приободрись: что бы Ре ни делал, все к лучшему, даже и в эти последние дни, — весело, хоть и с тяжелым сердцем, сказал он.

— Да услышит тебя Огонь. А теперь иди, не то Маллиана опять задаст тебе трепку.

— Ничего, я привык! Будь осмотрительна, и все решится еще до полуночи. — Аланда довела его до тяжелой двери, открыла ее — и сразу поняла, что дело неладно. Коридор и зал тонули во мраке, который едва рассеивали одна-две еще не догоревшие свечи. Фуртал, не подозревая об этом, двинулся было вперед, но Аланда втащила его обратно.

— Что случилось? — спросил он, слыша, как Аланда гремит засовами.

— Свечи, — выдохнула она, задвинув последний, — все свечи погасли!

### ГЛАВА 21. КОНЕЦ ХРАМА СУТИС

Пока Таласса поднималась с незнакомцем к себе в комнату, в голове у нее царил полный сумбур. Маллиана велела ей выяснить, кто это такой, — тогда верховная жрица, быть может, пощадит Аланду. Но ведь этот человек — друг Сереша, они вместе вошли в зал. Если бы ей удалось переговорить с Серешем после танцев, узнать, что происходит... Но Маллиана проделала все слишком быстро. Сереш исчез, бросив Талассу одну со жрецом в маске. Кто он — переодетый друг или настоящий жрец Исса? Серешу, безусловно, можно доверять. Он сын графа Дюриана, он скрывается и подвергает себя большому риску, приходя сюда... Но зачем он привел с собой жреца Исса? И что пыталась знаками передать ей Аланда во время танцев?

Фаран. Ничто в Тралле не свободно от его влияния, и это, возможно, последняя шутка, которую он и Маллиана решили сыграть с Талассой. Таласса знала, что ее может спасти только чудо, а полночь надвигалась с пугающей быстротой. Скоро, как всегда, пробьет гонг в храме Исса, возвещая приход самого глухого времени ночи. И это будет последний раз, когда Таласса услышит его вне стен храма Червя.

Что ж, придется выполнить приказ верховной жрицы: так хотя бы Аланда будет спасена. Таласса играла эту роль годами — от двух лишних часов не будет вреда, а польза может быть.

Они уже подошли к двери комнаты. Таласса была женщина со всеми присущими женщине чувствами; прежде она хотела нежности и искала ее в этих роскошных покоях. Дым леты притуплял все, и легко было, отдавшись неге, совершать то, о чем Таласса теперь сожалела, позволять плоти взять верх над духом. Впервые попав сюда вместе с Аландой, изголодавшаяся, поруганная солдатами, Таласса не надеялась на многое. Уют, тепло, свет, пристанище — вот и все, чего ей хотелось, и собственное тело не казалось чересчур высокой платой за все эти блага.

Все изменилось после того первого полуночного посещения храма Исса — грубые руки стражей, переход по холодным улицам, голубые огни, освещающие путь, сырой тяжелый воздух, насыщенный туманом, струи пара, бьющие из носовых отверстий масок-черепов. Потом склеп глубоко под храмом, руки, раздевшие ее донага, Фаран в своем плаще, похожем на крылья летучей мыши, пахнущий плесенью...

С тех пор ее жизнь стала сущей мукой, и маленькие вольности, которые Таласса позволяла себе с гостями, сделались ей ненавистны; теперь она держала себя холодно и отстраненно, и ее редко выбирали во второй раз.

Но с этим жрецом ей придется вспомнить свои прежние манеры, когда она, еще сравнительно невинная, старалась угодить тщеславным, себялюбивым мужчинам, приходившим в эту комнату. Таласса была уверена, что Маллиана будет наблюдать за ней. Придется играть свою роль, зная, что в полночь, даже если она сделает все, как велела Маллиана, ее навсегда отдадут Фарану. Фарану, который ценит лишь то, что может уничтожить в любое мгновение.

Взявшись за дверную ручку, Таласса безмолвно помолилась, как молилась каждый день в храме Сутис. Это была молитва из переплетенной в кожу, украшенной драгоценностями Книги Света, которую Таласса открывала каждое утро всю свою жизнь, как только солнце вставало над горами. Книга Ре, Жизни, Света — книга огня, который горит в душе каждого человека и которому Таласса дала угаснуть, попав сюда и потеряв в роскоши храма. Но девушка по-прежнему открывала книгу каждое утро, и аметисты с изумрудами, украшавшие переплет, вспыхивали на утреннем солнце, льющемся с балкона; Таласса читала, и святые слова, смывая память о минувшей ночи, возвращали ее в прежние счастливые времена: «Свет есть путь Ре, торжествующего над тьмой, которая есть путь его брата Исса, повелителя Червей — слушай слова света, и не убоишься ночи». Таласса вела пальцем по ярким строкам на пожелтевшем пергаменте, шепча про себя слова, и бодрящий огонь вливался в ее жилы: «Я встану с тобой утром и уйду с тобой на покой вечером. Моя кровь — огонь, и твой огонь — кровь, и радость в твоем пробуждении». Прочтя эти слова, Таласса взглядывала на горы — и Аланда часто бывала при ней в это время с улыбкой в своих ярко-голубых глазах, и жизнь снова казалась терпимой, а ночи будто и не было.

Но теперь страх было отогнать не столь легко, ибо близилась полночь. Как же быть? Предать этого человека? Попросить его снять маску, как велела Маллиана? В конце концов, это маска жрецов Исса, врагов Талассы.

Даже его рука сквозь мягкую кожу перчатки казалась какой-то странной. Под мягкой кожей чувствовались стальные связки — такие же твердые и неподатливые, как сам незнакомец. За все это время Таласса еще не обменялась с ним ни единым словом. Сейчас он повернул к ней свою маску-череп, не понимая, почему она так замешкалась у двери. Охваченная новой волной паники, Таласса торопливо вошла в комнату, залитую оранжевым светом занавешенных светильников. Любопытно бы знать, где находится глазок: Таласса всегда подозревала, что в комнате есть нечто подобное, но гнала от себя эту мысль. Верховная жрица, без сомнения, уже заняла свой пост.

В уме Талассы сложился план: какое-то время она будет играть свою роль и попробует выяснить, кто этот человек. Если он друг, она, возможно, еще успеет предупредить его...

В этот миг жрец, точно устав притворяться, враждебным жестом отшвырнул от себя ее руку, и Таласса с трепещущим сердцем закрыла за собой дверь.


Уртред сквозь прорези маски разглядывал комнату служительницы разврата. Все здесь претило ему, и гобелены на стенах, представляющие любовные приключения богини Сутис с другими богами, казались вопиюще кощунственными. Вся обстановка комнаты служила достойной оправой похоти Сутис: кровать, занавешенная тяжелыми красными драпировками и украшенная резными фигурами акробатических совокуплений, была к тому же снабжена сотней разноцветных подушек. Бронзовые чаши поблескивали в мягком свете. Ароматные свечи говорили о южных краях, где одуряюще пахнут под солнцем чудные цветы и теплый бриз, почти забытый на Старой Земле, летит над песками пустыни. Картина в точности совпадала с представлением о комнате развратницы, которое могло бы сложиться в воображении Уртреда.

Ему казалось, что его загнали в ловушку. Ни разу в жизни он еще не оставался наедине с женщиной. Легкое касание ее руки сквозь перчатку, когда она вела его по лестнице, пробудило в нем давно подавленные чувства; тепло этой руки проникло до самого сердца и вызвало разбухающую тяжесть в чреслах. Уртред боролся, как мог, но дурманящая атмосфера храма одолевала его.

Выпустив руку Талассы и стремясь унять бушующее сердце, он подошел к полуоткрытому окну, в которое лился ночной холод. Стены храма еще не просохли после дождя, но луна светила, и грозовые тучи уходили на юг. Молния сверкала где-то вдалеке, и гром рокотал еле слышно. От сплошной пелены тумана, облегчившей его бегство, осталась лишь пара прядок, застрявших в укромных местах, куда не проник недавний свирепый вихрь. Укрытые от дождя свечи в своих вазах мигали по всему саду, точно звезды. Но вот одна погасла, за ней другая. Странно: неужто в храме полагают, что защитой от вампиров может послужить одно лишь внутреннее освещение?

В меркнувшем свете было видно, что главные ворота храма почти уже потонули во мраке. За ними таились сомнения и тревоги — как, впрочем, и здесь. Он не доверял этой женщине, кто бы она ни была, и держался настороже. А разобравшись в этих чувствах получше, он, к своему горю, понял, что эта женщина беспокоит его больше, чем все опасности ночного Тралла. Чей-то смех прозвенел в коридоре, точно напоминая Уртреду, что это за дом. Смех завлекающий, дразнящий, столь же женственный, как каждый клочок ткани и каждый изгиб мрамора в этих стенах. Уртред стиснул зубы и решился быть стойким.

Новое прикосновение пронизало его будто током. Легкое, как перышко, оно было столь неожиданным, что Уртред подскочил на целый фут, ударившись о стену. Девушка отпрянула при его резком движении и вскинула руки, словно защищаясь от удара. Так они и застыли на какой-то миг — она с расширенными от страха серыми глазами, он со стиснутыми кулаками и бешено бьющимся сердцем. Потом его плечи обмякли и пальцы разжались.

— Не нужно меня трогать, — процедил он сквозь все еще сжатые зубы.

— Прости... — начала девушка, но Уртред прервал се, сказав:

— Ничего, — хотя стук собственного сердца оглушил его, а комната медленно кружилась. Он опять отвернулся к окну, но из сада на него пахнуло дымом леты.

Уртред старался думать о другом. Ведь он не трус — почему же теперь он не может вымолвить ни слова и не способен принять хоть какое-то решение? Он был зол па себя: полгорода ищет его, убийцу верховного жреца Ре, а он бледнеет от прикосновения какой-то девчонки! Бессмысленность собственного поведения так поразила его, что сквозь маску вырвалось нечто вроде глухого смешка. Отвернувшись от окна, он увидел, что девушка смотрит на него глазами размером с блюдце, не зная, чему приписать этот смех: порыву веселья или безумию.

Ее страх помог Уртреду обрести некоторую уверенность. Вступив с ней в разговор, он увидит, что она за человек, и ее плоть станет для него тем, чем есть: оболочкой, скрывающей кости, темницей пылающего угля души. Кроме того, надо рассказать девушке о плане Сереша.

— Я друг, — нерешительно начал Уртред. — Сереш велел мне выбрать тебя...

Уртреду показалось, что девушка вздрогнула и тревожно обвела глазами комнату. Он тоже огляделся. Они были одни — так по крайней мере казалось. Придется ей довериться — иного выхода нет. А она вдруг превратилась в комок нервов — все ее кокетство испарилось, и она потупила глаза, словно не желая, чтобы он продолжал. Молчание придало Уртреду уверенности. Пожалуй, это предостережение Сереша так его насторожило. Он с излишней тревогой готовился отразить чары этой принцессы на час — он, избранник Ре, ни разу не коснувшийся женской плоти! Больше эта женщина не тронет его. В назначенный срок явится Сереш и избавит его от искушения. Утешенный этой мыслью, Уртред заговорил снова:

— Сереш сказал мне, что придет сюда в полночь: хватит ли моих денег до того времени? — Глаза девушки вновь тревожно забегали. — В чем дело? — спросил он.

— Все хорошо. Сядь здесь, подле меня, и мы поговорим... — Сев на диван, она похлопала по подушке рядом с собой.

— Я постою, — сквозь комок в горле выговорил Уртред.

Она неохотно поднялась, и он заметил, что она не так густо размалевана, как другие женщины, — легкие тени, положенные на лицо, лишь подчеркивали ее собственные нежные краски...

Ее глаза теперь были прикованы к его маске — серые глаза, словно способные проникать сквозь все покровы, но как провидцы, не как судьи. И он вновь ощутил потребность заговорить, разбить чары.

— Расскажи мне о себе, — неожиданно и слишком громко, как ему показалось, произнес он.

— Что ж тут рассказывать? — робко улыбнулась она, и он спросил себя, не поддельная ли это робость: но ему и вправду захотелось узнать о ней побольше.

— У каждого есть своя история, — сказал он. Рассудок подсказывал ему, что чем больше он будет знать об этой женщине, тем труднее ему будет выдержать предстоящие несколько часов. Но судьба неумолимо толкала его к искушению. — Таласса уже отвела глаза, чуть приподняв брови, и ее взгляд ушел в прошлое, которому отныне суждено было стать частью будущего Уртреда.

— Мой отец и братья погибли на войне... — сказала она без жалости к себе, скорее с достоинством, ибо страдание облагораживает. — Вскоре умерла и тяжело болевшая мать. Дом наш сгорел дотла после битвы. — Она устремила взгляд за окно, где всходила луна. — Меня, блуждавшую по городу, схватили солдаты Фарана. — Таласса с вызовом взглянула в глазные щели маски Уртреда. — День или два они забавлялись со мной, а потом продали в этот храм. У меня было преимущество, выделявшее меня среди множества женщин: я принадлежала к знатному роду, и новым властителям Тралла показалось забавным продать меня в публичный дом. — Она помолчала, словно давая Уртреду время осмыслить сказанное. — Ты, быть может, еще не знаешь того, жрец, но нужда всему научит. Я могла бы покончить с собой: крепостные стены высоки, и многие бросались с них, предпочитая смерть рабству. Но я выбрала жизнь, хотя бы и такую, в храме Сутис; а что выбрал бы ты?

Уртред отвел взгляд, чувствуя себя неловко под прицелом этих ясных серых глаз.

— Мне посчастливилось, — продолжала она, — я не голодала, как другие, и не досталась вампирам. — Упомянув о вампирах, она содрогнулась и плотнее закуталась в свое тонкое платье.

Уртред горько раскаивался в своем любопытстве. Что-то в ее голосе неотвратимо влекло его к ней. Его молчание побудило ее подойти ближе, почти коснувшись головой его подбородка.

— Как тебя зовут? — шепнула она так тихо, что Уртред едва расслышал ее. Пахнущее кардамоном дыхание проникало под маску, кружа голову.

— Уртред... Уртред Равенспур, — тоже невольно перейдя на шепот, ответил он.

— Никогда не слышала о таком месте. — Он не услышал бы ее, если бы не глубокая тишина вокруг.

— Никто не знает, где это... но так меня назвали.

— И ты жрец Исса?

Близость ее тела рушила все укрепления, воздвигнутые Уртредом несколько мгновений назад.

— Нет, — шепнул он, — я жрец Ре, а эту маску надел для отвода глаз.


Сама не зная почему — возможно, потому, что терять ей было нечего, — Таласса доверилась жрецу в маске. Его взвинченность, решила она, происходит не оттого, что он предатель и его совесть нечиста, а просто оттого, что ему не доводилось бывать в подобных местах. Но он, похоже, уже выдал себя — Маллиана должна была намотать на ус все, что говорилось до того, как они стали шептаться. Надо постараться, чтобы верховная жрица, не слыша их слов, думала все же, что Таласса выполняет свой долг.

Девушка стояла совсем близко к Уртреду, и его дыхание почти смешивалось с ее. Ее волосы касались его все еще мокрого рукава. Он подпал под чары очаровательного суккуба — сейчас он очнется и увидит на ее месте змею, сосущую из него кровь. Ее медовое дыхание туманило ему голову.

Он протянул руку, желая оттолкнуть ее, но она точно слилась с его телом: ее голова легко опустилась ему на грудь, и запах ее каштановых волос, словно аромат цветка пустыни, пьянил крепче вина. Уртред беспомощно огляделся, но вся комната будто дышала тем же нежным соблазном — у него голова шла кругом от одного пребывания здесь, а Таласса жалась к нему, как птичка, и касания ее были легче перышка...

Обостренным чувствам Уртреда представилось, что одежда упала с него и нет никаких преград между их телами. Он чувствовал ее соски на своей груди, легкую выпуклость живота у своих чресел, шелковистые бедра словно втекли в его ноги. От прямоты и откровенности ее взгляда у него помутилось в голове. Он почему-то воображал, что женщина смотрит на мужчину иначе — как-то вроде мраморной статуи, которой поклоняются за ее холодную красу, лишенную живого тепла и ласки. Это плоть твердил он, отчаянно цепляясь за остатки железной некогда воли, животное тепло, и только...

Тая под взглядом Талассы, Уртред услышал, как она шепчет что-то, и принял это за ласковые слова, но она, видя, что он не расслышал, повторила чуть погромче:

— За нами следят... — Уртред замер, и его желание внезапно обратилось в страх. — Не шарахайся, жрец. Доверься мне и делай то же, что и я. — И Таласса добавила громче, привлекая его руку к своей груди: — Ну, жрец, сними же свои перчатки, не стыдись. — И на ухо Уртреду: — Надо вести себя как обычно, иначе верховная жрица вызовет стражу.

Так это верховная жрица следит за ними! Страх Уртреда сменился гневом. Как решить эту головоломку? Перчатки. Сняв их, он станет беспомощным. А под ними обнаружатся остатки пальцев, черные, как требуха, что крестьяне едят на ужин, скрюченные, как чудовищные вороньи когти. Девушка намерена проделать весь привычный ей ритуал, чтобы обмануть подозрения верховной жрицы, но что будет, когда Таласса снимет с него маску? То, что под ней, убило Вараша — что же станется с Талассой?

Уртред вырвался из ее объятий.

— Что с тобой? — спросила она, следуя за ним и тревожно озираясь. Ее тревога передавалась Уртреду. Где затаился враг — за дверью или у глазка, просверленного в одной из перегородок?

— Не трогай меня и не приближайся ко мне, — сказал он громко, кружа по комнате и стараясь определить, где может помещаться глазок. Он вырвется отсюда, найдет Сереша, и они убегут.

Вот оно — маленькое черное отверстие, проделанное в отсыревшей штукатурке на уровне глаз. Стальной кулак Уртреда пробил стену, как бумагу, но, попреки ожиданиям, не встретил там ничьего лица — за стеной было пусто.

Звук удара почти заглушил шорох, раздавшийся позади. Резко обернувшись, Уртред увидел, что дверь открылась, и на пороге явились две фигуры: верховная жрица билась в руках человека в плаще, который в зале поднял кубок за Уртреда. Втащив Маллиану в комнату, незнакомец пинком закрыл за собой дверь, и Уртред увидел кинжал, который тот приставил к пояснице женщины.

Все четверо несколько мгновений в молчании взирали друг на друга: верховная жрица была слишком напугана, чтобы говорить, незнакомец прислушивался, не привлечет ли произведенный Уртредом грохот кого-нибудь из любопытных, Уртред гадал, враг этот человек или друг. Лицо Талассы было выразительнее всех остальных. Впервые ей удалось увидеть незнакомца поближе — и она, покрывшись смертельной бледностью, попятилась назад и зажала руками рот, чтобы не закричать.

Убедившись, что сюда никто не идет, человек в плаще толкнул Маллиану вперед.

— Любопытное зрелище, — ухмыльнулся он. — Неудивительно, что у верховной жрицы по всему храму натыканы глазки: ведь смотреть еще интереснее, чем самому этим заниматься...

— Чего тебе надо? — проворчал Уртред, раздраженный тоном пришельца, хотя тот был явно не на стороне верховной жрицы.

— Дело прежде всего, да? — Мужчина толкнул Маллиану еще дальше, и Уртред при свете еще яснее разглядел шрам на его бородатом лице. Незнакомец перевел взгляд с Талассы на Уртреда. — Спроси свою шлюху — она тебе скажет. — Уртреда поразил вид Талассы: вся кровь отхлынула от ее и без того бледного лица, и на висках выступило голубое кружево вен. Потом ее глаза закатились, и она упала на пол в глубоком обмороке.

— Проглоти меня Хель... — Уртред шагнул к ней, но незнакомец остановил его.

— Я должен объяснить кое-что, а времени мало. В полночь Фаран пришлет за этой женщиной, тогда же, как я понял, вернется и твой друг. Кроме того, — добавил он со злобной улыбкой, — во всем храме сейчас погаснут огни. — Уртред подумывал, не броситься ли на него, но рука незнакомца твердо держала кинжал, и не требовалось большого воображения, чтобы представить, как лезвие вонзается между ребер. Незнакомец усмехнулся, видя, как Уртред сжимает кулаки. — Спокойно, спокойно: нельзя ожидать соблюдения скромности в храме Сутис. — Он залился тонким, почти истерическим смехом, и Маллиана содрогнулась, когда нож опять кольнул ее тело сквозь топкое платье. Мужчина снова хохотнул, наслаждаясь болью Маллианы и вращая своим единственным глазом, словно стрелкой компаса. — Ах, простите: я забыл представиться. В столь волнующих обстоятельствах невольно забываешь о приличиях. Я уже назвал верховной жрице причину своего появления здесь. — Он отвесил насмешливый поклон лежащей без чувств Талассе. — Что до моей госпожи, она, кажется, наконец-то узнала меня. Я приходил сюда все эти годы, но этой ночью она впервые увидела меня в лицо. И что же за этим следует? Она падает в обморок, точно я призрак. Впрочем, это понятно — она ведь считала меня погибшим в Траллской битве. Другие женщины приходили искать тела своих любимых — но не Таласса. Ей уж слишком невтерпеж было заняться этим ремеслом! — Он выплевывал слова, и слюна пузырилась у него на подбородке. — Смотри! — вскричал он, совсем откинув капюшон. — Это я, твой жених, Джайал Иллгилл! — Но все его представление пропало впустую. Таласса лежала все также недвижимо. С презрительным смехом мужчина обернулся к Уртреду: — Я убил бы тебя, жрец, но тогда мне пришлось бы поубивать всех, кто был с ней. И я оставлю тебе случай спастись. Я свяжу вас с верховной жрицей, заткну вам рты. Может, вампиры вас и не найдут.

— Будь я проклят, если позволю тебе тронуть меня хоть пальцем! — взревел Уртред, делая шаг вперед. Противник тотчас же обратил к нему кинжал. Но Маллиана, почувствовав, что нож больше не колет ей спину, мгновенно вцепилась в правую руку врага, крикнув Уртреду:

— Скорее!

Единственным оружием Уртреда были перчатки, но больше ему и не требовалось. Стальной кулак двинул противника в плечо, словно кувалда, и кинжал вылетел из руки. Уртред, не теряя времени даром, левой рукой врезал врагу в висок, и тот без чувств рухнул на ковер...

Маллиана, покосившись на Уртреда, рванулась к двери. Уртред бросился за ней и поймал ее за подол, но тонкая ткань порвалась, и Уртред упал с клочком газа в руке, видя перед собой белую спину верховной жрицы, открывающей дверь. Когда он встал, она уже выскочила наружу, громко призывая на помощь.

Уртред хотел догнать ее, но нужно было заняться лежавшей без чувств Талассой. Когда он опустился около нее на колени, она слегка пошевелилась. Он легонько встряхнул ее, и она открыла глаза. Поначалу девушка не понимала, что с ней случилось, но память быстро вернулась к ней, и она приподнялась на руках и коленях, чтобы взглянуть на человека со шрамом.

Уртреда заботило другое. Крики верховной жрицы наверняка уже подняли на ноги стражу. Надо действовать быстро.

Он выбежал в коридор — там было темно, и лишь несколько свечей еще догорало в оловянных плошках на полу. Уртред вспомнил об огнях, гаснущих в саду: что тут случилось? Вампиры вот-вот могут ворваться сюда. Крики Маллианы, зовущей на помощь, слышались где-то внизу. Двери на галерее начали открываться, и оттуда выглядывали встревоженные лица. Уртред нырнул обратно в комнату.

— Маллиана убежала, и свет повсюду гаснет. Надо спешить, — сказал он.

Но Таласса, бледнее обычного, по-прежнему склонялась над распростертым телом, и грудь ее вздымалась судорожно, точно в приступе удушья. Человек, назвавший себя Джайалом Иллгиллом, лежал с открытым лицом, разметав гриву светлых волос, и кровь запеклась там, где железный кулак Уртреда проломил ему череп. Это зрелище не вызвало жалости в Уртреде, сердце которого все еще кипело яростью.

— Идем, — сказал он, рывком поднимая Талассу. Его перчаткам этой ночью предстояло еще немало крушить и рвать — он не мог церемониться с женщиной. Она взглянула на него невидящими глазами. — Свет гаснет — надо найти Сереша.

— Это он, точно он, — прошептала Таласса, глядя на лежащего.

Уртред, видя, что она витает где-то далеко, потащил ее к двери, а она то и дело оглядывалась. Уртред выругался, раздраженный ее медлительностью. Снаружи уже поднялась суматоха; мужчины и женщины метались туда-сюда — кто бежал к лестницам, кто безуспешно пытался зажечь догоревшие свечи. На них с Талассой никто не обращал внимания.

Уртред тянул девушку за руку, но она точно приросла к месту, устремив полные ужаса глаза на человека со шрамом.

— Кто он ни есть и кем бы он ни был раньше, нам надо уходить, — торопливо зашептал Уртред. Таласса не отвечала. — Разве ты не слышала? Он шпионил за нами... каким бы он ни был раньше, теперь это уже не тот человек. Оставь его!

— Он был бы точь-в-точь как Джайал, если бы не шрам... — проговорила она, не сводя глаз с поверженного.

— Да разве он вел себя, как твой жених? Он изменился, и в худшую сторону...

— Да, ты прав... — медленно произнесла она.

— Ну так идем! — Уртред потянул ее за собой, но она вырвалась, сказав без всякого выражения:

— Надо взять вещи. — Она обошла тело, которое точно магнитом притягивало ее к себе, и приподняла длинную скатерть, покрывавшую один из столиков. Внизу лежали две хорошо смазанные кожаные котомки. Таласса вытащила их и с неожиданной силой вскинула на оба плеча.

— Ступай вперед, жрец. — Голос ее дрожал, но она уже немного овладела собой. Ее тонкий стан согнулся под тяжестью двух котомок, и Уртред хотел взять у нее одну, но она отвела его руку и сказала: — Возьми кинжал. — Оружие незнакомца поблескивало на полу. Голос Талассы окреп. Она уже преодолела свое потрясение и минутную нерешительность. Уртред подобрал кинжал. Клинок был острый как бритва, но с его перчатками сравниться не мог. Жрец сунул его за пояс, и снова вышел из комнаты. Снаружи осталась только одна жрица — она тщетно старалась зажечь от жгута свечу, догоревшую до основания. Увидев в сумраке Уртреда, она вскрикнула и убежала, бросив свой жгут. Таласса только сейчас, видимо, осознала, что происходит.

— Свет... — шепнула она.

— Надо найти Сереша. — Уртред оглядывался по сторонам, но ничего не видел в почти полном мраке. В которую из комнат ушел Сереш? Снизу доносились крики и хлопанье дверей, но на верхних этажах было тихо. — Пойдем, — сказал Уртред, направляясь к лестнице.

И остолбенел от первого вопля, полного ужаса и муки, возвещающего о погибели души. Вопль несся из комнаты на галерее всего в десяти шагах от них.

Дверь распахнулась, и оттуда выскочила полуголая женщина — из ее шеи хлестала кровь, орошая все вокруг. В тот же миг ее втянули обратно, и дверь захлопнулась. Уртред шагнул было вперед, но позади послышался другой вопль.

— Они повсюду! — крикнула Таласса. Уртред схватил ее за руку и потащил за собой, не сводя глаз с двери, из-за которой только что выскочила жрица. Изнутри донесся тихий стон, за ним рыдание и такой звук, будто кто присосался к тыквенной бутыли. Брезгливая жалость пронзила Уртреда, но он знал, что уже поздно: кровь женщины заражена. Надо бежать. Он вел Талассу к лестнице, ведущей в зал. Там в очаге еще горел огонь, и люди толпились вокруг, запрокидывая кверху бледные лица. Среди них Уртред различил старуху с кухни и слепого лютниста. Таласса уже бежала вниз, оглядываясь на Уртреда, но он замер, чувствуя затылком угрозу. Слабый свет, идущий снизу, отбрасывал на стену его огромную тень. А рядом возникла другая тень, что-то занесшая у себя над головой. Это был Иллгилл с окровавленным лицом, вооружившийся чугунным подсвечником почти с себя ростом. Когда Уртред обернулся, подсвечник уже свистнул в воздухе, метя ему в голову. Левая рука Уртреда, опережая мысль, вылетела вперед и вцепилась в запястье Иллгилла, остановив орудие в дюйме от виска. Уртред вывернул руку Иллгилла, глядя в его налитый кровью глаз, и с удовлетворением услышал хруст ломающейся кости. Иллгилл, страдальчески искривив лицо, выронил подсвечник.

— Колдовство, — прошептал он. Уртред приставил острый коготь своей перчатки к адамову яблоку врага, заставив того откинуть голову. Глаз Иллгилла пылал ненавистью. — Что ж, убей меня, колдун. Я всего лишь вернусь обратно в Страну Теней, и меня снова вызовут оттуда, чтобы я преследовал тебя.

Он мог бы поберечь слова — Уртред его не слышал. Вся кровь в жилах жреца ревела, требуя убить этого человека, — желание было жгучим, как сам Огонь Жертвенника, всесильным и неодолимым. Уртред отвел перчатку назад, готовясь раскроить врагу горло, а Иллгилл приподнял руку в тщетной надежде отвести удар.

Но сквозь рев Огня до Уртреда дошел другой голос — голос Талассы, умоляющей его остановиться. Потом ее пальцы коснулись его руки, пронзив его током, и в глазах немного прояснилось.

— Не убивай его! — молила Таласса. — Он злоумышлял против тебя, но смерти не заслужил. Когда-то он был хорошим человеком.

— Это было давно, — проворчал Уртред, но гнев уже оставил его, и он опустил руку. Противник повалился на бок и зажал под мышкой сломанное запястье. Больше он явно угрозы не представлял, — Ладно, живи, — сказал Уртред.

Тот ответил ему все тем же ненавидящим взглядом.

— Ты умрешь еще до рассвета: я сам присмотрю за тем, чтобы ты умирал палец за пальцем, пядь за пядью, — выплюнул он.

Уртред, возможно, ответил бы ему, но рядом раздался оглушительный треск и новый вопль ужаса. Уртред молча повернулся на каблуках и спустился за Талассой по двум лестничным пролетам в зал.

Здесь сгрудилось около дюжины женщин: огонь и несколько принесенных с собой свечей давали им иллюзию безопасности. Гостей и прочих жриц не было видно, но холод, веющий в открытую дверь, подсказывал, что они предпочли неведомые опасности города явным опасностям храма.

Как раз в этот миг снаружи донесся жалобный стон, и через порог на свет ступил вампир с иссохшим, в глубоких пурпурных трещинах лицом. Он постоял немного, привыкая к свету, и двинулся вперед, протягивая к женщинам скрюченные пальцы.

Жрицы с визгом бросились в глубину зала. Но Таласса, сбросив с себя поклажу, осталась на месте. Она выхватила из очага горящую головню и швырнула ее в вампира, но полено лишь слегка задело плечо упыря, не остановив его. Зато от огня занялась свисающая с галереи бархатная драпировка — пламя охватило ее в тот же миг, как вампир кинулся на Талассу. Девушка увернулась, сделав отчаянный прыжок, Аланда же на бегу оттащила в сторону слепого Фуртала.

Уртред, ожидая, что сила огня вновь поможет ему, как на храмовой площадке, выбросил вперед руку. Но огонь не вспыхнул в его жилах — лишь напрасный трепет пробежал по ним, не вызвав пламени из пальцев. Тогда Уртред вспомнил, что маска спрятана под плащом, а на лице у него другая. Вампир обернулся к нему, шипя от ненависти.

Уртред уловил движение на галерее — там наконец-то появился Сереш, с одного взгляда уяснивший, что происходит внизу. Оказавшись как раз над горящим полотнищем, он сорвал его и сбросил прямо на вампира, подняв столб искр и пламени. Вампир, с визгом пытаясь скинуть окутавшую его горящую ткань, упал на колени, заставив вспыхнуть ковер и обивку дивана. Комната начала наполняться удушливым дымом.

Рядом с Серешем на балконе возник другой вампир. Сереш схватился с ним, сверкнул меч, и упырь свалился вниз.

Сереш тут же сбежал следом и одним мощным ударом снес вампиру голову — тот уполз прочь, словно полураздавленный паук.

Огонь уже разгорелся не на шутку и с гулом пожирал драночные стены и деревянную галерею. Жар и дым становились нестерпимыми. В доме оставалось всего пятеро: Уртред, Таласса, Аланда, Фуртал и Сереш. Все остальные скрылись. Беглецы переглянулись, и Сереш, приняв командование на себя, крикнул, чтобы все бежали на кухню. Таласса в последний раз взглянула на галерею, где остался лежать Иллгилл, но там бушевал огонь, и упавшего не было видно.

Спеша по коридору на кухню, Уртред достал из-под плаща маску Манихея, пропустил других вперед и надел ее. Если ему суждено умереть, он умрет, нося дар Манихея. Другие не успели заметить, что он отстал, — они суетились в последних сборах, облачаясь в плащи и собирая съестное в дорогу. Уртред вспомнил о посохе Ловца Пиявок — тот так и стоял в углу, и Уртред взял его. Сереш с фонарем в одной руке и мечом в другой взревел, перекрывая гул пламени:

— Вперед, на прорыв! — В этот миг галерея, окружавшая зал, с треском обрушилась вниз, а искры полетели в кухонный коридор, поджигая деревянные стены. Аланда распахнула дверь, и все выбежали в сад, жадно глотая свежий воздух. Уртред оглянулся: весь храм превратился в сплошной оранжевый костер, в котором трещали гнилое дерево и дранка. Кто-то выскочил на балкон и огненным шаром свалился вниз. Уртред догнал остальных, собравшихся у калитки. Аланда, достав ключ, отпирала ее. Сереш первым выскочил в переулок, держа меч перед собой. Там никого не оказалось, и Сереш быстрым шагом двинулся вперед. Следом Таласса с Аландой вели слепого лютниста, а Уртред замыкал процессию.


Никому из них не пришло в голову оглянуться — иначе они увидели бы, как в калитке возник человек со шрамом, весь покрытый сажей, в дымящемся плаще и с обвязанным тряпицей запястьем. Его единственный глаз сверкнул, обнаружив беглецов, и он пустился за ними вдогонку, держась в тени стены сада горящего храма.

### ГЛАВА 22. СТРАНА ТЕНЕЙ

Человек, преследующий беглецов, был тем же, кто сражался с Уртредом в комнате Талассы и на галерее. В Тралле он был известен под несколькими именами: как Сеттен, как Джайал Иллгилл и как Двойник. Он выпрыгнул из заднего окна пылающего храма, добавив к полученным от Уртреда ранениям вывихнутую лодыжку.

Но не физическая боль донимала его больше всего — его терзали душевные муки: жрец дважды одержал над ним верх, и Таласса от него ускользнула. Возможно, виной этому была рака, затуманившая рассудок, но теперь-то он протрезвел.

Он тащился за беглецами, скрежеща зубами и сплевывая отдающую медью кровь из прокушенного языка.

Холодная ярость и ненависть помогали ему. С каждым вздохом он словно отвоевывал свое у воздушной стихии и с каждым шагом попирал землю у себя под ногами. С тех пор как ему насильственно навязали это жалкое существование, месть, одна лишь месть двигала им. Многие пали от его руки, многие женщины стали жертвой его пороков. Истязание других было его повседневным занятием. Каждый день в течение этих семи лет он искал новой пищи для вдохновляющей его ярости, и с каждым днем эта ярость росла в его душе.

Идущие впереди то исчезали в тумане, то появлялись снова, и Двойник мог порой видеть ту, за кем охотился: Талассу Орлиное Гнездо.

В ее унижении он видел вершину своей мести. Бесчестия, которому она подверглась в храме, было недостаточно: он желал сам обладать ею, чтобы, скомкав ее красоту и дух, как бумагу, швырнуть их в равнодушные небеса. Лишь это могло стать началом его удовлетворения. Тогда и только тогда он мог бы сказать, что начал мстить клану Иллгилла.

Слова Талассы, молящей жреца пощадить его, жгли Двойника, как уголья, добавляя горечи во рту. Он вгонит в нее эти слова острым железом, вобьет в нее. Он не нуждается ни в милосердии, ни в сочувствии — и уж меньше всего он склонен терпеть их от женщины, которая, как вещь, принадлежит ему, ее законному владельцу.

Ярость, однако, не мешала ему тихо красться за беглецами, порой подходя к ним так близко, что он мог бы дотронуться рукой до спины жреца.

Перед жрецом маячила Таласса со старым лютнистом, которого Двойник слышал не раз во время своих посещений храма. Звуки лютни тогда лишь понапрасну звенели в ушах, не трогая его, — музыка ничего не значила для такого, как он. Девушка же в эти минуты, когда он шел за ней, представлялась ему эфирным созданием, призраком, жительницей иного мира. Луна, пробивающаяся сквозь туман, придавала неземное сияние ее коже — он жаждал обладать этим сиянием, жаждал зажать этот свет в руке, скатать в тугой комок и скрыть куда-нибудь навеки.

Но нет, никогда не будет он обладать ничем, что связано со светом. Он пришелец из иного мира и создан из противоположности света — из тени. Со светом он может делать лишь одно — гасить его.

Он, Двойник, повидал оба мира — Мир Плоти и Мир Теней, зеркально отражающие друг друга. Лишь немногие из обитателей первого мира знают о существовании второго — ясновидцы, поэты и безумцы, способные заглянуть за угол и узреть, что наряду со светом существует тьма, а наряду с добром — зло. На вид два мира ничем не отличаются друг от друга — в любом можно одинаково легко проехать из Тралла в Суррению, ибо Мир Теней не менее реален, чем этот. Те, кто способен видеть его, находят в нем те же улицы, те же дома, те же небо и дорогу, те же деревья в горах. Но люди, которых они видят, не слышат их, ибо духом провидцы остаются в Мире Плоти и для жителей Мира Теней они все равно что призраки.

Мир теней населяют отверженные, несущие наказание за свои грехи; они осуждены блуждать в мнимо реальном мире — в мире, где они каждый день могут видеть своих любимых, но любимые не видят их. Там обретается и Манихей, и все остальные, чьи кости птицы не унесли в огненный рай и кому не суждено кануть в бездну. Но там живут не только души умерших, а еще и злые духи, изгнанные жрецами и посланные в пустоту.

К ним и принадлежал Двойник, тень Джайала Иллгилла.

* * *

Он перенесся памятью в прошлое — в те времена, когда был един со своей половиной. В возрасте пяти лет маленький Джайал впервые перенес припадок сильных судорог, и припадки эти усиливались по мере того, как он рос. Точно две противоборствующие души обитали в одном теле, и каждая старалась склонить тело на свою сторону. Добро и зло, столь равные по силе, что ни то, ни другое не могло взять верх, сражаясь в детском теле, доводя его до припадков и буйства. Темная сторона, ставшая потом тенью, добивалась полного уничтожения души-противницы, хотя это принесло бы гибель и телу, и ей самой.

Когда Джайал стал подростком, требовалось несколько взрослых мужчин, чтобы удержать его во время припадков. Когда ему исполнилось шестнадцать, его отец обратился за помощью к жрецу — к тому самому Манихею, который теперь разделил с Двойником его былое проклятие. Жрец Огня славился тем, что умел изгонять злых духов и возвращать покой душам живых мертвецов. Осмотр длился недолго: жрец тотчас же понял, что душа Джайала расщеплена на две половины; порочную и чистую. Понял и переменился в лице, будто сама бездна Хеля глянула на него из этих юных глаз. По его указанию Джайала связали, и снесли в затемненную ставнями комнату. Черные занавеси окончательно загораживали слабый солнечный свет, и свечи, образующие пятиконечную звезду, горели вокруг стола, где Джайал лежал крестом — с раскинутыми в стороны руками и тяжело вздымающейся грудью.

Джайал слышал собственную речь — но это были не его слова: точно кто-то чужой говорил, проклиная заложенное в Джайале зло. Потом он понял, что это говорит его другое "я", и проклял его в ответ, и два разных голоса зазвучали в комнате, к ужасу присутствующих.

Вошел жрец в двурогой шапке с колокольчиками по краям. Он пропел священные слова и стал делать пассы, вызывая из эфира духов огня. Огненный меч явился в руках у жреца, озарив его изможденное лицо. Жрец подступил к распростертому телу юноши, воздел пылающий меч вверх и опустил его так, что меч рассек грудь Джайала по самой середине. Джайал ощутил, как вспышка света обожгла его кожу, и провалился во тьму, лишившись чувств.

Очнулся он все на том же столе, но уже не связанным. Жрец-экзорцист и его отец держали под руки какого-то юношу, безжизненно поникшего между ними. Во всем до мелочей он походил на Джайала: рост, цвет волос, все, вплоть до пор на коже, было у них одинаковым! Джайал гневно поднялся на ноги — ведь это он остался жить, а не его двойник! Он подошел к людям и тронул рукой отца — но рука прошла сквозь тело, а отец не обернулся и ничего не почувствовал.

Но тот юнец, узурпатор, почувствовал — он весь передернулся, словно кто-то прошел по его могиле. Жрец положил руку ему на плечо:

— Это злые духи, мальчик, — теперь они изгнаны, однако остерегайся их. — И он вывел мальчика из комнаты.

Джайала сжигал гнев. Уж не его ли жрец называет злым духом?

Он открыл рот, чтобы возразить, но никто не услышал ни единого его слова. Не слышал его никто и позже: ни мать, ни нянька, ни слуги. Он был хуже чужого — был призраком, недоступным глазу.

Он блуждал по дому дни, недели, месяцы, отчаянно надеясь, что кто-нибудь да увидит его и признает, что он существует. Но никто его не видел. Между тем, как ни странно, все прочее в мире осталось прежним: Джайал мог трогать и осязать неодушевленные предметы — например, хлебы, которые он брал на кухне и ел, заставив их сначала полетать в воздухе перед глазами у повара; или стул, который он двигал взад-вперед у очага, так что все, сидевшие там темным зимним вечером, разбегались, крича, что в доме, завелись духи. Эти и тому подобные проделки стали его единственной отрадой. Он подглядывал за женщинами, — ведь он мог просочиться в любую щелочку, даже меж кирпичей в стене. Ничто не могло от него укрыться, и от этого его, душа делалась все порочнее, и все новые излишества требовались, чтобы ублажить ее, лишенную отныне истинного человеческого единения.

Но он не мог коснуться одушевленного существа так, чтобы оно ощутило его присутствие. Да вскоре и его власть над неживыми предметами стала убывать — он отходил все дальше и дальше от Мира Плоти, сливаясь с теневым миром.

Его вторая половина, тот полудохлый мальчишка, которого Манихей увел тогда из комнаты, все время торчал у Джайала перед глазами, принимая на себя то хорошее и плохое, что дает ребенку семья. Джайал с улыбкой наблюдал, как сурово относится его отец к этому сопляку: тот не раз плакал у себя в комнате. За это Джайал — он до сих пор думал о себе как о Джайале — его презирал: он сам отдал бы что угодно за общение с живыми людьми, каким бы суровым оно ни было, — а этот мальчишка, этот дух, занявший его место, не ценит своего счастья.

В доме жили и другие привидения — их наказание заключалось в том, что они не могли покинуть это место. Двойник и теперь, много лет спустя, видел, как они бродят по дому на Серебряной Дороге.

В ту пору призраки увещевали его: «Уходи отсюда. Не оставайся в старом мире. Уходи! Есть много других мест, где ты станешь свободен! А тут зрелище того, что никогда уже не будет твоим, сведет тебя с ума. Мы давно ушли бы, да не можем».

И он признал их правоту — безумие, ожидавшее его здесь, было страшнее того, что за стенами дома, притом он скоро уже не сможет наслаждаться своими злыми проделками. Мебель теперь почти не поддавалась его усилиям, свечи не гасли, когда он дул на них, ценные вещи не пропадали на глазах испуганных зрителей... Джайал начинал по-настоящему понимать, что значит быть призраком в мире живых.

Он ушел из Тралла. Мир теней кишел такими, как он, и он надеялся найти там покой. Он путешествовал по зеркальному миру, невидимый для глаз смертных, ища места, где обитают не воспоминания, а настоящие призраки — те, до которых можно дотронуться и с кем можно поговорить.

Горвост — порт в широкой дельте реки, впадающей в Астардийское море. Зимой там стояли жестокие холода, а летом житья не было от москитов, но призраки, живущие там, от этого не страдали. Живых там не было — все жители ушли, когда дельта заилилась. Дома и склады стояли пустые. Изредка тут бывали контрабандисты или странники — все остальное время город принадлежал призракам.

Здесь, вдали от мира живых, который стал теперь только источником страданий, Джайал обрел покой. Порт призраков был мрачным местом, под стать своим обитателям: вечно серое низкое небо, серое пустынное море, однообразные дюны, тянущиеся до самого горизонта. Однако призраки были вполне осязаемы друг для друга, и распутству не было границ. Призрачные женщины из развалин храма Сутис никогда не отказывали Джайалу — ведь у них уже не было душ, которые можно было бы погубить. Здесь заботились только о сиюминутном удовольствии — мораль осталась в том, другом мире.

Джайал пил вина далекой Галастры, взятые из заброшенных винных подвалов, — ароматные и бархатистые, как ляжки темнокудрых красавиц. Предаваясь неге, Джайал на время забывал покинутый Тралл и серую гладь неба, моря и песка. Кроме вина, была еще лета. Ее привозили сюда темнокожие контрабандисты из южных стран — они не удивлялись, когда некоторое количество их груза исчезало: все знали, что Горвост — город призраков. Двойник сидел в облаке дыма: дым был видим, он сам — нет. Скорлупа реальности лопалась, и он видел себя в свои юные годы, до того как меч Манихея рассек его пополам.

Странные вещи случались, когда он под действием леты заглядывал за угол своего мира. Хохочущая шлюха, на которой он лежал, вдруг оборачивалась нянькой, журящей его; речистый жрец Исса приобретал облик старого наставника с ненавидящим, словно у демона, лицом.

Все путалось, вставало с ног на голову; Двойник не мог отделаться от памяти о прежней жизни и о потерянной им душе, которая теперь досталась тому, другому, и никогда уже не вернется к нему. Он решил отказаться от наркотика, но было поздно: видения, где один лик сменялся другим, продолжали его преследовать. Ему без конца являлись люди, которых он знал по Траллу. И голоса, которые он столь часто слышал до своего изгнания, еле слышно звучали у него в ушах.

В Горвосте и его окрестностях некогда почитался бог, не имевший касательства ни к Огню, ни к Червю: бог по имени Аркос. Местные жители считали его воплощением чистого разума и верили, что ему подвластна мудрость веков, более древняя, чем боги, которых принес с севера Маризиан. Но теперь этот край опустел, и мало кто в Империи поклонялся Аркосу. Однажды в город пришел человек, одетый как жрец этого бога. Призраки сразу узнали в нем пришельца из Мира Плоти, ибо он свободно проходил сквозь их толпы, кишевшие на улицах и причалах. Он поселился в маленькой хижине близ гавани, думая, видимо, что обретает здесь полное уединение. Стояла зима, и дельта замерзла. Джайал решил, что теперь или никогда испытает, насколько далеко отошел от мира живых. Уж этот-то жрец, наделенный мудростью веков, должен почувствовать его присутствие, и он, Джайал, наконец-то опять коснется реального мира.

Джайал прокрался в холодную хижину. Жрец сидел на полу, скрестив ноги и неотрывно глядя на горящую перед ним свечу. Обезьянье личико в обрамлении косматой белой бороды могло принадлежать и тридцатилетнему, и столетнему. Белки глаз белели, как у слепого или человека на грани беспамятства. Жрец не шелохнулся, когда дверь открылась и снова закрылась, поколебав пламя свечи, — он все так же недвижимо глядел на огонь, простерев к нему руки. Джайал не понял, знает ли жрец о его присутствии или думает, что дверью хлопнул воющий снаружи ветер.

Джайал испытывал полную душевную пустоту, сознавая, как он близок и в то же время далек от мира, в котором живет этот человек. Ему необходимо было вступить в общение со жрецом, какой бы тщетной ни оказалась эта попытка. И Джайал стал говорить, хоть и знал, что жрец его не услышит. Лучше говорить и не быть услышанным, чем не говорить вовсе.

Пока Джайал излагал всю свою историю до изгнания и после, жрец все так же смотрел невидящими глазами на свечу, и руки, которые он протягивал к ней, словно желая согреть, слегка дрожали. Ясно было, что он не слышит Джайала. Когда Джайал умолк, настала глубокая тишина, нарушаемая лишь стонами ветра. Жрец закрыл глаза, будто уснул. Джайал распахнул дверь, ветер ворвался в хижину, и свеча угасла, испустив струйку сального дыма. Джайал хотел уже выйти, но тут жрец вдруг раскрыл глаза, и его белки необычайно живо блеснули во мраке. На Джайала он взглянул так, будто увидел его только сейчас, но без всякого удивления, словно призраки были для него чем-то обыденным. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и жрец сказал:

— Тебя переместили в теневой мир.

— Да, — подтвердил Джайал, и безумная надежда впервые за эти годы шевельнулась в нем. — Меня прогнали прочь.

— И ты желал бы вернуться.

Джайал только кивнул — ему все еще не верилось, что этот человек не только видит его, но и говорит с ним.

— Для тех, на ком лежит проклятие, возврата нет, — торжественно произнес жрец. — Ты обречен блуждать по этой земле до конца времен. Тебе не суждены ни муки Хеля, ни блаженство рая, ни пурпурные чертоги Исса. Тебе выпал самый тяжкий жребий — жить в Стране Теней, постоянно видя вокруг мир, который ты потерял и в который уж никогда не войдешь.

— Но ведь ты же говоришь со мной, — выпалил Джайал. — Значит, хоть какая-то лазейка да есть?

Жрец, не отвечая, с помощью огнива и трута вновь зажег свечу и сказал:

— Поднеси свои пальцы к огню. — Джайал с холодком недоброго предчувствия протянул к свече руку, и жрец сказал: — Смотри. — Тогда Джайал увидел, что от жреца падает тень, а от его собственной руки — нет. — Тебя переместили из того мира в этот, и ныне все твои поступки, все твои слова, все твои мысли — лишь тени, пляшущие на стене пещеры. Тебе больше не дано тронуть чью-то душу или сердце женщины, ибо ты отвергнут. Твой двойник, твое отражение, отделен от тебя. И в то время как ты ведешь жизнь отверженного, бессильный на что-либо повлиять, его жизнь полна смысла и призвана изменить многое. Он — сущность, ты — тень. Знай: лишь в случае его смерти кончится твое пребывание здесь, и тебе будет назначено иное наказание.

— Тогда я убью себя — и он тоже умрет!

— Помни, ты только тень, — покачал головой жрец. — Что бы ты ни сделал, на нем это не отразится. Ты не можешь умереть.

— Значит, мне суждено страдать так еще многие годы, и надежды нет?

Жрец впервые за это время улыбнулся.

— Великие дела вершатся в землях старой Империи. С востока, из Тире Ганда, движется войско, собравшееся уничтожить Тралл и всех его жителей. Быть может, твой двойник погибнет, и ты освободишься.

— Тралл, — прошептал Джайал, и его охватила печаль, сменившаяся гневом. Знали бы отец с матерью, какие муки он испытывает! Жрец, точно прочтя его мысли, сказал:

— В мире живых ты почти что умер — никто уже не помнит, каким ты был. Твои отец с матерью счастливы, что тебя больше нет, что ты не мучаешь и не портишь их дитя. И как только ты умрешь в памяти реального мира, ты умрешь и в мире теней, ибо только воспоминания живых способны продлить жизнь призрака. Ты лишаешься все большего и большего. Скоро ты станешь нематериален даже в этом нематериальном мире: женская плоть сделается бесплотной, удовольствия перестанут существовать для тебя, тело твое будет мало-помалу таять, а душа носиться по Стране Теней, словно осенний лист.

— Но что мне мешает отправиться в Тралл хоть сейчас? Я буду являться в доме моего отца, и они поймут, что я вернулся!

— Ты хочешь двигать предметы, устраивать всякие каверзы; да, когда-то это было возможно, но теперь у тебя больше нет сил.

— Но каким образом ты говоришь со мной, с призраком? — смекнул Двойник. — В каком мире существуешь ты сам?

— Я прошел долгий путь. За тридцать три моих земных воплощения мое теневое естество слилось со мной, и теперь мы во всем равны. В этом и заключается истинное знание, когда темное начало человека сливается со светлым.

— Что же происходит с теми, кто этого не достигает?

— Они продолжают жить как ни в чем не бывало но им недостает равновесия, которое делает человека истинно великим. Такой человек судит всегда неверно, ибо его весы колеблются, и он не знает себя, а потому не может читать в умах других, будь они добрыми или злыми. Есть и такие, которые становятся тенями, подобно тебе, и бессильно следуют за своей возобладавшей половиной. Только так, как я сказал, или чудом, можешь ты вернуться в мир света.

— Чудом? Каким?

Но жрец уже вновь закрыл глаза и возобновил свое странствие по коридорам Серого Дворца, где в мириадах зеркальных комнат теневые сущности переплетаются с нитями судьбы на тысячу ладов, где отражения бесконечны и эхо миллиона голосов взывает к своим утраченным половинам. Жрец провел в этих странствиях долгие годы. То, что Джайал — злой дух, нимало его не трогало: он привык принимать темную сторону наравне со светлой. Он не зря сказал Джайалу, что лишь человек, способный примирить обе свои половины, чего-то стоит в конечном счете. Сам жрец этого достиг.

Джайал затворил дверь изнутри и стал нетерпеливо ожидать, когда жрец выйдет из транса. Не раз ему хотелось встать и уйти, но чудо общения с живым человеком смиряло его нетерпение. Наконец глаза жреца открылись снова, и он глянул на Джайала так, словно увидел его насквозь до последнего фибра.

— Твой отец вернет тебя обратно в Мир Плоти но ты не скажешь ему спасибо, — прозвучали загадочные слона.

— Как так?! — вскричал Джайал, но жрец лишь покачал головой.

— Это все, что мне дозволено было вынести из Серых Чертогов. Если хочешь узнать больше, отправляйся туда сам!

— Ты же знаешь, что я не могу, — встав, сердито сказал Джайал. — Скажи мне, что ты узнал!

Жрец лишь улыбнулся в ответ. Джайал выхватил из пожен свой меч и занес его над головой другого.

— Раз ты меня видишь, то и пострадать от меня можешь — говори все, что знаешь! — Но жрец улыбался все так же — словно вспоминал о чем-то приятном. Джайал, выругавшись, слегка ткнул мечом его шею, но сталь прошла сквозь плоть, как сквозь воздух.

Что за колдовство? Джайал кипел от бессильной ярости, словно собака, ловящая собственный хвост. Меч сверкнул и опустился дважды и трижды — Джайал хорошо знал искусство кавалерийской сабельной рубки, — но каждый раз клинок проходил сквозь жреца, не встречая опоры. Жрец медленно встал.

— Теперь я уйду отсюда — уйду далеко, — сказал он.

— Зачем ты явился сюда мне на мучение? — спросил Джайал, бессильно опустив меч.

— Я не знал, какая судьба ожидает тебя, пока не побывал в Серых Долинах. Радуйся, что вернешься туда, куда большинству из вас путь заказан. И мсти миру — не мне.

— А ты?

— Я узнал многое — столько же, сколько за тридцать три свои жизни. Следующую я хочу прожить в мире.

С этими словами жрец открыл дверь и вышел в метель, поднявшуюся снаружи. Больше Двойник его не видел.


После ухода жреца дела пошли все хуже и хуже: на месте лиц горвостских призраков Джайалу все время виделись лица жителей Мира Плоти.

Однако то, что предсказал ему жрец, близилось — Джайал это знал. Он чувствовал на себе какое-то влияние, которого не ощущал два года назад, когда его, теневую половину, разлучили с телесной. Джайал не имел понятия, что это за влияние, но ледяной страх не оставлял его.

Разъединенность с миром призраков мучила его все сильнее. Ночами он укладывал с собой в постель двух, трех, четырех женщин, но лица сползали с них, как шелуха, и все его желание пропадало. Боялся он теперь и леты, а от вина он просыпался среди ночи весь в поту, с бешено бьющимся сердцем.

После нескольких таких мучительных ночей он разогнал призрачных женщин и лежал один, трезвый, день за днем и ночь за ночью. Это было как ожидание рождения — только на сей раз вполне сознательное.

И наконец свершилось. Как-то ночью он сумел уснуть, но проснулся от яркого света; будто некие врата разверзлись в потолке у него над головой, и в них лилось ослепительно белое сияние, подобного которому он еще не видел. Свет играл на нем, окутывая его с головы до пят.

И вдруг невыносимая боль пронзила голову Джайала, его правый глаз; вскинув руку к лицу, Джайал нащупал что-то липкое, и ладонь окрасилась кровью. К пальцам пристало что-то похожее на раздавленную красную ягоду и Джайал с испугом понял, что ослеп на один глаз. Боль в голове не унималась, и ветер задувал сквозь дыру в черепе, холодя зубы. К этому добавилась рвущая боль в боку. Комната начала вращаться вокруг столба света, бьющего с потолка, все быстрее и быстрее — и наконец Джайала всосало в центр светового смерча, и он понесся через пространство по световому мосту — ветер оглушал его, и боль была белее, чем этот ярко-белый свет.

Сознание оставило Джайала.


Очнулся он лежа на спине — было раннее-раннее утро, когда серые проблески рассвета едва брезжат на небе. В этом призрачном свете он увидел впереди могучие утесы Тралла. Джайал почему-то удивился не больше, чем если бы проснулся в собственной постели в Горвосте. Все давно шло к его возвращению — и вот он вернулся.

Положение его тела подсказывало ему, что он лежит на каком-то возвышении. Он слегка повернул голову и увидел, что это возвышение не что иное, как куча мертвых тел. Мертвые воины лежали грудой, и лица их были серыми в сером утреннем свете. Джайал ощутил смрад горелого мяса и крови. Здесь произошло какое-то сражение, и он лежал на одном из погребальных костров, куда сносили убитых.

Единственным глазом он следил, как над ним кружат стервятники, становясь все четче в свете занимающегося дня. Он сосредоточил все свое внимание на этих птицах, зная, что закричит, если будет думать о боли в голове и боку. Но целиком отвлечься от боли он не мог. Он попытался открыть рот, чтобы излить ее хотя бы стоном, — но и в этом ему было отказано: правую сторону лица парализовало, и челюсть не размыкалась, несмотря на то, что ветер по-прежнему холодил зубы сквозь рану.

Он возродился лишь для того, чтобы умереть.

Кричать Джайал не мог, но из его груди вырвался странный сдавленный стон. Тогда же Двойник увидел нависшую над ним темную фигуру. Он не мог узнать лица, потому что плохо видел одним глазом. Он ждал, что этот человек прикончит его — что ж, хотя бы смерть будет легкой. Вместо этого угол зрения Двойника внезапно изменился, будто незнакомец взвалил его себе на плечи. Теперь Двойник видел ноги того, кто его нес, и усеянное трупами поле битвы. Реальный мир, угрюмо думал он, столь же полон смерти и горя, как и Страна Теней. С Двойником обошлись несправедливо, и он решил, что будет жить во что бы то ни стало.

Человек нес его вниз по приставной лестнице, дыша тяжело и хрипло. Двойник был на грани беспамятства, но держался, несмотря на раны и на мучительный переход через поле. Шли часы, а может, и дни — слепящая боль в голове не ослабевала, и он уже не помнил, как раньше жил без нее.

Потом движение прекратилось. Двойника опустили на сырой пол какого-то подвала, и он провалился во мрак.* * *

Придя и себя, он сообразил, что находится и подвале дома Иллгилла. Была ночь, и во мраке перед мим являлись знакомые призраки, спокон веку живущие в доме, — но Двойник больше не слышал, что они говорят.

Он снова потерял сознание.

Когда он очнулся в третий раз, был день, и призраки исчезли. На каменном полу около пего скопилась лужица воды — Двойник обмакнул в нее пальцы и поднес их к пересохшим губам. Отдающая гнилью вода показалась ему слаще самых изысканных вин, которые хранились вне его досягаемости в глубине подвала.

Несколько раз он был на краю смерти: когда холодный туман поднимался вечерами с болот, заволакивая решетчатое окно подвала, и вороны своим карканьем провожали исчезающий свет. Двойник не надеялся проснуться наутро. Безгласные призраки всю ночь парили подле него, будто плакальщики у одра покойника. Но неукротимый дух, живущий в Двойнике, не давал ему умереть. Жажда мести, самое могучее из, всех чувств, поддерживала внутри огонь, неподвластный холодному туману.

Так прошло много дней и ночей. Двойник медленно, но верно поправлялся и мог уже ползать по подвалу, пить воду и пользоваться хранящимися там съестными припасами. Он делал себе примочки, из сухих болотных трав, пучками висевших на стропилах, и травы вытягивали из ран гной и гангрену.

Потом он стал заново учиться ходить — и ему это стоило не меньших трудов, чем младенцу. То и дело он падал, проклиная свою слабость, и только сила воли заставляла его подниматься опять.

Наконец он добрался до лестницы и в тусклом свете дня вылез наружу. Сад зарос сорной травой. Собаки обнюхивали кучи тряпья — он не сразу понял, что это разлагающиеся трупы. Он сощурился от непривычного солнца и увидел, что, пока он лежал в подвале половина дома сгорела дотла.

Некоторое время спустя он отважился покинуть дом и выйти на улицу. Тогда он увидел, в сколь горестный мир вернулся: руины еще дымились, повсюду лежали черепа, сложенные в пирамиды; днем город обходили стражи в масках-черепах, а ночью — вампиры.

Но он возродился, как обещал ему жрец. Возродился в изувеченном теле среди разрушенного мира. Единственным утешением ему служило, что его двойник — тот, полудохлый — все еще жив. Ведь жрец сказал, что ни один из них не может жить без другого. Джайал почему-то знал, что однажды они встретятся, и эта встреча не застанет его врасплох. Волшебство привело его в этот мир — он разгадает это волшебство, взнуздает его и заставит того, другого, пройти через все муки, которые сам так долго терпел.

Он начал готовиться. Днем он ходил по Траллу, и никто не узнавал его из-за безобразивших лицо шрамов. Он был известен всем как Сеттен, и только. Ночью те, кого он встречал на улицах днем, становились его жертвами. Он вламывался в дома, что было не под силу даже вампирам, убивал или захватывал в плен их обитателей и грабил все, что мог. Подвалы его дома превратились в подземелья ужасов — разгула, насилия и пыток.

Были такие, что, прослышав о его подвигах, присоединялись к нему. Несколько месяцев спустя он поймал залезшего к нему в подвал человека — того самого, что вынес его с поля битвы, и многое из того, что раньше оставалось непонятным, прояснилось. Человека звали Фуризель, и в битве он сражался под началом Джайала. Фуризель явно принимал Двойника за того, другого. Но Двойник все же принял его в свою шайку, и с тех пор старый сержант стал выполнять его приказы. Старый дурак! Не замечал он, что ли, как изменился его прежний командир?

Однако что же другой? Куда он девался? По слухам, в последний раз его видели, когда он покидал поле битвы на белом коне. Если верить тем же слухам, скакал он на запад, в Огненные Горы. Но второй Джайал знал, что он еще вернется — чуял это нутром.

Тем временем за муки, которые он перенес в Стране Теней, расплачивались жертвы, приволакиваемые им и его новыми товарищами в дом Иллгиллов. Их крики никто не слышал, ибо никто из горожан больше не ходил мимо дома на Серебряной Дороге. Когда же истязаемые теряли способность чувствовать боль, их сбрасывали из выдолбленных в скале темниц прямо в пятисотфутовую пропасть, в болото, на корм воронам и ящерицам. Их духи поднимались к Двойнику вместе с вечерним туманом, но он больше не слышал их обвиняющих речей. Когда другие голодали, он и его люди ели досыта. Проворнее и хитрее, чем вампиры, они промышляли и днем, и ночью, так что никто из живых не чувствовал себя в безопасности.

Но хоть Джайал и воплотился вновь в реальном мире, жизнь его оставалась пустой. Меланхолия гнала его в те пыльные покои старого дома, которых не тронул огонь, и там, в одиночестве, он размышлял о своей полужизни, которая никак не могла обрести цельность. В тусклом свете, льющемся в грязные окна, перед ним проходило его детство — сцены тех времен, когда его еще не «переместили». Он облазил уцелевшую часть дома сверху донизу в поисках разгадки — чего-нибудь осязаемого из прошлых времен, что помогло бы ему стать целым. Где-то здесь скрывался секрет, вернувший его в этот мир.

В одну из комнат Джайал приходил снова и снова. Раньше здесь, должно быть, помещался кабинет: пол усеивали клочки пожелтелых страниц, выдранных из книг. Бумагу загадили мыши, и чернила на ней выцвели, но Джайал, опустившись на колени в последнем проникшем в окно луче, вспомнил, как его отец тоже стоял на коленях в этой самой комнате. Картина была стойкой, как пятна, которые горят перед глазами, если долго смотришь на солнце, и Джайал задумался, зачем отцу нужно было преклонять колени. Он повнимательнее присмотрелся к обрывкам бумаги. Деловые заметки, аккуратные столбцы цифр, письма из чужих стран, налоговые списки... а вот источенный червями свиток, запечатанный красным воском и перевязанный пыльной лентой. Джайал развернул трескучую бумагу. Написанное фигурной вязью объявление возвещало о помолвке Джайала и Талассы Орлиное Гнездо. Так вот чем занимался его двойник, пока он влачил дни в призрачном Горвосте!

Джайала охватило неуемное любопытство. Вот якорь, за который он мог зацепить свое лишенное стержня существование, вот женщина, принадлежавшая его второй половине. Если она еще жива, он отомстит через нее за свою загубленную жизнь. Сначала он овладеет этой женщиной, потом уничтожит ее.

Он кликнул своих людей, и они тотчас явились, протирая заспанные глаза. Он велел им обшарить весь город и найти Талассу. Поймав тайный взгляд, которым обменялись двое из шайки, он в приступе своего прославленного крутого нрава сбил одного с ног одетым в кольчугу кулаком. Второй без промедления сказал ему, что Таласса служит в храме Сутис и в розысках нет нужды.

Отпустив всех, Джайал снова вперил угрюмый взгляд в извещающий о помолвке свиток. Для него этот документ был не залогом любви или черных намерений, а всего лишь купчей: эта женщина принадлежала ему. Если его брат-двойник когда-нибудь вернется, невесты братцу не видать с удовлетворением подумал Джайал. Той же ночью он предпринял опасное путешествие к дому, где горела тысяча свечей. Там он увидел Талассу, и это только укрепило его решимость. Отказ верховной жрицы — всего лишь временная неудача. В ожидании своего часа он довольствовался тем, что длинная череда мужчин, проходящих через комнату Талассы, еженощно пятнает честь его тени, и к их числу принадлежит сам князь Фаран, каждый месяц вызывающий девушку к себе в храм.

Время Джайала еще настанет. Когда он будет готов покинуть город, он вернется сюда и заберет ее. А заодно уничтожит храм и всех потаскух, что вертят здесь мужчинами.

Он снова и снова возвращался в комнату, где нашел извещение о помолвке. Одну из стен целиком занимало большое разбитое окно, и он часто под вой западного ветра смотрел оттуда на серо-зеленую гладь болот и на пирамиду черепов. Здесь, в молчаливом раздумье, пока умирающее солнце тащилось по небу, он задавал себе множество вопросов, из которых не последним был такой: каким образом его перенесли из Страны Теней обратно в жизнь? Тихая комната, усеянная клочками бумаги, не давала ответа. Он знал только, что его тень где-то существует — иначе и он бы тоже погиб. Через несколько дней после первого прихода сюда перед ним снова возник образ стоящего на коленях отца. Отец молился? Нет, не то. Джайал встал с поломанного стула, на котором сидел, взглянул на то место, где образ впервые явился ему, и преклонил колени на голых плитах пола. Стена перед глазами не давала никакой разгадки. Джайал поднялся и ощупал ее, но не нашел никаких тайных рычагов или скрытых панелей. Он отступил назад и в своих следах, оставшихся на пыльном, полу, вдруг разглядел тонкие линии, почти неотличимые от стыков между плитами. Снова став на колени, он провел пальцами по этим едва заметным узорам.

Когда он обвел весь чертеж, ему почудился далекий звук, как будто чей-то палец прошелся по краю хрустального бокала. Джайал насторожился, приподняв руку над полом. Звук раздался снова, каменная плита начала подниматься, и в хлынувшем из-под нее ярком свете открылась висящая внизу золотая клетка. Плита поднялась еще выше и повисла в воздухе.

Джайал склонился над проемом. Сквозь тесно посаженные золотые прутья нельзя было просунуть руку, и на дверце висел замок. Внутри в золотой дымке неземного света виднелись драгоценности, мешки с золотом и слитки. Джайал осторожно протянул к, клетке руку, и прутья зазвенели, словно множество колокольчиков. Где же ключ?

Тщетно Джайал оглядывал сумрачную комнату — он столько раз обыскивал се, что такой предмет, конечно, от него бы не укрылся. Он снова протянул руку, и клетки снова ответила звоном, но дверца упорно не желала открываться.

Внезапно в темном углу комнаты явилось существо, напоминающее человека могучего сложения с длинными рогами, — оно скрестило руки, и его красные глаза горели нездешним огнем. Его слова, не произнесенные вслух, отозвались в голове Джайала подобно перезвону клетки: «Не вызывай хранителя клетки в третий раз, если не имеешь ключа». Изрекши это, существо пропало, а через несколько мгновений и клетка ушла обратно под пол.

С тех пор Джайал перестал ходить в ту комнату, и лишь несколько недель спустя, когда Фуризель явился просить работы, набрался смелости и отправился туда по пыльным коридорам вместе со стариком.

— Войди сюда, — велел Двойник, — и скажи мне: что здесь произошло?

— Но ведь ты сам это знаешь, господин.

— Не твое дело: может, я хочу тебя испытать, — ответил Джайал, ругнув себя за неосторожность: ведь для старика он был сыном Иллгилла.

— Да кто его знает, — ответил, подумав, сержант. — Я был здесь только раз: барон держал здесь книги и всякое такое...

— Это я и без тебя знаю! — буркнул Джайал, кивнув на груды бумаги, устилавшие пол. — Был здесь кто-нибудь после битвы?

— Рыцари Света — они пришли сюда как раз тогда, когда я... — Старик не осмелился выговорить «бросил тебя», но Джайал и так догадался. Сверля Фуризеля своим единственным глазом, он сказал:

— Они искали здесь некую вещь, которую ищу и я, — золотой ключ, не так ли?

Фуризель задумчиво поскреб седую щетину и, как видно, вспомнил.

— Как же, был такой ключ! Или ты позабыл? В день битвы твой отец повесил его себе на шею, будто талисман, способный отвести удары мечей.

— А что стало с ключом после?

— То же, что и со всем остальным — барон, должно быть, увез его с собой на север. — Двойник сгреб старика за грудки, вперив в него горящий взор. — Вспомни сам, господин, — мы ведь лежали с тобой на одном костре, когда твой отец бежал.

Джайал поставил Фуризеля, которого приподнял на воздух, обратно, и тот рад был унести ноги, оставив Джайала одного. Итак, это здесь скрыта тайна двух Иллгиллов. Младший бежал на запад, и кто знает, куда потом? Судьба его осталась неизвестной, но Двойник был уверен в двух вещах: во-первых, что тот жив, и, во-вторых, что он когда-нибудь вернется в Тралл.

Что до старшего Иллгилла — зачем он бежал на север? Здравый смысл, казалось, подсказывал, что он устремится на запад по стопам сына. На западе лежит Суррения, откуда ходят суда в Галастру и Хангар Паранг. В тех странах еще горит Огонь, и барон встретил бы там радушный прием. Однако он предпочел уехать на север — по старой дороге, которой никто не пользуется, кроме сборщиков торфа и ягод и где через пятьдесят миль начинаются предгорья Палисадов. На тех предгорьях стоят разрушенные крепости, построенные древними людьми, но ни один человек, не говоря уж об остатках разбитой армии, не протянет там долго — какой-нибудь месяц, и все перемрут с голоду. Или барон не помышлял останавливаться в предгорьях, а задумал то, что никто не совершал уже несколько веков — перейти через Палисады? Да, так, похоже, и есть, но что лежит по ту сторону гор? Полунощная Чудь, Сияющая Равнина, Лес Потери — не менее загадочные и опасные, чем сами Палисады. Даже если Иллгиллу удалось пересечь горы, то где он теперь? А главное — где Жезл, нужный Двойнику, чтобы вновь обрести отнятое у него тело? Жезл, с помощью которого Двойник вернет второго Джайала Иллгилла в искалеченное тело? В доме Иллгилла не найти ответа на эти вопросы — в этом Двойник был уверен: И с того дня, хотя не раз вызывал золотую клетку из-под пола и разглядывал хранящиеся в ней сокровища, ни разу больше не касался се прутьев.

### ГЛАВА 23. ДВОЙНИК

Между тем второй Джайал был ближе к Двойнику, чем тот мог себе представить: всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома на Серебряной Дороге, в подземелье, где слушал рассказ своего старого сержанта. Ноги у Джайала затекли от долгого сидения на земляном полу, и он, внезапно очнувшись, спросил себя, сколько же он так сидит: час или больше? Он не знал этого; все это время он смотрел на луну, но перед глазами у него горел иной свет: ослепительный свет Жезла, столь могущественный, что способен найти даже тень в потустороннем мире и перенести ее в этот — тень, как две капли воды схожую с живым человеком. Свет столь могущественный, что на семь лет выжег память Джайала, и тот лишь сегодня вспомнил, чему обязан своим спасением.

Теперь он знал, что мир состоит из двух начал — света и тьмы; огня и тени, которую огонь отбрасывает на стену; в одном начале заключены жизнь и сила, другое — лишь серая иллюзия. Так и у каждого человека есть две души: настоящая и теневая, живущая сама по себе. Эта темная душа являет собой полную противоположность реальной и обитает в Стране Теней.

Но его, Джайала, тень теперь здесь, в этом городе. Темное отражение неразрывно связано со своей плотской сущностью.

Фуризель умолк, и Джайал рассеянно встретился с ним глазами, не имея понятия, о чем говорил только что старый сержант. Ах да, о конце битвы, о том, как нашел тело Двойника.

Фуризель получил тогда тяжелую рану. Жрецы, в чьи обязанности входило приносить умирающих в жертву, сочли его мертвым и положили на один из погребальных костров за шеренгами Иллгилла. Джайал хорошо помнил эти сооружения тридцатифутовой высоты, где слой политых спиртом дров чередовался со слоем трупов. В конце дня жрецам понадобились длинные лестницы, чтобы взбираться наверх, — столько было убитых. Несколько костров уже зажгли до того, как Джайал был ранен; они горели оранжевым пламенем, и от них стлался жирный черный дым, делающий сумрак над полем еще гуще.

— Прошу тебя, продолжай, — сказал Джайал старику. Свеча сгорала, оплывая на сквозняке, идущем от хлипкой двери. Фуризель запахнулся в свой потрепанный плащ и снова хлебнул раки, а после молча протянул флягу Джайалу. Молодой человек на сей раз не стал отказываться и сделал долгий глоток — что значил жидкий огонь раки по сравнению с болью, терзавшей его сердце?

— Так вот, — продолжал Фуризель, — жрецы поместили меня на верхушку последнего костра. Только этот последний еще не был зажжен, и они торопились завершить свою работу до окончательного разгрома Иллгилла. Ты помнишь приказ: ни одного мертвого не должно было остаться на поле. Я слышал шум битвы и крики умирающих, но попытавшись сказать жрецам, что я жив, не смог произнести ни слова. Только слух и зрение не изменили мне. Да и прочие чувства тоже — я чувствовал жар уже горящих костров, чуял густой, удушливый запах паленого мяса; я еле дышал из-за раны в груди, но милосердная смерть не приходила. Двое, втащившие меня на верхушку костра, кинули меня, словно мешок с навозом, и скорее полезли вниз, надеясь, по всей видимости, спасти свою шкуру от Червя.

Я лежал и ждал, что вот сейчас они подожгут костер снизу. Мне предстояла тяжкая смерть — быть изжаренным заживо, и я старался к ней приготовиться. Мне казалось, что я уже чувствую огонь сквозь свой панцирь, — но это было только воображение. Огня не было: жрецы, должно быть, убежали, так и не зажегши костра. Тем временем шум битвы приблизился, а я знай лежал себе, как бревно, глядя на последние проблески заката и на коршунов, круживших над головой. Вскорости все затихло — слышались только стоны раненых, а Жнецов, похоже, отогнали. Минуты шли, становилось темно, а огня все не было — и я стал надеяться, что еще, пожалуй, увижу рассвет.

Мне удалось шевельнуться — я вывернул шею и увидел рядом еще одного из нашей роты, Санланг его звали. Он лежал в раскроенной булавой кольчуге, весь серый, с выпущенными кишками. Жрецы и с ним поторопились: он еще дышал, но еле-еле. Мне захотелось сказать ему что-то напоследок, и я сказал: «Не придется нам нынче раки хлебнуть, Санланг!» — а он приоткрыл глаза, улыбнулся странно так и шепчет: «Помяни меня в огненных чертогах». Он смотрел прямо на меня, потом глаза у него закатились, он содрогнулся, а я подумал: «Может, мы и встретимся там нынче, друг, но, если этот костер так и не подожгут, я двинусь обратно в Тралл, не глядя на рану, живых мертвецов и Фарана со всем его воинством!» Тут проклятая лестница опять заскрипела, и я подумал: «Погоди малость, Санланг, — они-таки вспомнили про нас» Но наверх взобрался только один человек, несущий на плече мертвое тело, — он поднимался очень медленно, и я узнал в нем самого Старца Манихея. Он согнулся в дугу под тяжестью нагого тела, которое нес. Любопытные мысли приходят к человеку на грани смерти — я подумал, какая, мол, честь мне выпала: сам Старец отправит мои кости в Хель. Жрец помедлил и, сделав последнее усилие, свалил это нагое тело рядом со мной — при этом он бормотал какие-то слова, — а потом исчез внизу, звеня колокольцами на своей шапке.

Я закрыл глаза и стал опять ждать, когда костер загорится. Но тут снова взвыли рога Жнецов, вокруг закипела битва — судя по звукам, нас окончательно смели и погнали к городу. Кругом стонали умирающие, а потом я услышал другие звуки... — Фуризель помолчал, глядя широко раскрытыми глазами на мерцающее пламя свечи. — Упыри чавкали, пожирая раненых у подножия костра, И я сказал себе: «Фуризель, не дай стервятникам или упырям поживиться тобой!» И стал прикидывать, как бы слезть с костра. Тогда я разглядел тело, которое принес Манихей; и моя несчастная душонка чуть было не отправилась вслед за Санлангом. — Старик снова умолк, ожидая, что скажет Джайал, но тот лишь смотрел сквозь рассказчика невидящими глазами, уже предчувствуя, что последует дальше. — Это был ты: Джайал Иллгилл. Твоя голова — то, что от нее осталось, — покоилась на вспоротом брюхе Санланга. А всего чуднее было то; что я разглядел в свете горящих костров: ты все еще дышал! Опять дал маху жрец, да какой: сам Старец! — Фуризель улыбнулся, снова не дождался от Джайала никакого ответа, но, не смутясь этим, продолжал: — Я подумал, что пора слезать с этого насеста для червей, пока вампиры внизу не учуяли, что и наверху есть кое-что живое, но грудь, когда я зашевелился, стало жечь огнем, и я опять улегся, глядя на мерцающие звезды и каркающих стервятников. Авось полегчает, думал я себе, если малость отлежусь. Легкое пробито, рёбра сломаны — но случалось, и после такого выживали; вот отдохну немного, говорил я себе, и пройдет; — Фуризель закрыл глаза, словно вновь оказался на грани смертельного сна, и тряхнул головой, словно борясь с зовом Страны Теней. — Наверное, я лишился сознания тогда — потому что, когда я очнулся опять, уже светало, и старое солнце подымалось на небо за дальним траллским Шпилем. С восходом я как будто почувствовал себя бодрее и пополз по трупам к краю костра. Что за зрелище! Над полем висит туман, в нем торчат наши покинутые знамена, шатры изодраны в клочья, и все болото, сколько видно в тумане, устлано трупами. Но теперь здесь стояла тишина, мертвая тишина. Никто не шевелился — ни живые, ни мертвые.

Пора убираться отсюда, подумал я. Каким-то чудом лестница так и осталась у костра — ну, думаю, раз уж бог меня сохранил, полезу-ка вниз, пока не вернулись люди Фарана. Приняв такое решение, я услышал стон. Сперва я пропустил его мимо ушей, но потом подумал: если я дожил до рассвета, надо и ближнему помочь. Я отполз обратно и стал искать, откуда стон. Мухи уже вовсю жужжали над трупами, но ни один не шевелился. Я уж совсем было сдался по стон послышался снова. Стонал ты — твой рот приоткрылся, а все лицо покрывала корка запекшейся крови. Как раз в тот миг один из коршунов слетел сверху и сел тебе на грудь, поглядывая на меня желтым глазом, а потом клюнул тебя в щеку. Я захлопал в ладоши, но громкого звука не получилось, и стервятник только покосился на меня опять, точно прикидывал, не сгожусь ли и я на завтрак. Но я закричал на него, и он отскочил прочь, а после улетел. Мне показалось, будто он унес в клюве твой глаз. Вот этот самый. — Старик снова пристально взглянул в правый глаз Джайала, и тот невольно вскинул руку — убедиться, что глаз на месте. Этот жест нарушил оцепенение, в котором Джайал пребывал.

— А дальше? — хрипло сказал он, держась за глаз.

— А дальше я потащил тебя — или того, кого за тебя принимал, — в город. Моя рана оказалась не так тяжела, как думал — только ребра треснули да пара пинт крови вытекла, для солдата это пустяки. Два дня я добирался до Тралла, и ты все это время был как неживой — знай только стонал, как скрипучая дверь. Клянусь, мне много раз хотелось бросить тебя за то, как ты поступил с Тальеном, — но обет, данный рассвету, надо держать, и я волок тебя, хоть и ругался последними словами.

— Что же случилось потом, в Тралле?

— Так ты вовсе ничего не помнишь?

— Говорю тебе — это был не я. Фуризель кивнул, по-прежнему неуверенно,

— Кто его знает — шрама-то и впрямь нет. Может, и не ты.

— Ну, рассказывай же дальше.

— Полгорода сгорело — повсюду дымились руины, и жители, уцелевшие в резне, посыпали головы пеплом своих домов. Под конец пути мне стало казаться, что я тащу труп, но ты пришел в себя, я напоил тебя болотной водой, от чего ты ожил еще немного, — и мы наконец доплелись до ворот, где всегда сидели нищие, а теперь сбились в кучку раненые солдаты. Немного их осталось. Две ночи подряд их трепали вампиры, и мало кто был в силах защищаться. Выжившие молили меня помочь им войти в город, но я так устал, что только сидел и смотрел — на дым над горящим Нижним Городом, на груды тел, — и мне казалось, что настал конец света. Я знал заранее, что мой дом сгорел, а с ним и вся семья.

Тогда-то я и надумал снести тебя в твой дом на Серебряной Дороге. Там, в отличие от Нижнего Города, пожар уже угас, и я надеялся найти какую-нибудь помощь. Это было как во сне: не знаю, как и почему мне это удалось, но к вечеру мы добрались туда. Половина дома сгорела, и повсюду, в саду и в доме, лежали мертвые. От смрада было не продохнуть, но я к нему уже привык. Мне подумалось, правда, что я зря приволок тебя туда: это ведь твои родные и близкие валялись там, с выпущенными кишками, обезображенные или высосанные досуха вампирами. Но ты смотрел так, будто никого из них не знал. Я сказал, что тебе нельзя здесь оставаться, что ты сойдешь с ума, глядя на этих мертвецов, но ты только засмеялся и велел мне нести тебя в подвал. Там я нашел еду, вино и бинты, чтобы перевязать твои раны. Ты поел, попил, и тебе вроде бы полегчало, но потом у тебя началась горячка, и я стал думать, что к утру ты умрешь. Всю ночь вокруг дома шастали упыри, и мне казалось, что они того и гляди проникнут в подвал...

— И что же?

— Я бросил тебя там — смущенно сознался Фуризель. — Ты все равно был не жилец. Я подумывал, не прикончить ли тебя, чтобы ты не достался упырям, но решил не лишать тебя последней надежды. Я выбрался из дома и лишь через много месяцев вернулся туда. Уж слишком много мертвецов там валялось, Обосновался я в этом вот доме у Шпиля. Тут еще оставались живые, и вампиры не появлялись по ночам. Тут я снова встретился с Вибилом, но вместо того чтобы обрадоваться мне, как старому товарищу, он забрал у меня всю еду, которой я разжился, и выгнал меня, а вскоре перешел на сторону Червя. К тому времени я совсем оголодал, отчаялся и вспомнил о подвалах Иллгилла: там-то всяких припасов было полно. Я собрался с духом и отправился туда, готовясь увидеть твои кости.

Я прокрался во двор и в темноте, ощупью, спустился по лестнице к двери подвала. Собрал все свое мужество, повернул ручку и вошел. На том месте, где ты лежал, я увидел только старый соломенный тюфяк. «Вампиры загрызли его», — подумал я и произнес краткую молитву. Потом решил, что ты не станешь возражать, если я возьму пару бутылок — они подмигивали мне со своих полок заманчивее иной шлюхи. И только я набрал охапку, кто-то схватил меня за плечо; все, это вампир, подумал я, заорал и схватился с ним, но он повалил меня на пол, перебив все бутылки. Опомнившись малость, я увидел, что это ты. Лицо твое зажило, и ты опять стал сильным, как был. Тут на меня напал смех — я хохотал и не мог остановиться. Тебе пришлось вытянуть меня ремнем чтобы поговорить со мной.

— И что же "я" тогда сказал?

— Все до точки хочешь знать, да? Сказал: «Здорово, мой старый сержант, что ты поделывал с тех пор, как ушел отсюда?» И стал глумиться надо мной, дергать за мои лохмотья и говорить, как тебя восхищает мой наряд и как отменно, мол, меня причесывает мой цирюльник. И повар, мол, у меня хороший, раз я так прибавил в теле...

— Ладно, ладно — а после что?

— После тебе, видно, надоела эта забава — ты обругал меня за то что я тебя бросил, и сказал, что меня убить бы надо, но ты, мол, нынче милостив. Еще сказал, что город совсем захирел и прожить в нем можно только разбоем, скрываясь при этом от Червя. Ты уже взял себе новое имя и звался не Джайалом Иллгиллом, а Сеттеном, и тебя никто не узнавал из-за шрама — только я один знал, кто ты есть. Потом ты сказал, что есть для меня работа: нужен человек, чтобы посторожить. И в ту же ночь мы посетили работорговца.

— Посетили?

— Помоги мне Ре! «Посетили» значит ограбили, увели его жену, убили его сына — страшное дело, что и говорить.

— Это сделал человек, выдающий себя за меня?

— Ну да — тот, кто звался Сеттеном. Джайал тяжело дышал, и его рассеченная верхняя губа подергивалась от ярости. Овладев собой, он спросил;

—Дальше что было?

— Дальше я приходил к нему всякий раз, как нуждался в паре дуркалов, и он всегда давал мне работу — опасную, заметь себе.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Всего две ночи назад — я опять-таки сторожил, а было это в Городе Мертвых, у той старой гробницы где рылся еще твой отец: Ма... Ма..

— Маризиана?

— Вот-вот. И было чертовски опасно — упыри так и кишели у подножия гробницы, а я сидел там, внутри. Притом оказалось, что я не один — во мраке затаился один из шпионов Червя, только он меня не видел.

— А за кем ты следил?

— За мятежниками, еретиками Огня — их всех вчера арестовали.

— За еретиками? Ты что ж, отступился от Огня?

— Так называл их Сеттен.

— Чего он хотел от тебя?

— Чтобы я, когда они взломают каменный пол гробницы, прибежал и сказал ему.

— Ну и как — взломали они?

— Да — и когда я прибежал к нему, преодолев все опасности ночного города, он сказал такие слова: «Значит, через две ночи». Я не стал спрашивать, какие такие две ночи, потому что он, против обыкновения, казался довольным и хорошо заплатил мне — то-то я и хлестал раку все это время, пока не нашел тебя.

— Ты веришь, что я — Джайал Иллгилл? — после краткого молчания спросил молодой человек.

— Да, теперь верю, но просто жуть, до чего вы похожи.

— Значит, ты понимаешь, что этот Сеттен — самозванец?

Фуризель медленно кивнул, словно сам себе до конца не верил.

— И ты согласен послужить мне, как служил прежде?

— Согласен! — вскричал старик, с размаху хватив себя по ляжке. — Воровство и грабеж всегда мне были не по нутру. В былые времена я служил тебе верой и правдой — так ведь?

Джайалу вспомнилось мятежное поведение Фуризеля на поле битвы — но бывшему капитану не оставалось иного выбора, кроме как довериться своему сержанту. Притом старик, кажется, боялся Джайала не меньше, чем его двойника. А город так изменился по сравнению с прошлым, что Джайал нуждался в проводнике.

— Это так, — сказал он. — Мы с тобой отправимся в дом на Серебряной Дороге и покончим с этим человеком раз и навсегда!

— Но ведь там Казарис и прочие разбойники. Ты и мигнуть не успеешь, как тебя подвесят за ноги на крюк, точно мясную тушу.

Джайал снова вспомнил о Зубе Дракона, оставшемся в гостинице Вибила. У старика, похоже, был только кинжал — таким оружием не управиться с шайкой вооруженных головорезов.

— Надо будет отобрать мой меч назад, — сказал Джайал.

— Так ведь он у Вибила!

— Я не затем ехал за ним полсвета, чтобы подарить его Вибилу. Далеко ли отсюда до гостиницы?

— Всего несколько минут ходу.

Джайал обдумывал свои действия. Сначала меч, потом самозванец. А после Таласса. Но что такое сказал о ней человек в гостинице Вибила? Как он смел обозвать ее шлюхой? Вся кровь в Джайале вскипела.

Следовало убить негодяя за такие слова. До полуночи два часа — и столько надо сделать! Где искать Талассу, если она еще жива? Фуризель должен это знать Джайал уже собрался задать старику вопрос, но что-то его удержало. А вдруг то, что сказали ему в гостинице правда, смириться с которой нельзя?

— Идем, — вскакивая с места, сказал он. И пошатнулся, еще не совсем оправившись от удара головой.

Фуризель растерянно взглянул на него — старик все никак не мог прийти в себя от внезапного раздвоения своего бывшего командира. То, что сказал ему Джайал, было, если и правдиво, уж совсем невероятно. Фуризель сам: должен выяснить, кто из этих двоих тень и уничтожить эту тень, если даже при этом придется погибнуть самому.

### ГЛАВА 24. ПРОБУЖДЕНИЕ МЕРТВЫХ

Маллиана прижимала к полуобнаженной груди меховой коврик — все, чем успела прикрыться при бегстве из храма. Ночь была холодна, но еще более леденило то, что таилось во мраке.

В считанные мгновения ее империя перестала существовать. Из всех покорных ей женщин при ней осталась только ее фаворитка Вири. Их было много, когда они убегали из храма, но и вампиров на улице Грез собралось немало. Вири и Маллиане как-то удалось прорваться, но всех остальных переловили. Их крики до сих пор звенели у Маллианы в ушах. У Вири на виске остался синяк, и губа кровоточила, и платье висело клочьями, но лицо дышало решимостью. Маллиана не могла не восхищаться ею. Вряд ли им удалось бы уйти, если бы Вири, прикрывшись другой жрицей, не швырнула ее вампирам.

После гибели их храма оставалось лишь одно место, где они могли бы укрыться: храм Исса. Маллиана владела ценными для Фарана сведениями, но в то же время знала, что потеря Талассы приведет его в ярость. Не сказать ли ему, что Талассу схватил вампир? Или что она погибла в огне? Если уж сочинять, то как следует — Фаран живет слишком долго, чтобы не уметь разгадать, где ложь, а где правда.

Маллиана была в храме Червя только однажды — когда в первый раз провожала туда Талассу. Тогда она натерпелась достаточно страху, а это посещение обещало стать еще опаснее.

Две женщины свернули с улицы Грез и приближались к храмовой площади по широкой дуге, выводящей на зады храма Исса. К зареву Священного Огня храма Ре теперь добавилось зарево пожара, освещавшее улицу, как днем. Маллиана, видевшая, как первые языки огня лижут стены, знала, что ее храм обречен.

Справа от женщин внезапно открылась дверь, и они нырнули в тень по ту сторону улицы. Из темного проема возникли две фигуры в плащах, с надвинутыми на лица капюшонами. Они огляделись, но не заметили женщин и, пройдя мимо них, направились по переулку к Шпилю. При этом Маллиане удалось хорошо разглядеть их лица с левой стороны. Первый был красивый светловолосый юноша, второй — сгорбленный, лысый как колено старик с выдубленной годами кожей. Младший вел за собой старика, который шел с явной неохотой. Оба, горячо споря о чем-то, вскоре скрылись из глаз. Дождавшись этого, Маллиана выбранилась и прошипела:

— Это он.

— Кто? — спросила Вири.

— Кто-кто! Джайал Иллгилл, отравивший нашил слуг и погубивший наш храм.

В словах верховной жрицы содержалось некоторое преувеличение, но Вири приняла их как должное.

— И как ему удалось опередить нас? — недоумевала Маллиана, замечая при этом, куда направились двое мужчин. В той стороне есть только одно место, куда может отважиться пойти живой человек: гостиница Вибила, и Маллиана готова была побиться на последний дуркал, что туда эти двое и шли. Если так, она и об этом сообщит Фарану — авось это как-то возместит ему потерю Талассы.

— Идем! — поторопила Маллиана, устремляясь вперед по улице. Вири следовала за ней по пятам.

Через каких-нибудь пару минут они вышли к храмовой площади и остановились у разрушенного дома на ее краю. Площадь в этом месте насчитывала около ста ярдов в поперечнике, и мощенное булыжником пространство простиралось до самого лобного места посередине. Храм Исса был слева, но между женщинами и запертыми наглухо медными воротами не имелось никакого укрытия. В воздухе плавали клочья тумана. Справа виднелись колодки, и закованные в них фигуры смутно белели при свете луны.

Вампиров не было видно — они, должно быть, все сбежались к храму Сутис. Площадь выглядела настолько безопасной, насколько это возможно в Тралле после сумерек. Маллиана мотнула головой Вири, и они припустились к храмовым воротам, поднимая за собой клубы тумана.


— Хозяин, это — безумие! — Фуризель дергал Джайала за рукав, но тот не слушал, весь поглощенный мыслью, как бы вернуть себе меч. Опасность, которой при этом подвергались они с Фуризелем, первостепенного значения не имела. Вскоре они добрались до каменного моста ведущего к Шпилю. Острая вершина скалы грозно чернела в воздухе, обрисованная двумя заревами. В пятистах футах внизу простиралось море клубящегося тумана, из которого торчали кое-где наиболее высокие кровли Нижнего Города. Джайал обдумывал, как бы половчее проникнуть в Шпиль — уж конечно, не так, как в прошлый раз. Тут требуются хитрость и дерзость одновременно. За мостом по обе стороны двери имелись окошки, но их загораживала железная решетка. Однако в нескольких футах ниже моста виднелся какой-то старый вход. Мост, некогда соединявший его с главным утесом, давно уже, вероятно, рухнул в пропасть, а ограждали вход всего несколько деревянных брусьев... будь у Джайала веревка, он мог бы спуститься туда. Он шепотом изложил свой план Фуризелю.

В старике замечалось не больше пыла, чем при выходе из дома. Он все еще пребывал в смятении и не верил даже себе самому. Кто этот человек рядом с ним? И кто тот, другой, тоже называющий себя Джайалом Иллгиллом? Но настояния молодого человека возымели наконец действие, и Фуризель повел его ко входу в сточный канал, где прятался, когда Джайала выкинули из гостиницы. Старик, кряхтя, отвалил тяжелый камень, и Джайал в красном зареве увидел идущие вниз осклизлые ступени, которые кончались у какой-то темной дыры. К ржавому железному кольцу у провала была привязана веревка. Фуризель осторожно слез вниз и стал ее выбирать.

— Куда ведет этот люк? — шепотом спросил Джайал. — В катакомбы — без нужды туда лучше не лазить.

Больше спрашивать Джайал не стал, а сержант выбрал всю веревку, футов тридцать длиной, и отвязал ее от кольца.

— Теперь, если дело не выгорит, и убежать-то будет нельзя, — угрюмо сказал он. Они молча вернулись к мосту и крадучись перебрались через него.

Внезапно с вершины Шпиля, окутанной туманом, донесся жуткий клекот.

— О Тени! — ахнул Фуризель. — Что это?

Душу Джайала объяло холодом — это кричал вестник смерти, которого так боялась нянька в былые годы, Житель Шпиля, и крик звучал эхом над улицами и болотами. Сколько раз в детстве и юности слышал Джайал этот крик! И каждый раз на следующее утро дым на вершине храма Ре делался густо-черным: кто-то из жителей Тралла делался жертвой несчастного случая, чумы или войны. Тогда Джайал представлял себе злобное существо, прикованное высоко в своем гнезде над вершинами храмов, вдали от человеческих глаз. Его судьба неразрывно связана с судьбой горожан, на которых оно глядит со своего насеста: предание гласит, что, если оно когда-нибудь порвет свои алмазные цепи и улетит, настанет конец и Траллу, и всем его обитателям. Теперь Житель Шпиля оглашал округу шакальим воем, тонким и жалобным, громче, чем помнилось Джайалу. Неужто срок настал и ночью Тралл погибнет, как предрекали паломники Исса?

— Ничего, — сказал Джайал, заговаривая собственный страх, — это какая-то ночная птица.

— Ну нет, — проворчал Фуризель, — меня ты не обманешь, Иллгилл, — я знаю, что это.

— Мужайся. — Джайал встряхнул старого сержанта за плечо. — Помоги мне с веревкой, а там можешь вернуться в свою сточную канаву.

Джайал поискал, к чему бы привязать веревку, и увидел на парапете обросшую лишайником статую василиска; он захлестнул петлю вокруг постамента и затянул тугой узел.

Потом махнул Фуризелю, отсылая его обратно в сточный люк, куда старик и устремился с невероятной быстротой, то и дело тревожно оглядываясь на вершину Шпиля. Джайал вскочил на парапет моста, сбросил вниз веревку, послав в бездну облачко пыли, повис на руках и через пару мгновений слез по веревке к двери. Он пытался ухватиться за верхнюю перемычку, но никак не мог дотянуться и качался над бездной, как маятник — то к двери, то от нее. Джайал видел, что размах веревки неминуемо приведет его в нужное место, — и в самом деле, скоро он, набрав в грудь воздуха, понесся с головокружительной скоростью прямо в дверь.


Вири и Маллиана, еле переводя дыхание, стояли у ворот храма Исса. Матово-черная ступенчатая пирамида ввинчивалась в ночное небо, словно огромный тупорылый земляной червь. Изнутри не доносилось ни звука. Эта тишина устрашала, и женщины не знали, как быть дальше. Вири, преодолев страх, крикнула раз, потом другой, потом обе завопили разом — но ответа не дождались: можно было подумать, что храм пуст. Женщины переглянулись. Чем больше шума они поднимали, тем больше рисковали привлечь внимание упырей, однако в целом Тралле больше не было места, где они могли бы укрыться. Жрецы Ре никогда не пустили бы их к себе, а где живут их клиенты, они не знали: никто из жриц не покидал пределов храма, разве только в самых чрезвычайных обстоятельствах, за эти последние семь лет. Обе женщины могли надеяться выжить, только достучавшись до жрецов Исса или изобретя какой-либо иной способ.

Они покричали опять — как можно громче и дольше. Но только эхо вернулось к ним от стен площади, да в цитадели раскричались разбуженные грачи.

Дело принимало отчаянный оборот. Вампиры, поживившись у храма Сутис, вернутся, без сомнения, на площадь. Маллиана ломала голову, изыскивая путь к спасению. Нет ли у храма другого входа? Ей смутно помнилось, что в ее детские годы храм представлял собой простой холмик, заросший сорной травой и окруженный неприступной стеной с воротами, которые никогда не отпирались. Но в той стене была щель, куда дети подзадоривали друг друга войти. Насколько помнилось Маллиане, никто на это так и не отважился, но теперь она ухватилась за это воспоминание, как за последнюю надежду.

Схватив Вири за руку, она потащила ее вдоль южной стены к тому месту, где часто сиживала с приятелями детства лет тридцать назад. Щель, если Маллиана верно помнила ее расположение, теперь густо заросла терновником и ежевикой, но ошибки быть не могло — вот и небольшой откос перед проемом.

— Зачем мы сюда пришли? — прошептала Вири. Маллиана, шикнув на нее, атаковала стену кустарника. Колючки раздирали ее тонкое платье и царапали голые руки. Вири, вдохновленная примером своей патронессы, присоединилась к ней, и ее платье тоже в считанные мгновения превратилось в лохмотья. Шум, который обе при этом производили, казался им оглушительным, но страх придавал сил, и минут через десять они расчистили достаточно места, чтобы между двумя тесаными блоками храмовой стены открылась узкая трещина. Отсюда казалось, что она ведет прямо в основание нависшей над ними пирамиды.

Оглянувшись напоследок, Маллиана продралась сквозь оставшуюся растительность к щели. При этом шипы вырвали ей из головы немало волос. Она протиснулась в трещинку, проклиная себя за то, что так раздобрела с годами. Сейчас ей было все равно, куда этот ход ведет. Пусть даже в тупик — все лучше, чем укус вампира. Стройная Вири пролезла в щель без особых усилий.

Маллиана шарила руками в кромешной тьме, нащупывая то грубо обтесанный камень, то густую паутину. Пути назад не было. Ход петлял то вправо, то влево, следуя, как догадалась Маллиана, проемам между камнями внешней стены. Ярдов через двадцать туннель стал шире. Маллиана принюхалась — здесь пахло смертью и разложением, и впервые то, что лежало впереди, показалось ей страшнее того, что осталось позади.

Она заставила себя двинуться вперед, и сразу под ногой покатилось что-то, устрашающе грохоча по камню. Череп?

Маллиана продолжала пробираться вперед, ощупью находя дорогу. Ход уперся в скалу, и Маллиана стала шарить по ней в поисках выхода. Вместо него на уровне груди обнаружилась ниша, полная костей. Маллиана отдернула руку, словно ее укусили, но тут случилось странное; из ниши хлынул белый свет, идущий, как выяснилось тут же, из глазниц и рта черепа.

Маллиана и Вири отскочили прочь, оказавшись на самой середине осветившегося помещения. Вдоль всех его стен размещались такие же ниши, наполненные грузами черепов, и в нескольких направлениях от него расходились туннели, снабженные такими же выемками. На глазах у женщин ниши одного из туннелей начали зажигаться одна за другой, и скоро весь коридор стал виден до конца.

— Что это значит? — прошептала Вири.

— Это волшебство устроено недаром, — ответила Маллиана, — но для чего -: не знаю.

— Вампирам не нужен свет, чтобы находить дорогу, — неуверенно заметила жрица.

— Но зачем им нужно, чтобы живые нашли дорогу в храм?

— Может, они хотят, чтобы живые шли по этому, а не по иному коридору?

— Скоро мы это выясним. — В словах Вири была своя логика, да и выбора особого не оставалось. Маллиана свернула в освещенный коридор.

При свете они быстро продвигались вперед, поднимая тучи пыли: здесь, как видно, веками не ступала ничья нога. Об этом говорили и частые осыпи, через которые приходилось перелезать. Но черепа освещали дорогу исправно. Вскоре коридор разделился надвое, и осветился левый туннель, а правый остался темным.

Маллиана помедлила, чуя ловушку. Но назад поворачивать не годилось — ей слишком живо помнился ужас неосвещенного хода, и она свернула налево. Через несколько ярдов проход круто поворачивал. Маллиана с возросшим страхом осторожно выглянула за угол.

От того, что она увидела, кровь застыла у нее в жилах. Путь преграждала фигура без головы, футов восьми вышиной, облаченная в доспехи; кирасу старинного образца толстым слоем покрыла серая пыль. В каждой руке фигура держала булаву, занесенную для удара. Иссохшая голова, хорошо сохранившаяся, несмотря на свою древность, лежала на полу близ ног воина — ее тоже покрывали пыль и паутина. Но глаза внезапно моргнули и уставились на Маллиану, а безголовое туловище ожило и зашевелилось, стряхивая пыль с брони. Женщины отступили назад, онемев от ужаса, а голова разлепила губы и, излив из них черную желчь, вопросила:

— Кто вторгается сюда, где с темных времен не ступал никто из смертных? — Голова говорила медленно, с клокотом изливая изо рта темную кровь, а Маллиана смотрела на черную лужу, лишившись дара речи. Но Вири дрожащим голосом выговорила:

— Мы хотим пройти в храм Червя.

— Вы живы, однако идете в храм Смерти? Вири кивнула.

— Тогда вы избрали путь, которым не дерзал ходить никто с тех самых пор, как Верховный Жрец поставил меня здесь много поколений назад! И цена, которую вам придется заплатить за проход, слишком велика для этого города и для всего человеческого рода.

Теперь и Маллиана обрела голос:

— Но поворачивать назад слишком опасно.

— По-твоему, идти вперед менее опасно? — И безголовый воин вновь зашевелился, угрожающе заскрипев руками.

Вири попятилась назад, но Маллиана осталась на месте — ее страх уступил место решимости.

— Назад мы не пойдем.

— Что ж, хорошо — жрецы будут довольны. Ибо в Книге Червей сказано, что кто-то должен прийти, и ударить в гонг, и пробудить мертвых.

— В гонг? Что это за гонг?

— Проходите: я не причиню вам вреда, если вы ударите в него, — в противном случае не дерзайте поворачивать обратно. Вы проникнете в храм Червя — и пусть это обернется вам во благо. Да смилуется над вами Червь, не помиловавший меня. — С этими словами глаза закрылись, и воин снова затих.

Маллиана и Вири стояли, не решаясь пройти мимо стража, чтобы продолжить свой путь.

— Что будем делать? — шепнула Вири. Маллиану начинали раздражать вопросы жрицы, но проявлять слабость не подобало.

— Пойдем вперед, что же еще? — со всей доступной ей твердостью сказала она.

— А как же проклятие?

— Какое там еще проклятие? По-твоему, мы, лишившись своего храма, еще недостаточно прокляты? — И Маллиана с трепетом перешагнула через голову. Голова не шевельнулась, и Маллиана протиснулась мимо туловища. Вири следовала за ней с гримасой ужаса на лице.

Коридор впереди вел в неосвещенный склеп. Маллиана осторожно переступила через медную цепь, преграждавшую вход. Внутри стояла кромешная тьма. Струйка ледяного пота ожгла спину Маллиапы, а Вири глухо застонала от ужаса. Этот звук отозвался эхом в склепе, вызвав слабый гул в дальнем его конце.

— Что это? — испуганно вскрикнула Вири. Гул: точно отвечая колебаниям ее голоса, усилился. Глаза Маллианы немного привыкли к темноте, и она настороженно двинулась вперед. Навстречу ей шла какая-то белая фигура. Маллиана остановилась — и фигура остановилась. Тогда Маллиана поняла, что смотрит на свое отражение в огромном медном гонге футов шести в поперечнике. Потревоженный голосом Вири, он медленно колыхался в своей раме из кожи и дерева. Лицо Вири появилось в зеркальной поверхности рядом с лицом Маллианы.

— Что это? — выдохнула жрица, и, гонг снова заколебался. Их лица, отраженные в нем, походили на черепа.

— Ты же слышала, что сказал страж: тот, кто ударит в этот гонг, поднимет всех мертвых из могил. — Волнение в голосе Маллианы выдавало страх.

— Но страж убьет нас, если мы повернем назад, — шепнула Вири.

— Выбора у нас нет, — согласилась Маллиана.

— Неужто ты осмелишься?

— А почему бы и нет? — обернулась к своей спутнице Маллиана. — Жрецы уж точно явятся сюда, если он прозвучит. А если он возвестит о гибели, то пусть заодно с нашим храмом гибнет и все остальное.

— А ожившие мертвецы?

— Пусть приходят, — хрипло рассмеялась Маллиана, — мы так и так все скоро умрем. — Гонг отозвался на ее смех слабым дрожащим гулом, усиленным каменными стенами склепа. — Слышишь — он уже звучит! — И Маллиана, прежде чем Вири успела ее остановить, вскинула вверх кулаки и обрушила их на медную поверхность гонга.

Звук оглушил их. Он все рос и рос, точно бил из какого-то скрытого источника, вбирая в себя все прочие звуки, все мысли, все сознание. Он ширился волна за волной, и Маллиана с Вири упали на колени, зажав руками уши.

Но это было лишь начало. Шум отразился от стен склепа и хлынул наружу, стократно усиленный. Его мощь подняла женщин с колен и отшвырнула в дальний угол зала.

Звук стеной катился по коридору, все больше усиливаясь в тесном пространстве. Сметя стража вместе с его головой, волна покатилась дальше, сотрясая черепа в нишах, и наконец вырвалась на площадь в вихре вырванных с корнем кустов, ударилась о стены храма и разрушенных домов, пронеслась по обгорелым улицам Нижнего Города, за Шпиль и городские стены — на болота, где все так же плясали в тумане голубые огоньки и белела пирамида черепов, пронеслась и ушла к кольцу далеких гор.

Но не пустые равнины и горы должен был пробудить этот звук по замыслу давно умерших создателей гонга из Тире Ганда — он должен был поднять мертвых. Звук проник в заброшенные ходы катакомб, где веками не ступала нога живого человека, и прокатился над могилами, где гнили в своих гробах мертвецы, над опустевшими гробами тех, кто уже восстал, и над гробами вампиров, впавших в вечный сон от недостатка свежей крови. Звук пронизал их, усопших вторично, заставив черную загустевшую кровь вновь заструиться по жилам. Он сотрясал оцепеневшие тела, и мертвые глаза открывались, иссохшие губы начинали шевелиться, ноздри вбирали в себя пыльный воздух, и в мозгах пробуждалась память о том, что некогда поддерживало в теле жизнь и теперь вновь манило из гробового сна: о свежей крови.

* * *

Но Маллиана, корчась на полу и зажимая руками уши ничего не знала об этом. Она надеялась лишь на то, что этот шум не сведет ее с ума и не оглушит окончательно. И когда ей уже стало казаться, что он не прекратится никогда, он начал слабеть и отступать, будто море в час отлива, а после затих совсем, хотя в ушах у женщин звенело по-прежнему.

Маллиана, пошатываясь, поднялась на ноги, Вири следом. Когда их глухота немного прошла, они услышали новый звук: массивная гранитная глыба в одной из стен со скрипом поворачивалась, а за ней открывалось освещенное луной пространство, в котором Маллиана узнала двор храма Исса. Затем послышался топот, и в образовавшийся проем вбежали двое жрецов в пурпурно-черных одеждах и серебряных масках-черепах, а за ними около двадцати храмовых стражей. Жрецы изумленно уставились на двух полуодетых женщин.

— Кто пробудил мертвых? — глухо спросил из-под маски один из них. Этот вопрос привел бы в ужас любого, но Маллиана, получив возможность излить на кого-то свою ярость, не дрогнула.

— Знаешь ли ты, кто я? — спросила она, выступая вперед. Жрец, задавший вопрос, качнул головой. — Я Маллиана, верховная жрица храма Сутис! — И она картинно указала рукой в сторону горящего храма, обнажив при этом грудь. Маска-череп восприняла и жест, и зрелище с одинаково ледяным безразличием.

— Ты ударила в гонг: этого достаточно. Хватайте их. — Стража набросилась на женщин и потащила их к храму.

— Вы не поняли! — кричала Маллиана. — У меня есть важные сведения для князя Фарана Гатона.

— Не беспокойся, госпожа, князь наверняка захочет посмотреть на того, кто ударил в гонг.

Сквозь лязг солдатских доспехов до Маллианы дошел новый звук, идущий с площади: скрежет отодвигаемых могильных камней. Гонг исполнил свое назначение.

Влекомые вперед женщины лишь мельком увидели двор, освещенный с четырех углов сторожевыми кострами, горевшими багровым перламутровым пламенем. В тусклом свете белели привязанные к столбам тела. Впереди высилась сто футовая громада пирамиды, на вершине которой виднелся каменный череп десятифутовой вышины: багровые огни горели в его глазницах, а вокруг основания обвилась каменная змея, символ Исса, поглощающая собственный хвост, как одна жизнь поглощает другую.

### ГЛАВА 25. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОСТИНИЦУ ВИБИЛА

Джайал копошился среди обломков трухлявой двери, распугивая крыс. Миг спустя он оперся руками о каменный пол, поднялся на ноги и напряг зрение. Поначалу не было видно ничего, кроме рваной дыры, которую он пробил в двери, — в нее проникал лунный свет и отблески огня.

Летя к этой двери ногами вперед, Джайал на миг пришел в ужас от мысли, что эта дверь окажется крепче, чем выглядит, что он отскочит от нее, сорвется и разобьется насмерть о крыши Нижнего Города в пятистах футах под собой. Но черви-древоточцы сделали свое дело: как только его ноги ударили в дверь, она разлетелась, в щепки, и он ворвался в нее без всякого сопротивления; потом веревка зацепилась за перемычку, и он свалился на пол.

Теперь веревка опять болталась за порогом. Джайал хотел поймать ее, но решил обождать: вдруг кто-то прибежит сюда на грохот выломанной двери. Он прислушался, но все было тихо. Приободрившись, он перешагнул через обломки двери и наткнулся на пустой винный бочонок, едва не свалив его на себя.

Шаря руками в темноте, он нащупал контуры и ручку второй двери. Из дома Фуризеля он захватил с собой смоляной факел, огниво и трут и теперь думал, не высечь ли огонь, но решил этого не делать: может, солдаты и не обратили внимания на шум снизу, где, судя по возне у его ног, стаями бегают крысы, а вот свет заметят наверняка.

Джайал достал из-за пояса кинжал Фуризеля и свободной рукой нажал на ручку. Дверь с легким скрипом отворилась — за ней было все так же тихо. Бешено бьющееся сердце стало понемногу униматься. Безумный спуск в пропасть завершился счастливо, но вылазка против Вибила с одним лишь кинжалом сулила не меньшую опасность.

Немного привыкнув к темноте, Джайал разглядел за дверью каменную винтовую лестницу, ведущую вверх. Он стал потихоньку подниматься по ней, придерживаясь рукой за стену. Впереди возникла еще одна дверь, за которой как будто слышались какие-то звуки. Джайал приложил к ней ухо — там храпели и ворочались с боку на бок. Нащупав ручку, Джайал повернул ее, и дверь, чуть слышно щелкнув, открылась.

Он увидел перед собой угли очага и оплывшую, едва мигающую свечу. Это была та самая комната, где он побывал два часа назад. Двое постояльцев еще сидели у стола над своими кружками, но все остальные уже улеглись на раскиданных по полу соломенных тюфяках. В комнате разило мочой и немытым телом. Вибил сидел на стуле прямо против двери, и Джайалу показалось, что великан его видит. Но нет — даже в столь тусклом свете было видно, что Вибил клюет носом и глаза у него закрыты.

В одной руке он держал Зуб Дракона, таинственно светящийся сквозь швы ножен, в другой — фляжку раки.

Джайал двинулся вперед, стараясь не наступить на устилающую пол битую посуду и не стучать сапогами по камню. Шаг, еще шаг. Вибил спал, приоткрыв рот, и рукоятка меча, лежащего поперек живота, поднималась и опадала в такт мерному дыханию великана.

С величайшей осторожностью Джайал сунул свой кинжал за пояс и протянул руку к мечу. Казалось, что голова саламандры на рукояти, блестя глазами-самоцветами в свете очага, смотрит на Джайала с ненавистью и вызовом. Рука, простертая к мечу, дрогнула, а великан заворчал во сне. У Джайала замерло сердце, но Вибил снова затих, а меч перекосился под опасным углом. Стоит великану всхрапнуть — и Зуб Дракона с лязгом грохнется на пол. Джайал снова протянул руку — и его пальцы сомкнулись на золотой голове саламандры. Новый раскат богатырского храпа заколебал живот Вибила, и Джайал осторожно убрал меч. Готово!

И в этот миг гул, который могли бы издать тысячи гонгов, обрушился на гостиницу. Лавине звуков предшествовало мгновение полнейшей тишины — потом гром грянул, пол вместе с мебелью точно вздыбился, и Джайал едва устоял на ногах. С полок и столов посыпалась посуда, но звона, с которым она билась, не было слышно — всезаглушающий гул поглотил все привычные звуки, придав всему последующему потусторонний оттенок.

Великан мигом пробудился и изумленно взревел, увидев Джайала прямо перед собой. Но из разинутого рта, казалось, не вырвалось ни звука, и отброшенный стул беззвучно отлетел в сторону. Джайал ударил Вибила по голове мечом в ножнах, отбросив его назад.

Следующей доли мгновения едва хватило, чтобы освободить меч из ножен. Белый магнезиевый свет залил комнату, но Вибил уже вскочил и замахнулся на Джайала стулом. Молодой человек пригнулся, и тяжелая махина, против которой меч был бессилен, просвистела в нескольких дюймах над его головой. Но Вибил замахнулся снова, и Джайалу ничего не оставалось, как отразить удар мечом. Клинок завяз в древесине, а сила противодействия швырнула Джайала к стене. Джайал, оттолкнувшись, высвободил меч, но в его плащ уже вцепились чьи-то руки. Махая мечом из стороны в сторону, он отогнал окружавших его солдат и, пользуясь мгновенной передышкой, кинулся к передней двери. Кто-то приподнялся с тюфяка, но Джайал огрел его мечом плашмя и перескочил через тело, зная, что другие солдаты следуют за ним по пятам.

Он несся по коридору, оглохший от гула, а перед глазами маячил тяжелый засов на входной двери и торчащий в замке громадный ключ. Нечего и надеяться отпереть дверь до того, как погоня его настигнет.

Джайал повернулся, чтобы встретить бегущего за ним стражника, так и не снявшего на ночь своих грязных кожаных доспехов, и едва успел отразить удар его меча. Но Зуб Дракона тут же вспыхнул в воздухе сверкающей дугой и разрубил стражнику плечо, а тот разинул рот в беззвучном крике. Джайал выдернул клинок и ткнул им в грудь второго солдата, поспевшего за первым. Тот наткнулся на меч с разбега, и острие вышло у него из спины. Джайал узнал стражника по имени Доб. На миг оба застыли в этом положении — потом Доб, с удивленно округлившимся ртом и вытаращенными глазами, рухнул на колени, увлекая за собой руку Джайала с мечом.

Все это время гостиницу сотрясали переливы чудовищного гула — возможно, и к лучшему, ибо все, кроме Вибила, который как раз вывалился в коридор, слишком перепугались, чтобы преследовать Джайала. Однако неустрашимый великан, видя, что меч врага завяз в Добе, схватил со стены двуручный топор и атаковал Джайала.

Джайал, как ни дергал, никак не мог высвободить меч — и сделал единственное, что ему оставалось: упал под ноги Вибилу, обхватив его колени, как раз когда гигант взмахнул своим топором. Удар пришелся в воздух, и Вибил, потеряв равновесие, перекувырнулся через Джайала, топор же с добавленной при падении силой раскроил дубовую дверь. Вибил вылетел наружу, разнеся дерево в щепки.

Джайал, пользуясь моментом, уперся ногой в грудь Доба и дернул что есть силы, освободив наконец обагренный кровью Зуб Дракона. С мечом в руке он обернулся, готовясь отразить атаку Вибила, но гигант все еще копошился за дверью, силясь подняться на ноги.

Джайал выскочил в проломленную дверь под начавшие затихать переливы гонга — и увидел, что Вибил упал на одно из лезвий своего топора, которое вошло глубоко в грудь великана. Струйка крови стекала изо рта по бороде, и большая лужа собралась вокруг раны. Вибил обратил к Джайалу свои налитые кровью глаза, похожие на затухающие угли.

— Итак, сын Иллгилла, ты все-таки погубил меня, — простонал он, упираясь могучими руками в мост, но сумел подняться лишь на пару дюймов. Джайал встал на колени рядом с ним, прямо в лужу крови.

— Скажи мне, — взмолился он, тряся великана за плечо, — скажи правду: где Таласса?

Улыбка тронула губы Вибила, словно то, что он собирался сказать, доставляло ему удовольствие даже на грани смерти. Кровавый пузырь вздулся у него на губах, и великан устремил взгляд куда-то к цитадели, за красные отсветы Священного Огня.

— Тебе сказали правду, Иллгилл, — с трудом выговорил он. — Она теперь шлюхой заделалась. Ищи ее вон там, где другое зарево светится в небе, — слабо мотнул головой Вибил, и лицо его исказилось от боли, — и чтоб ты вместе с ней сгнил на веки вечные. — Тут глаза великана закатились, и он повалился вперед, а топор, вонзившись еще глубже, вышел у него из спины с потоком крови.

Джайал поднялся на ноги, пошатываясь и не замечая крови, запятнавшей его одежду. С тяжким сердцем он взглянул на новое зарево, явившееся в небе. Зачем Вибил при всей своей ненависти стал бы ему лгать? Там, куда указал великан, полыхал, видимо, большой пожар. Что там стряслось? Джайал посмотрел на тело Вибила, жалея, что тот больше ничего не скажет.

Однако медлить здесь не следовало: гул гонга затихал, и в гостинице начиналось движение. Из ее темных недр вылетело что-то — Джайал инстинктивно пригнулся, и над головой у него просвистел кинжал. Джайал вернулся и побежал через мост, освещая дорогу Зубом Дракона и зовя Фуризеля.

Но за мостом было пусто, как и в люке, ведущем в сточный канал. Джайал в смятении обвел глазами улицу — никого.

Он опять остался один.

* * *

При звуке гонга в храмовый двор высыпала толпа воинов, жрецов и слуг. Теперь они, крича и размахивая руками, окружили Маллиану и Вири. Но конвой, захвативший женщин в склепе, вел их к главному входу в храм расположенному у самого основания пирамиды. По обе стороны от входа на стене пылали факелы, а внизу, у подножия лестницы, виднелась фигура, окруженная таким же багровым светом. Вскоре оказалось, что это человек в коричнево-пурпурных одеждах жреца — маску он держал в руке. Его вытянутое худое лицо иссохло и пожелтело в долгих трудах вдали от солнца. Маллиана помнила его по своему прошлому посещению храма: это был Голом, чародей Фарана Гатона.

Голон брезгливо, поджав губы, смотрел на ее наготу, и под эти взглядом праведный гнев, пылавший в сердце Маллианы, несколько поугас. Она хотела сказать что-то, но Голон, ступив вперед, ударил ее по лицу. Это было столь неожиданно, что Маллиана застыла на месте, безмолвно раскрыв рот.

— Ты ударила в гонг, — рявкнул Голон, — и теперь все живое в Тралле погибнет!

— Почему же никто из вас не вышел на наш зов? — злобно выговорила Маллиана сквозь кровь, заполнившую рот.

— Станем мы выходить к каждой шлюхе, которая притащится сюда ночью!

— Но храм Сутис горит!

— Пусть его горит — а заодно и все, кто в нем есть. Этой ночью погибнет весь город — что мне до твоего храма?

— Да что мы такое сделали? — простонала Вири — вся ее храбрость пропала, и она едва не падала в обморок от страха.

— Что? Так, пустяки — всего лишь пробудили мертвых! Спавшие вечным сном теперь восстали и жаждут крови. И только вампиры переживут эту ночь. — Голом в ярости плюнул. — Подумай об этом, верховная жрица, ибо тебе недолго осталось жить. — Он снова окинул Маллиану уничтожающим взглядом, прежде чем сделать знак страже. — Но сначала князь Фаран — моли его о прощении, если посмеешь.

— У меня есть что сообщить ему, — отважилась сказать Маллиана.

— Что бы ты ни сказала, ему теперь безразлично. — Голон повернулся и стал спускаться по коридору вниз. Стража, толкая перед собой женщин, последовала за ним в заветные недра храма. Женщины, охваченные ужасом, не пытались больше спорить.

Дойдя до какой-то арки, Голон надел на себя маску-череп и стал почти неотличим от других жрецов, сопровождавших пленниц. Арка походила на разверстую пасть дьявола: каменные, роняющие капель сосульки, наподобие сталактитов, свисали с ее свода во всю тридцатифутовую ширину. Из пола торчали такие же каменные пики: их можно было поднимать с помощью ворота, и тогда они, сомкнувшись с верхними, создавали непреодолимый барьер. Два выпуклых окна над входом напоминали носовые отверстия черепа, а в глубине «рта» горела решетчатая жаровня, бросая тусклый багровый отсвет на грубо обтесанные стены коридора. Вход был точно глотка — и женщинам, когда их втолкнули туда, показалось, что их проглотили.

Вири бросала тревожные взгляды на хозяйку, но посиневшее от удара лицо Маллианы оставалось непроницаемым. Голон вел их все дальше и дальше. Красные фонари на стенах и ребристые арки усиливали чувство погружения в чье-то чрево, и стало слышно, как внизу мерно, точно чье-то могучее сердце, бьет барабан. Коридор разделился надвое, упершись и справа, и слева в двойные створки громадных, высотой в три человеческих роста, медных дверей Их украшал барельеф, фигуры которого, хоть и позеленевшие от древности, казались необычайно живыми.

На левых дверях тощие, как скелеты, люди работали в поле, над которым закатывалось огромное, словно раздутое солнце, а жрецы в масках-черепах, стоя между работниками, указывали им на умирающее светило. Под землей были изображены гробницы и катакомбы, наполненные гробами и грудами костей.

Правая дверь изображала картину окончательной гибели солнца. Вместо неба скульптор оставил на меди глубокую впадину. Мертвые вставали из могил, жрецы ликовали, а люди, работающие на полях и в садах, отбрасывали свои бесполезные отныне орудия и подставляли свои шеи Воскресшим Неживым. Это были сцены Смерти Солнца из Книги Червя, служащие краеугольным камнем всех ритуалов Исса. Барабан за дверями бил все медленнее, точно сердце умирающего, и наконец настала зловещая тишина.

Голон и стража, почтительно склонив головы, ввели женщин в левую дверь. Коридор здесь был увешан черным бархатом, а из ажурных светильников едва пробивался тусклый свет.

Пленниц провели через покой, где писцы в коричнево-пурпурных одеждах склонились над своими свитками и фолиантами в слабом мерцании сальных свечей. На высоте двух человеческих ростов покой окружала огромная галерея, где в кромешной тьме хранились переплетенные в кожу тома и футляры со свитками: мудрость веков, которую никто из людей не может постичь за свою короткую жизнь. С Темных Времен нигде еще не было столь богатой библиотеки.

Голон подошел к двустворчатой деревянной двери в дальней стене и, оставив у нее стражу, вступил вместе с остальными в каменный мешок, где единственным источником света служила мерцающая на полу свеча. Из мрака в дальнем конце склепа явились две фигуры в тяжелых темных плащах, бесшумно ступающие сапогами по каменному полу.

Женщины заметили две вещи: во-первых, идущие им навстречу мужчины были футов семи ростом, и во-вторых, судя по запаху гниения, это были мертвецы. Вири конвульсивно схватилась за шею при их приближении. Но те лишь молча остановились, подбоченясь — сквозь плащи проглядывала меловая бледность их тел, и дыхание с хрипом вырывалось из пересохших ноздрей. Голон обернулся к Маллиане с неприятной улыбкой на тонких губах.

— Чтобы пройти дальше, придется прибегнуть к колдовству. — Маллиана лишь сердито сверкнула на него глазами. — Боюсь, вас ждут не слишком приятные ощущения, — ухмыльнулся Голон.

— Делай свое дело, — бросила Маллиана. — Я полагаю, что князя Фарана Гатона заинтересует то, что я скажу, и что он, — она набрала воздух, — будет возмущен тем, как ты с нами обошелся.

— Прекрасно. — И Голон распахнул плащ, сделав обеими руками движение сеятеля, разбрасывающего семена. И хотя вокруг было темно, женщинам показалось будто он и впрямь бросает семена — черные семена, которые испарялись в воздухе, превращаясь в призрачные фигуры. Голон отступил, направляя эти фигуры к Вири и Маллиане, словно кукольник, дергающий за невидимые нити. Тени, повинуясь ему, ринулись на женщин.

Призрачные пальцы, проникая сквозь тонкие платья, побежали по коже, проникая в каждую полость. За всю свою жизнь храмовой проститутки Вири еще ни разу не испытывала ничего подобного. Холодный пот выступил у нее на лбу, и все вокруг закружилось. Потом пальцы перестали шарить по телу, и Вири взглянула на свою хозяйку. Та была еще белее, чем обычно.

— Любопытно, — с легкой улыбкой промолвил Голон. Он щелкнул пальцами — и черные пары слились в шар, исчезнувший в складках его плаща. На дальней стене появилась полоса тусклого света, и Вири поняла, что это проем между двумя блоками камня, которые со скрежетом расходились все шире.

За стеной открылась комната, где на возвышении стоял трон — спинку его украшали острия и узоры в виде раковин, подлокотники изображали собой сплетенных змей, сиденьем служили человеческие черепа. У подножия трона горела жаровня, освещая лицо сидящего на нем человека. Глаза скрывала тень, куполообразный череп был совершенно гол, и лишь коричневые старческие пятна нарушали его белизну. Под багрово-синими губами белел безволосый подбородок. Руки казались тонкими и слабыми, но Вири заметила, с какой силой вцепились его пальцы в подлокотники трона. Лицо тоже выражало энергию и живость, словно какой-то скрытый огонь горел за ним и это впечатление усиливали глаза, тускло-красным светом мерцающие в темных орбитах.

Вири, хотя никогда не видела его прежде, сразу поняла, что это и есть князь Фаран Гатон Некрон, верховный жрец траллского храма Червей, победитель Иллгилла, возведший на болотах пирамиду из пятидесяти тысяч черепов. Одни говорили, что Фарану полтораста лет, другие — что двести; истины не знал никто, кроме него самого.

Он подался вперед, грозным взглядом окинув обеих женщин. При этом до них донесся запах, плохо заглушаемый горящим в жаровне ароматным курением. Запах смерти — дегтя, скипидара и бальзамирующих мазей: то, что в древности использовалось для мумифицирования, теперь применялось для сохранения разлагающихся тел живых мертвецов. Вири содрогнулась, но, видя, что ее хозяйка спокойна, постаралась овладеть собой.

Маллиана низко склонилась перед троном, на что Фаран ответил ей лишь едва заметным кивком. Вири тоже склонилась в поклоне, думая, кто же из этих двоих первым нарушит чреватое бурей молчание. Отважившись вновь поднять глаза, Вири увидела, что Фаран пристально смотрит на Маллиану с кривой улыбкой на иссохшем лице, словно читал мысли второй жрицы.

И словно прочтя эти мысли, он заговорил скрипучим и хриплым голосом, издавая какие-то странные щелчки высохшей гортанью:

— Ты пришла сказать мне, что девушка пропала. Маллиана прочистила горло.

— Да, девушка похищена... а храм объят пламенем и окружен Братьями...

Фаран вскинул руку, прерывая ее:

— Братьев ничто не остановит — ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Гонг прозвучал и на веки вечные отдал этот город во власть мертвых. Не говори мне о своем храме — подумай лучше о себе. Подумай о том что десять тысяч Братьев этой ночью будут охотиться за каждой каплей крови; вспомни, сколько таких капель у тебя в жилах и сколько раз ты будешь укушена, прежде чем умрешь! И это будет лишь справедливым наказанием за то, что ты сделала. — Маллиана хотела что-то ответить, но Фаран вновь знаком заставил ее замолчать. — Но сначала о девушке — и если она мертва, жрица, вспомни мои слова, сочти каждую каплю своей крови и прикинь, какой боли она тебе будет стоить!

От его речей женщин охватила дрожь, но Маллиана все-таки обрела дар речи и начала заплетающимся языком повествовать обо всем, что произошло этой ночью, — с тех самых пор, как Фаран прислал ей свой приказ: о разговоре с Талассой, о двух пришельцах и о безобразных шрамах на лице одного из них, а также о появлении человека, назвавшегося Джайалом Иллгиллом.

— Иллгилл? Ты уверена? — прервал ее Фаран.

— Да — он пришел за Талассой.

— Так, значит, выродок Иллгилла все это время был в Тралле, — сказал Фаран Голому, — а мы оказались в дураках!

— Ходило множество слухов, князь, — стал оправдываться Голон, — о грабителе, будто бы похожем на младшего Иллгилла, но лишь теперь мы получили подтверждение...

Фаран выругался.

— Знать бы, где он теперь...

— Я знаю где.

Мужчины уставились на Маллиану, дерзнувшую прервать их.

— И где же? — спросил Фаран.

— Князь, но что же будет с моим храмом, моими женщинами?

— Слишком поздно спасать их. Если хочешь жить — говори, где Иллгилл!

— В гостинице Вибила, — упавшим голосом шепнула Маллиана. — Я видела, как он отправился туда не больше чем полчаса назад.

Фаран вскочил на ноги.

— Надо найти его, пока он не попал в руки Братьев. А потом я разыщу Талассу и остальных. Я знаю, куда они пошли: не зря мои шпионы последние несколько дней следили за мятежниками. Ты, — указал он на Маллиану, — пойдешь со мной, и нет нужды говорить, что с тобой будет, если ты солгала.

Он хлопнул в ладоши. Из мрака явились прислужники и, выслушав его указания, удалились вновь, а с ними и Голон.

Маллиана и Вири остались одни с Фараном. Маллиана, к удивлению Вири, упала на колени — жрице еще не доводилось видеть, чтобы ее госпожа так унижалась, и это зрелище напугало Вири чуть ли не больше предшествующих событий.

— Князь, — умоляюще заговорила Маллиана, — мы не стали бы бить в гонг, если бы знали... пощади нас.

Фаран, устремив на нее непроницаемый взгляд, наконец ответил:

— Тралл в эту ночь погибнет, но если мы захватим Талассу и сына Иллгилла — тогда и только тогда, — ты будешь жить, жрица.

И Фаран погрузился в молчание, пока в храме не послышались шаги, и не вошел Голон.

— Что скажешь? — спросил его Фаран, изогнув бровь.

Тот пожал плечами:

— Вибил и его постояльцы мертвы. Одни пали в какой-то схватке, других убили Братья, опередившие нас. От Иллгилла не осталось и следа — но никто не переживет эту ночь без помощи магии. Улицы переполнены Восставшими.

— Итак, госпожа, — обратился Фаран к Маллиане, — где же доказательства, что Иллгилл там был? — У Маллианы затрясся подбородок.

— Говорю тебе — я видела его так же ясно, как тебя. Сначала в храме, потом идущего к Шпилю.

— Время покажет, не лжешь ли ты. И сначала ты поможешь мне вернуть Талассу. — Фаран отвернулся от Маллианы и сказал Голону: — Вели страже построиться.

— Но как же Братья? Я с трудом добрался до Шпиля, а теперь их станет еще больше.

— Твое колдовство удержит их на расстоянии, пока я не обращусь к ним сам. Меня они послушают. — И Фаран величественно поднялся с трона, пресекая дальнейшие споры, а затем направился к выходу. Голон последовал за ним, подталкивая перед собой Маллиану и Вири.

### ГЛАВА 26. СВЕТОНОСИЦА

Туман и тьму временами озарял свет луны, проникающий между городскими крышами. Уртред и остальные уже минут двадцать как спускались под гору, порой находя дорогу ощупью. Все уже едва дышали и совсем выбились из сил, но с прямой опасностью пока что не сталкивались. Они не зажгли ни фонаря, ни факела, чтобы не привлекать вампиров, и только зарево горящего храма Сутис вкупе с отблеском Священного Огня позволяло определить, в какой стороне юг — на юг они и шли, удаляясь от центра и приближаясь к Нижнему Городу.

Уртред замыкал процессию, Сереш с Аландой шли во главе, а в середине Таласса вела слепого Фуртала.

Уртред сожалел, что идет позади, а не впереди — здесь он не мог видеть Талассу, скользившую в проблесках луны, как легкий дух. Больше того, он обязан был следить за ней: временами он не видел во тьме ничего, кроме нее и Фуртала. Оторвав от нее взгляд на миг, он мог бы свернуть не туда и заблудиться. Но, как ни трудно было в этом сознаваться, не одна необходимость приковывала взгляд Уртреда к Талассе. Опасности ночи не рассеяли влечения, которое он почувствовал к ней в храме. Входя в очередную полосу лунного света, Уртред сызнова упивался очертаниями ее тела, сквозящими под тонкой тканью, и все трезвые мысли покидали его. Она казалась существом из иного мира феей, посланной по лунному лучу на соблазн человеческому роду. А вид ее тела воскрешал в памяти ее прикосновения. Точно Уртред был опять в ее комнате, и ее соски касались его груди чуть пониже сердца, а легкая округлость живота прижималась к его чреслам...

Уртред гнал от себя эти мысли. Он жрец бога Ре — не следует забывать об этом. И потом, какую цель преследовала Таласса, обнимая его в своей комнате? Ему казалось, что она с несколько излишним усердием выполняла указания верховной жрицы. Не нужно забывать, кто эта женщина: обольщать мужчин — ее ремесло. А он чуть было не пал и чуть не предал годы лишений, укрепившие, казалось бы, его против плотских желаний...

Но тщетно он твердил себе все это. Кем бы ни была по воле судьбы Таласса, ее благородство осталось при ней. Это сделалось еще заметнее с тех пор, как она покинула пределы храма. Она держалась как принцесса: спина прямая, а не сутулая, как у какой-нибудь замарашки, голова высоко поднята, взгляд, хоть и скромен, тверд и не замутнен стыдом.

Долг и желание раздирали Уртреда на части. Верно пишут в книгах: человек желает лишь того, что ему недоступно. А Таласса для него недоступна вдвойне. Во-первых, он дал обет безбрачия. Во-вторых, если бы он даже нарушил свой обет, разве смогла бы эта женщина смотреть без отвращения на его обезображенное лицо. Теперь, когда на нем опять маска Манихея, ясно хотя бы, что там, под ней.

На рассвете, говорил он себе, все определится. Тогда они, возможно, покинут город, и он будет волен уйти — быть может, он вернется в Форгхольм, что бы там ни говорил дух Манихея о деле, которое будто бы призван свершить Уртред в северных странах. Он уйдет и никогда больше не увидит Талассу и остальных.

Но сама эта мысль пронзала его болью: он и хотел, и не хотел бежать от этой женщины и от искушения. В те полчаса, что он пробыл с нею, перед ним открылся новый мир, и он познал неодолимое влечение, которое уже не мог побороть. Его ум метался между влечением и отвращением, точно между двумя полюсами магнита.

И все это время Уртред не отрывал взгляд от Талассы, светящейся в лунных лучах, что проникали сквозь туман.

Это так поглощало его, что он чуть было не налетел на предмет своих мечтаний при внезапной остановке. Туман впереди слегка рассеялся, и Сереш остановился в месте, где их переулок круто спускался к поперечной дороге. Он махнул рукой задним, и все поспешно укрылись в проломах дверей.

Тогда Уртред услышал тихие стонущие голоса и шаркающие шаги. Из тумана возникло около дюжины вампиров, идущих по улице под прямым углом к переулку. Теперь они оказались всего в тридцати футах от Уртреда, и он ясно видел в лунном свете их белые изможденные лица, их желтые зубы, с которых капала слюна, их истрепанные погребальные одежды, обнажающие ребра и костлявые члены. С таким количеством маленький отряд не справился бы, и Уртред от страха отступил подальше в тень разрушенного дома. Вампиры между тем приближались и могли, того и гляди, учуять запах живой крови. Уртред замер, когда упыри остановились у входа в переулок и стали принюхиваться словно гончие, идущие по следу.

Он затаил дыхание, и страх пробрал его до костей.

И тогда...

Он ощутил гул, прежде чем звук дошел до них — дрожь в воздухе все нарастала и наконец заполнила собой все. Звук бил по голове справа и слева попеременно. Уртред скрючился в своем укрытии, беззащитный против этих терзающих уши волн. Волна шла за волной, он уже не мог дышать и чувствовал, что тонет. Корчась в муках, он лишь через полминуты вспомнил, что надо открыть рот и набрать воздуха. Это облегчило давление на барабанные перепонки, но ненамного. Когда Уртред стал уже думать, что шум никогда не прекратится, звук начал слабеть, и постепенно утих, словно растворился в ночном воздухе. Он оставил за собой звенящую тишину, в которой, казалось, самые камни домов гудели, как камертоны.

Потом прошло и это, уступив место полной тишине залитого туманом города.

За эти мгновения Уртред совсем забыл о вампирах, а вспомнив, вскочил и выставил перед собой перчатки: если упыри нападут, он захватит кое-кого из них с собой.

Но никто не бросался в атаку — вокруг было тихо, и Уртред решился выглянуть за порог.

Место, где стояли вампиры, опустело, и на виду был только Сереш, выглядывающий из другой двери по ту сторону переулка. Увидев, что путь свободен, он вышел из укрытия и махнул рукой остальным. Все сошлись на середине переулка, не менее ошарашенные, чем Уртред. У него еще и теперь в ушах отдавалось эхо.

— Что это было, во имя Хеля? — произнес он, едва слыша сам себя.

— Что бы это ни было, оно спасло нас — вампиры ушли, — заметил Сереш.

Фуртал покачал головой, и мрачное выражение сменило его обычную веселость.

— Они ушли к храму Червей. Кто-то ударил в гонг Исса.

— В гонг Исса? — повторил Уртред. Фуртал кивнул.

— Я слышу о нем, сколько живу в этом городе. Этот гонг возвращает к жизни, но ударить в него должна человеческая рука.

— Но кто же из людей может быть настолько безумен, чтобы совершить такое?

— Как видно, нашелся кое-кто, — сказал Сереш, — зато он по крайней мере отозвал упырей.

— Скоро их станет еще больше, много больше, — мрачно предрек Фуртал.

— Тогда поспешим, — сказал Сереш. — Я схожу на разведку, а вы постойте тут. — Он вынул меч и медленно двинулся к улице. Дойдя до нее, он оглянулся и скрылся в тумане.

Уртред, взяв Фуртала за руку, вернулся с ним в дом, где прятался от вампиров. Аланда и Таласса, чуть видные на той стороне, тихо переговаривались, сняв с плеч свои котомки и доставая из них теплые вещи для защиты от сырой ночи. Уртреду больно было видеть, как Таласса укутывает свои красивые плечи в шаль, и это зрелище так увлекло его, что он вздрогнул от слов Фуртала:

— На волосок были.

Уртред только кивнул, по-прежнему глядя на Талассу.

— Который теперь час? — спросил старик.

Уртред взглянул на луну, светившую сквозь туман, и по ее положению на небе определил, что до полуночи еще два часа.

— Два часа! — вздохнул Фуртал. — Кто знает, что случится с нами за это время?

— Да, в будущее заглянуть не просто.

— Поэтому надо слушать Аланду. Она наделена таким даром и поможет нам, если это будет в ее силах.

— Даром? Ты хочешь сказать, что она способна видеть будущее? — Уртред, хотя и был уверен, что женщины их не слышат, все же перешел на шепот.

— Да, и прошлое тоже — от нее ничто не может укрыться. Мне кажется, она ждала, что ты придешь, — загадочно произнес старик.

— Потому что была дружна с моим братом?

— Нет — потому что предвидела твой приход. Она верит, что вы с девушкой отмечены особым жребием.

— Забавно. Не забывай, однако, что я жрец, а девушка...

— Блудница, — с улыбкой договорил старик за Уртреда, у которого это слово застряло в горле. — Видишь, не так уж и трудно это выговорить.

Уртред нервно покосился на женщин, но те продолжали спокойно разбирать свои вещи.

— А ты многое знаешь, — сказал он Фурталу.

— Я не всегда был музыкантом в веселом доме.

Тут ниже по улице раздалось нетерпеливое шипение и из тумана возник Сереш, машущий им рукой. Они вышли на свет, и Сереш знаком призвал их к молчанию.

— Что-то странное творится, — шепнул он. — Слушайте! — Беседа с Фурталом отвлекла Уртреда, но теперь и он услышал: внизу словно перекатывали камни, двигали глыбы, и булыжник под ногами слегка сотрясался.

— Гонг сделал свое дело, — сказала Аланда. — Даже мертвые, пролежавшие в могиле несколько тысячелетий, теперь пробуждаются.

— Сколько же их? — спросила Таласса.

— Встают те, кто в прошлом поклонялся Иссу, те, кто не желал расставаться с земной жизнью и не получил последнего причастия, которое перенесло бы их души в Пурпурные Чертоги Исса.

— Так их тысячи?

— Многие тысячи, — мрачно подтвердила Аланда.

— Поспешим тогда, — сказал Сереш. — Есть еще немного времени, прежде чем они выйдут на улицы.

Он свернул в боковой переулок тем же скорым шагом. Дома по обеим сторонам терялись в тумане. По мере того как беглецы удалялись от верхней части города, подземное движение затихало. Переулок делал крутой поворот, спускаясь вниз вдоль скалы. Уртред пытался вспомнить, сколько времени занял у него подъем от ворот на храмовую площадь. Полчаса? Если так, то они уже скоро должны оказаться у подножия утеса.

Словно в ответ на эти мысли, крутой спуск закончился, и они вышли на ровное место. Ближние дома, насколько их было видно, перекосились самым немыслимым образом на болотистом грунте, окружавшем утес. Туман лежал здесь густой, непроглядной пеленой, не тревожимый ни единым дуновением. Уртреду померещился позади какой-то звук, вроде стука сапога о булыжник. Он оглянулся, но там были только туман и мрак, поглощавшие всякий свет и всякое движение.

Они шли дальше по улице, огибающей подножие утеса. Дома с правой стороны пропали, как будто там теперь лежало открытое пространство.

Подул легкий бриз — он на миг откинул завесу тумана и показал то, что было скрыто.

Оплетенные плющом руины стен, поломанные ворота и надгробия, простирающиеся до смутно видимых в тумане башен городской стены.

Город Мертвых.

Здесь хоронят тех, кто не поклоняется ни Ре, ни Иссу, и здесь нашел свое последнее успокоение Маризиан. Его гробница виднелась на расстоянии полумили, у самой городской стены. Даже отсюда она казалась громадной, превышающей размерами пирамиды Исса и Ре. В ней Иллгилл нашел Жезл, погубивший в конечном счете Тралл и навлекший проклятие на Манихея. Опасное место — но Уртреда тянуло туда, точно магнитом. Никто из спутников не говорил ему, куда лежит их путь, но Уртред знал, что они идут к гробнице Маризиана: разве Манихей не показал ему в видении это место?

Но сейчас они направлялись не туда. Сереш вел их влево, к разрушенным домам у подножия утеса. В гранитной скале между остатками двух зданий показалась узкая щель. Будь Уртред один, он никогда не нашел бы этот ход — его отмечал лишь выбитый вверху символ солнца, да и тот давно оброс мхом. Когда-то, видимо, ход располагался выше, но утес, как и дома вокруг, постепенно погружался во всепоглощающее болото. Сереш, нагнувшись, уверенно прошел в щель, остальные последовали за ним. Вспыхнуло огниво, и загорелся смолистый факел, населив низкий проход дрожащим желтым светом и пляской теней. Воздух здесь был затхлый и неживой. Сереш быстро зажег второй факел и протянул его Аланде.

— Что это за место? — спросил Уртред.

Аланда ответила:

— Мы называем его Святилищем Светоносца. Тебе известны пророчества, заключенные в Книге Света, и жители Тралла веками верили, что Светоносец явится здесь, в нашем городе. Однако с тех пор, как разразилась война, немногие приходят с дарами в святилище, и до полуночи нас здесь не потревожат.

— А что будет в полночь? На сей раз ответил Сереш:

— За нами придут друзья, и мы отправимся с ними в гробницу Маризиана.

Значит, Манихей и тут сказал правду. Но Уртред по-прежнему хотел бы знать, почему его брат рискнул всем ради этой гробницы, — не магические ли предметы, о которых говорил Манихей, тому причиной? Но ведь их больше нет в гробнице, по словам того же Манихея.

— Что мы должны будем делать там? — спросил Уртред.

— Мы должны отыскать там кое-что. Наши друзья уже пробили путь в гробницу.

На Уртреда эти слова подействовали так, как будто Сереш вознамерился погасить Священный Огонь в храме Ре.

— Но ведь это кощунство! Маризиан — основатель нашей религии.

— Барон Иллгилл уже вел там розыски и кое-что нашел. Мы только следуем его примеру — и в этом наша последняя надежда.

— Все так, — заметила Аланда, — однако жрец прав — вторжение в прошлое уже навлекло однажды беду на этот город.

Сереш, освещенный факелом, сердито покраснел.

— Мы это уже обсуждали. И оставшиеся Братья Жертвенника дали свое согласие, в том числе и брат этого человека, Рандел.

Уртред медленно кивнул. Если Рандел дал согласие — значит, у него были на то веские причины, и Уртред не собирался оспаривать действия своего покойного брата.

— Пойдемте к алтарю, — не слыша дальнейших возражений, сказал Сереш и двинулся по коридору, а Таласса с Фурталом за ним.

Уртред хотел идти следом, но Аланда удержала его руку.

Он обернулся к ней, и его снова поразила глубина ее синих глаз, чужих и пугающих своей силой.

— Чего ты? — нервно спросил он.

Выждав, когда другие отойдут подальше, она сказала:

— Ты говорил с Фурталом, пока мы ждали Сереша, верно? Он кивнул.

— Я знаю, вы говорили обо мне — о том, что я способна видеть будущее. Ты веришь в это?

Трудно было не поверить, глядя в эти синие глаза, что эта женщина и впрямь наделена какой-то властью, — и Уртред снова кивнул.

— Тогда выслушай, что я тебе скажу.

— Но другие, должно быть, уже около алтаря, — возразил Уртред, которому не терпелось уйти.

— Так и следует — девушка должна увидеть сама.

— Что увидеть?

Аланда загадочно улыбнулась.

В эту ночь алтарь будет не таким, как всегда, — он преобразится.

— Ты знаешь об этом заранее?

— Да. Фуртал верно сказал — я вижу будущее. Но девушка лишена этого дара и не знает, что ее ждет.

— Почему же ты не скажешь ей, раз так уверена в своем провидческом даре?

— Потому что она должна составить свое мнение о том, что увидит. Если бы я сказала, она бы не поверила в то, что ей предстоит.

— Ты говоришь загадками — что же ей предстоит?

— Полно, жрец, ты ведь говорил с графом Дюрианом. Разве он не сказал тебе о пророчествах, о том, что открылось ему?

— Сказал кое-что.

— Нынче исполнится семь лет со дня падения Тралла — и нынче же явится Светоносец.

— Граф сказал мне об этом, но мне неясно, как пророчество может быть столь точным.

— Ты сомневаешься, жрец, а между тем пророчества взяты из твоего святого писания — Книги Света.

— Но какое отношение имеют они к Талассе?

— Она и есть Светоносица.

— Она? Низкая блудница? С меня довольно!

— Смейся сколько угодно — скоро увидишь сам! — гневно сверкнув синими глазами, воскликнула Аланда. Но Уртреда не так легко было убедить.

— Ре учит нас воздерживаться от плотских грехов, дабы не угас наш бессмертный огонь во влаге похоти. Девушка отдавалась мужчинам не меньше тысячи раз — как же она может быть избранницей бога? — В гневе Уртред повысил голос, но Аланда не уступила ему:

— Не будь таким святошей, жрец, — я знаю, что и ты поддался ее чарам.

Неужто Аланда в самом деле читает мысли — или она просто ловкая отгадчица?

— Не чарам, а уловкам опытной шлюхи, — бросил Уртред.

— Ты выдаешь себя, когда гневаешься, жрец, твоя маска ничего не скрывает.

Вот это верно, подумал Уртред, она сама не знает, до чего это верно. Аланда же, не сердясь больше, еле заметно улыбнулась, точно зная, что рано или поздно убедит его в истинности своих слов.

— Пойдем — и ты увидишь, — сказала она и пошла по коридору, освещая дорогу факелом. Уртред последовал за ней — не смягчаясь, однако с нетерпением ожидая увидеть то, что таилось в конце коридора.

Туннель, выбитый в толще гранита, шел слегка под уклон, и Уртред догадывался, что они близятся к гранитному ядру горы. Возможно, этот туннель входит в систему старинных ходов, пронизывающих утес изнутри, и, если идти по нему достаточно долго, он выведет обратно к Большой Дыре и к странным созданиям, живущим там. Однако в этом подземелье, в отличие от тех, по которым Уртред шел с Серешем, атмосфера была почти приятна. Холод, царящий снаружи, сменился ласковым теплом, идущим точно из самых недр земли.

Идя по коридору, Уртред чувствовал, как испаряется тревога, сопровождавшая каждый его шаг в этом городе. Теперь каждый шаг уводил его все дальше от его преследователей, от вампиров и от зловещего тумана. Здесь, под гранитными скалами, он испытывал чувство полной безопасности.

Это чувство благополучия еще усилилось благодаря золотистому сиянию, возникшему в конце прохода. Свет становился все ярче, и коридор внезапно влился в большой зал.

Ушедшие вперед стояли на пороге этой пещеры, имевшей около пятидесяти футов в длину, ширину и высоту. Ее наполнял золотой свет, казавшийся еще ярче от золотого алтаря в дальнем конце.

Ослепительное сияние мешало понять, взаправду ли этот алтарь отлит из драгоценного металла или же это лишь призрачное видение из иного мира. Казалось, что его сверкающие створки сами по себе излучают свет. Сквозь сияние смутно виднелись изображенные на них пасторальные сцены, где люди и звери резвились на золотых полях и лесных лужайках, пастухи отдыхали у подножия золотого водопада, а вершины гор венчали сверкающие дворцы. Над алтарем сиял многоконечный символ солнца, заливая пещеру потоками света.

Но это было не единственное диво. На полу и у подножия алтаря кипела жизнь — всякая тварь, привлеченная светом, стекалась сюда: змеи, лягушки, мыши и крысы, кошки и собаки. Все, что было живого в городе, собралось тут — и никто, даже самые тощие и паршивые зверьки, не кидался на свою привычную добычу; все лишь смотрели завороженно на пылающую звезду.

Но не одни земные твари были здесь: огненные фигуры летали в воздухе, как мотыльки, чертя мириады узоров.

Сереш, Таласса и Фуртал стояли как зачарованные, подобно животным. Суковатая ветвь, подаренная Уртреду Ловцом Пиявок, тоже зажглась золотым огнем. На глазах Уртреда в мертвой коре посоха набухла почка, а из нее явился нежный листок. Уртред посмотрел на других — заметили ли они такое диво, — но они были слишком захвачены видом золотой пещеры, и он, обретя наконец дар речи, спросил хриплым шепотом:

— Что это значит?

— Эти животные и духи ждут, когда явится Светоносец, — спокойно пояснила Аланда, не столь как будто завороженная зрелищем, как остальные, — так ей и полагалось, если она взаправду предвидела все это, как говорила Уртреду.

— Но вчера алтарь не светился, — сказал Сереш. Аланда обратилась к Уртреду с легким торжеством во взгляде:

— Ты знаешь Книгу Света, жрец: что там сказано о втором нашествии тьмы?

— Семь лет под игом ненавистников солнца; семь лет тьмы, прежде чем придет искупитель.

Слова писания слетели с губ Уртреда, не успел он опомниться. Да, так и есть. Слова, которые он прежде не замечал среди тысяч других, теперь сами пришли ему на ум с ясностью пророчества, сбывшегося на его собственных глазах.

Как там дальше?


Ожидай Герольда еще до рассвета:

Он ходит во мраке, без лица,

Но придет он — и всякий его узнает.


Трепет прошел по телу Уртреда. Герольд. Не так ли велел ему назваться брат в своем письме?

И семь лет исполнилось с того дня, как тьма опустилась на Тралл.

И человек без лица, ходящий во мраке, прикрываясь маской от солнца, пришел в город.

— Я вижу свет! — прервав его мысли, воскликнул Фуртал и протянул руку к источнику сияния. Таласса отпустила руку слепца, осторожно нагнулась к белой мышке, подобравшейся к ее подолу, и погладила зверька. Мышка нисколько не испугалась, точно человеческая ласка была для нее делом обычным.

— Поистине Светоносец где-то близко, — вымолвил ошарашенный Сереш.

Аланда не отвечала — она вся ушла в свои мысли, глядя на Талассу.

— Быть может, он уже здесь, — произнесла она наконец, но так тихо, что один Уртред расслышал ее.

— Могут ли эти духи говорить? — спросил он, кивнув на светящиеся воздушные фигуры.

— Нет, — покачала головой Аланда, — это порождение Огня, и нет у них ни тела, ни языка. Они следуют за огненными потоками, текущими глубоко под землей, как рыба за океанским течением, стремясь туда, где бушует то же пламя, что много тысяч лет назад породило мир в своем горниле. Наша природа слишком различна, и нам их не понять.

Пока они говорили, огненные духи начали собираться вокруг Талассы клубящимся облаком — они касались ее платья, но не дышали на нее жаром и не обжигали. Таласса медленно выпрямилась, а духи кружились вокруг нее, озаряя причудливыми узорами света ее лицо и фигуру, и наконец окутали ее золотым плащом, столь ослепительным, что больно было смотреть. Уртред отвел глаза, но Аланда глядела не отрываясь, и лицо ее, омытое светом, внезапно помолодело. Она вновь с торжеством взглянула на Уртреда, а тот на Талассу. Аланда была права: девушка преобразилась, словно это ее ожидали здесь все годы. Она плавно поворачивалась на месте, восхищаясь видом своих сияющих одежд и рассылая потоки света по всей пещере

Спутники Талассы могли бы смотреть на нее часами но топот чьих-то ног, бегущих по коридору, внезапно вернул их к действительности и к ее опасностям. Чары разбились — все обернулись ко входу, а духи отпрянули от Талассы в дальний конец зала.

В коридоре показались огни двух факелов — в святилище приближались двое мужчин; их плащи покрывала грязь, и небритые лица блестели от пота. В свободных руках оба держали мечи.

— Это Гадиэль и Рат! — с облегчением воскликнул Сереш.

Эти двое входили в число тех, кто работал с Зараманом в Городе Мертвых. Они остановились у входа в зал, остолбенев от обилия света, — даже страшная маска Уртреда не привлекла их внимания.

— Где же остальные? — спросил Сереш, шагнув к ним. — Где Зараман? — Двое переглянулись, но не ответили, словно им было трудно говорить.

— Скажите нам все, — мягко вмешалась Алапда. — Что с остальными?

— Они мертвы, — сказал, проглотив комок, человек по имени Гадиэль, и Уртред только теперь понял: по его черному от копоти лицу струится не пот, а слезы.

— Мертвы?! — вскричал Сереш. — Но как это случилось?

Гадиэль вперил взгляд в стену, судорожно подергивая головой.

— Мы пробирались ко входу в гробницу, как и было условлено, но Зараман не успокоился на этом — ему хотелось посмотреть, что там внутри. Мы пытались его отговорить, но он, не слушая, отвалил камень. — Гадиэль закрыл глаза, словно ему слишком тяжело было вспоминать об этом. — Мы прошли совсем немного, а потом...

— Раздался взрыв, — продолжил Рат, — и только мы с Гадиэлем спаслись.

Уртред оглянулся посмотреть, какое действие оказали эти слова на его спутников. Таласса закрыла лицо руками, и Уртред с болью увидел слезы, проступившие между пальцами. Духи вернулись к ней, но двигались вокруг уже не с прежней быстротой, словно отражая ее отчаяние.

— Что такое вы надеялись найти в гробнице? — спросил Уртред Сереша. Тот, потупившись, медленно ответил:

— Вместе с Маризианом были похоронены три волшебные вещи. Одной из них завладел Иллгилл: это был Жезл, соединяющий наш мир с Миром Теней. Иллгилл увез его с собой на север. Остальные две вещи — это бронзовый воин, превосходящий мощью все живое...

— Его зовут Талос, — прервал Уртред, вспомнив книги, оставленные ему Манихеем в Форгхольме, и вскинул вверх свои руки в перчатках. — Мой учитель Манихей скопировал их с его рук.

— Манихей многое знал и умел, — кивнул Сереш. — Однако и Талос потерян для нас. Много веков назад он во время сильной грозы вырвался из гробницы и ушел неведомо куда. Никто не сумел бы догнать его — даже конный, скачущий во весь опор. И задержать его никто бы не смог при его богатырской силе. Талос, подобно барону, тоже ушел на север, в Чудь, и с тех пор о нем не слыхали.

— А третья вещь?

— Это меч под названием Зуб Дракона, выкованный из железного зуба одного из огненных чудищ, что правили этим миром, пока с небес не спустился наш род. Он несокрушим, а его удар прожигает человека до костей. В глубокой древности служители Червя проникли в гробницу и унесли меч. Но он принадлежал Огню, а не Червю, и потому был враждебен им. Не сумев подчинить его себе, они увезли меч далеко на юг, в твердыню могущественного чародея, который вот уже много веков прячет его от людей.

— Так, стало быть, в гробнице ничего не осталось?

— Там осталось одно — то, что служит ключом к трем остальным. Это волшебный кристалл, показывающий, где находятся три пропавшие вещи, а зовется он Сферой.

— Твой отец говорил о ней, — вспомнил Уртред.

— Сфера скажет нам, где искать три сокровища. И когда мы найдем их, мы восстанем — и Червь будет сокрушен!

— Ты, я вижу, крепко веришь в их силу.

— Ты сам читал в книгах, жрец: Маризиан не сам создал их, лишь принес их людям, однако с их помощью он сотворил мир, где мы живем сейчас: он повелевал гигантами, троллями и карликами, он кроил эти скалы по своему желанию, он открыл путь в потусторонний мир — как можно сомневаться в силе этих вещей?

— Это так, но для того чтобы управлять ими, нужна мудрость. — И Уртред подумал о Манихее, осужденном блуждать в Стране Теней до конца времен.

— Без них нам не обойтись, — сжав зубы, сказал Сереш. — Войска Червя движутся от Высоких Равнин Валеды, близ Потаенного Города, к границам Суррении. Скоро падет Галастра, а следом и все другие страны.

— Да, Червь теперь в силе, — подтвердил Гадиэль. А нас, приверженцев Огня, остается все меньше — кто же подчинит себе волшебные предметы, если мы и найдем их?

— Рандел не зря пошел за своим братом, — сказал Рат, кивая на Уртреда. — Все мы слышали не раз, что этот юноша своими познаниями не уступает Манихею.

— Говорят, — сказал Уртреду Сереш, — что будто бы если Манихей в день битвы на равнине пустил бы в ход Жезл, то мы бы победили. Известно тебе что-нибудь об этом?

Уртред, снова вспомнив о постигшем Манихея проклятии, покачал головой, хотя хорошо знал, что Жезл был использован по крайней мере однажды.

— Мой брат полностью полагался на меня, но не был свидетелем моего чародейства. Что же до того, смогу ли я или кто другой подчинить себе сокровища Маризиана — это выяснится, когда они окажутся у нас в руках.

— Но ведь ты владеешь тайным знанием — ты пиромант, как и Манихей? — настаивал Сереш.

— Я не обладаю и сотой долей той силы, которой обладал мой учитель, — сказал Уртред, чувствуя, что все взоры теперь обратились на него.

— Однако на что-то ты все же способен?

— У меня есть вера — остальное дает мне Ре, когда время приходит.

— Тогда молись, чтобы бог не оставил тебя в час нужды, ибо последующие часы будут самыми опасными в твоей жизни.

— Защищена ли гробница магией? — спросил Уртред.

— И магией, и ловушками всякого рода — никто не знает, сколько их там. Единственным, кто знал точный план гробницы был Иллгилл, и он увез свое знание с собой. Ходят, правда, слухи, что он оставил книгу со своими записями где-то в городе, но никто так и не нашел ее за семь лет.

— Мой брат тоже помогал вам? Сереш кивнул.

— Он провел много часов, копая с Зараманом и другими новый ход по образцу прорытого Иллгиллом. Но теперь нас осталось только трое. — Голос Сереша дрогнул, и он посмотрел на Уртреда, как бы спрашивая, согласен ли тот присоединиться к ним.

Тяжелое молчание сковало всех от сознания, сколь велика предстоящая им задача.

Но сияние алтаря, вопреки их мрачному настроению, все росло и росло с каждой минутой, заменяя все краски блеском чистого золота.

Уртред взглянул на Талассу: она походила на золотую статую юной богини, печально потупившей взор, — и духи кружили над ее головой медленно из уважения к золотым слезам, что катились по ее щекам, словно капли расплавленного металла. Уртред смотрел и не мог насмотреться.

— Уже почти полночь, — прервала Аланда золотую тишину, заворожившую даже Гадиэля с Ратом. Сереш устало кивнул:

— Да, нам пора. Хотя нас осталось только трое, мы должны все же проникнуть в гробницу.

— Нет, Сереш, — возразила Аланда. — Мы пойдем все, — какая бы судьба тебя там ни ожидала, она и наша, не только твоя.

— Но ты стара, а Таласса... — Сереш взглянул на девушку. Свет алтаря начал угасать, и она повернулась лицом к остальным. Сереш ожидал найти ее столь же удрученной, как он сам, но нет: свет преобразил ее. Целеустремленная, она горела внутренним огнем, зажигавшим даже слезы на ее щеках.

— Мы пойдем все — не правда ли, жрец? — тихо, но твердо произнесла она. Уртред тоже был поражен ее преображением. И эти слова, первые, которые она обратила к нему после ухода из храма, развеяли всякие подозрения, которые он еще питал относительно ее прежнего поведения. Не задумываясь, он кивнул головой, поражаясь тому, как может столь прекрасное существо смотреть без ужаса на маску. Таласса одарила его улыбкой, согревшей его сердце частицей ее золотого сияния. — И Фуртал тоже — все будет хорошо, вот увидите, — добавила она, и ее слова как-то успокоили всех.

Без лишних слов, словно молчаливо согласившись, что говорить больше не о чем, все бросили прощальный взгляд на золотой алтарь и пошли прочь из святилища. Уртред задержался, все еще не в силах оторвать глаз от Талассы, и на миг они остались одни.

Золотой свет, излучаемый многовековой звездой, створками алтаря и огненными духами, потускнел, но краса Талассы по-прежнему гипнотизировала Уртреда, пронзала его сквозь глазные щели маски, колола легким током покрытое шрамами лицо.

Таласса, словно догоняя меркнущий свет, шагнула к Уртреду; ее глаза бестрепетно смотрели на страшную маску, столь сильно разнящуюся с гнетущим видением золотой пещеры.

— Прости меня за то, что было в храме, — сказала она. — Это маска Исса смутила меня: я думала, что нас предали. Если б я знала, что ты брат Рандела...

— Это моя вина, — прервал ее Уртред. — Я вел себя дурно, я поддался искушению...

— Это свойственно человеку, жрец, — улыбнулась она. — Но мне жаль, что это тебя так огорчает. А вот жрецы Червя нисколько не страдают от этого. — Уртреду ее улыбка показалась не лишенной темного смысла, словно Таласса, несмотря на преобразившее ее золотое свечение, все еще оставалась служительницей Сутис, покорной душой и телом этой богине. И голова у жреца снова пошла кругом.

Таласса тронула Уртреда за руку — от этого касания ток пробежал по его телу, как прежде в храме — и прошла мимо, оставив его в пещере одного.

Все вокруг, лишь недавно горевшее золотом, превращалось в осеннюю бронзу и медь. По углам собрались тени, и животные, кишевшие на полу, скрывались в сумраке. Огненные духи на глазах Уртреда ушли в скальную стену и, напоследок озарив ее изнутри, исчезли.

Уртред повернулся и пошел прочь по коридору. На сердце снова легла тяжесть — Уртреда смущали его чувства к Талассе и томило то, что ожидало их в Городе Мертвых и в гробнице Маризиана.

### ГЛАВА 27. ЧЕЛОВЕК С СЕРОЙ ДУШОЙ

Два человека видели, как отряд Сереша направляется в Город Мертвых.

Один засел между надгробиями еще с сумерек. Звали его Морула, и он был приверженцем Червя, фанатиком, который рисковал укусом вампира ради того, чтобы послужить своему богу и, быть может, приобрести вечную жизнь после смерти. Это его видел Фуризель из своей засады две ночи назад. Морула явился в город за месяц перед тем и был радушно принят в храме. Старейшин, как видно, тронула его искренняя вера, и они поручили Моруле это важное задание — наблюдение за гробницей Маризиана. Он поначалу принял это как должное, не задаваясь вопросом, почему сюда не послали кого-то из более заслуженных. Он неколебимо верил в тех, кто стоял выше его, и охотно отправился на свой пост, надеясь, что за верную службу будет допущен к Черной Чаше.

Однако ночь шла за ночью в холоде и сырости, и малейший звук в удушливом тумане мог означать гибель.

Глаза Морулы покраснели и воспалились, так пристально он вглядывался во тьму, и сердце начало пошаливать от многократных восхождений на пирамиду Маризиана, где заговорщики вели свой подкоп. Каждое утро он доносил о том, что видел, жрецам в масках-черепах, но Чаши ему все не предлагали. Вечерами его опять отсылали на пост в Городе Мертвых, ничем не вознаграждая, и он вновь тащился на свой насест на склоне пирамиды. Ночь от ночи его страх усиливался, и он обещал себе, что наутро, когда храм Исса опустеет, он потихоньку уйдет, вернется на родину, в Суррению, и ноги его больше не будет на этом кладбище.

Когда над городом прокатился гонг, Морула пришел в полную растерянность. Ему было приказано оставаться на месте до рассвета, но звук, катящийся от цитадели, был слишком страшен и могуч. Он колебал туман, как ветер — поле пшеницы. Оглушенный Морула ушел со своего поста и стал пробираться между могилами к утесу. У него достало ума спрятаться, когда он заслышал в тумане шаги. Несколько человек прошло мимо него, и он даже увидел мельком маску Уртреда, мысленно сделав в памяти заметку для будущего доклада. Добраться бы только до храма — тогда Фаран наверняка захватит этого страшилу и остальных в святилище Светоносца.

Но Моруле не суждено было добраться до храма.

Поднимаясь на гору, он, подобно Серешу и его спутникам, услышал под землей скрежет отодвигаемых камней и остановился в недоумении. Вокруг толстой сырой стеной стоял туман, и невозможно было определить, откуда идет этот звук. Потом, наряду с сернистыми миазмами болот, Морула ощутил и другой запах — запах плесени.

Туман рассеялся.

Морула стоял на маленькой площади, и сотни живых мертвецов стягивали вокруг него кольцо, тихо влача свои саваны по булыжнику.

С той ночи никто больше не слышал о Моруле, как, впрочем, и о тысячах других.


Другим, кто следовал за отрядом Сереша от самого храма Сутис, был второй Джайал Иллгилл, Двойник. Он шел, удивляясь, как это жрец до сих пор не оглянулся и не заметил его, но тот, похоже, двигался как в дурмане и смотрел только вперед. Двойника это вполне устраивало. Он остановился вместе с преследуемыми, когда те пережидали вампиров, и услышал гонг. Но Двойник был так поглощен своей задачей, что едва заметил этот звук. Его глаза были прикованы к Талассе: за эти два года жажда мщения так сгустилась в нем, что лишь горькая услада истребления девушки могла бы принести ему облегчение. Сколько раз он приходил в храм Сутис, находя извращенное удовольствие в отказах верховной жрицы, не жалея о потраченном золоте и не возмущаясь тем, что с него берут деньги и ничего не дают взамен. Верховная жрица нынче достойно поплатилась за свое упрямство, а он, когда заполучит Талассу, с лихвой вознаградит себя за все несбывшиеся ожидания.

Отряд снова тронулся в путь, и Двойник заметил необычайно сильное движение под улицами города: такого ему еще не доводилось наблюдать, а он безбоязненно ходил по ночным улицам вот уже семь лет.

В отличие от прочих жителей Тралла Двойник не испытывал страха перед вампирами. Они питались живыми, он же был тенью, противоположностью живой жизни Вампиры даже учуять его не могли: в нем текла совсем не та кровь, которой они жаждали. Он ходил среди мертвых, как и среди живых, словно тень, незаметный, неслышный и всемогущий.

Вот и теперь он, хотя шел один, не думал о многократно возросшей опасности и проследил отряд Сереша до самого входа в святилище на краю Города Мертвых. Он заметил место и поспешил на Серебряную Дорогу, чтобы привести сюда свою шайку.

Но тут позади послышалось шипение, и он, оглянувшись, увидел смоченные слюной клыки в красной пасти. Из тумана возник вампир, протягивая скрюченные руки к шее Двойника. Двойник мигом сообразил, что этот готов довольствоваться даже отравленной кровью тени. Глаза вампира сверлили добычу, пытаясь зачаровать ее и заставить подчиниться своим темным желаниям.

Однако в глазах Двойника вампир увидел лишь отражение собственной черной сущности и отступил обратно в туман, скуля по-собачьи.

Двойник рассмеялся сухим горловым смешком, лишенным веселья. Он чуял, что вокруг есть и другие вампиры, но и они бессильны причинить ему вред. Лишь кровь живого существа может утолить их голод, а Двойник хоть и похож на человека, но вампиры безошибочно, как животные отраву, чувствуют, что душа у него серая, что дыхание жизни угасло в нем, и его единственный голубой глаз знает о смерти такое, что даже мертвым недоступно.

Двойник ковылял по улицам Тралла, приближаясь к дому на Серебряной Дороге. Вампиров вокруг было больше, чем ему когда-либо доводилось видеть. Они подходили к нему, дергали его за платье, возбужденно скалили зубы, но он отмахивался от них, точно от попрошаек, и они с разочарованными возгласами уходили обратно во тьму и туман. У него не было запаха и не было жизни, которую им так хотелось у него отнять. Он думал о прошлом — и о мести. Он отомстит за свою раненую руку и за свою уязвленную гордость, отомстит этой шлюхе Талассе, которая принадлежит ему и которая уже почти была у него в руках.

Улицы, окутанные туманом, были темны — только луна да брошенные после сумерек костры давали какой-то свет. Холод пронизывал насквозь. Двойник уже почти дошел до поворота на Серебряную Дорогу. В темноте все время чувствовалось движение, а запах гнили и плесени так и бил в нос. Вампиры выламывали двери, за которыми чуяли живую кровь, и с тонкими радостными криками бросались на своих жертв.

Их численность впервые поразила Двойника. Почему их так много? Неужто это гонг разбудил их? Двойник посмотрел, как из двери какого-то дома вытаскивают новую жертву. Этак в Тралле к утру не останется никого живого.

Свернув на Серебряную Дорогу, он увидел первых людей, умерщвленных вампирами. Они лежали на выломанных дверях, точно на столах в лазарете, и, как и те, кого оказалось бессильно спасти искусство хирурга, были мертвенно белы и отдали всю свою кровь до капли. Их раны, однако, ограничивались шеей, покрытой полукружиями укусов. Двойник, молча проходя мимо мертвецов, вдруг остановился — кто-то слабо звал его по имени, глядевшись в ближнее тело, он, несмотря на тьму, узнал лысую голову и морщинистое лицо Фуризеля.

Старик побелел, и горло у него вздулось от ран, но каким-то чудом он еще не умер. Последним усилием раскрыв глаза, он взглянул на своего хозяина, но взор уже остекленел и готов был угаснуть. Двойник торопливо опустился на колени, чтобы услышать слова старика.

Слова эти были бессвязны. Фуризель, похоже, принимал его за кого-то другого и заклинал его не ходить в дом на Серебряной Дороге — это, мол, слишком опасно, Фуризель, мол, уже предупреждал его...

Двойник начинал понимать. Старик переметнулся к кому-то. Кто-то или что-то наконец убедило его, что Джайал Иллгилл, которому он служил с самой битвы, не тот человек, который сражался рядом с ним на болотах. И этому есть лишь одно объяснение — в город вернулся Джайал Иллгилл, которого Двойник ждал семь лет.


И когда Фуризель, выговорив свое последнее слово, захлебнулся собственной кровью, Двойник уже твердо знал, что долгому ожиданию настал конец и его вторая половина в этот самый миг приближается к дому на Серебряной Дороге.

### ГЛАВА 28. ТЕНЬ МОЕЙ ТЕНИ

Субстанция близилась к собственной тени. Красный диск луны висел над зубьями восточных гор, и туман окутал город до самых высот. Джайал выжидал, затаившись около дома Иллгилла. С ближних улиц до него доносились вопли, треск дерева, шаркающие шаги. Он знал, чьи это шаги и отчего в домах раздаются крики: после того как прозвучал гонг, мертвые начали вставать, поколение за поколением, и город уже кишел ими. Джайалу повезло, когда он шел сюда от Шпиля: он встретил только одного или двоих, а теперь они, похоже, заполнили всю верхнюю часть города.

Зуб Дракона Джайал прятал под плащом, но свет пробивался наружу сквозь грубую шерсть, словно это был тончайший газ. Только теперь этот свет приобрел другую окраску: белый накал преобразился в медно-красное свечение, похожее цветом на заходящую луну.

Или на кровь.

Никогда прежде клинок не менял цвета, и Джайал не знал, что это означает.

Страх поселился в его сердце, и одолевали воспоминания о битве и о Жезле. Что бы ни ожидало его впереди, это будет частью проклятия, о котором Манихей предупреждал его отца в походном шатре. Его собственное отражение? Джайал отогнал эту мысль. Возможно, это всего лишь обычный самозванец — возможно, Фуризель лгал. Жаль, что рядом никого нет. Куда подевался старый сержант? Впрочем, Джайал знал ответ: Фуризель не на его стороне, а на стороне другого, который засел там, в доме. Джайалу Фуризель помогал только по принуждению и в первый же удобный момент сбежал. Без сомнения, он уже предупредил обитателя этого дома, что Джайал идет сюда. Что ж, пусть будет так, мрачно думал Джайал, кровавое свечение меча не сулит добра никому, кто встанет этой ночью на его пути.

Но как лучше проникнуть в дом? Он еще раз оглядел разрушенные стены. Впереди был двор, а в центре его стояла статуя, пугавшая Джайала в его детских снах: демон огня Сорон. Раньше по бокам у него торчали каменные языки пламени, и скульптор хорошо передал бешеную ярость, с которой демон смотрел на попираемого им червя, пронзая его огненным трезубцем. Теперь статуя заросла мхом, да и солдаты Фарана славно потрудились над ней: выбили глаза, отломили трезубец и языки огня. Но демон все еще был грозен, будто никакие увечья не могли угасить живущего в нем мстительного духа.

Сорон, демон мщения — он воплощал в себе то, чего не хватало Джайалу. Взаправду ли было нужно тратить шесть лет на поиски Зуба Дракона? Нельзя ли было справиться с этим делом раньше? И сколько жизней он мог бы спасти, если бы ему это удалось, а насколько легче было бы тогда найти отца? Даже теперь Джайал медлит войти в дом и расправиться с существом, запятнавшим их фамильное имя.

Это прошлое — прошлое и память о нем не пускают меня, решил Джайал. Раньше, когда он остановился у этих ворот с Тучей, его удержало от того, чтобы войти, какое-то неясное чувство, нежелание тревожить призраки прошлого. Ему не терпелось убраться подальше от этого места со всеми его воспоминаниями — найти Талассу представлялось более легким делом.

Теперь он не станет ее искать. В глубине души он знал, что Вибил сказал ему правду. Тринадцатилетняя девочка, которую он знал, превратилась в уличную потаскуху с телом, покрытым язвами и болячками, с глазами, остекленевшими от раки и леты. Она, наверное, даже не узнает его. Ничего больше не осталось здесь для него — ничего, кроме воспоминаний.

Ровно семь лет прошло с тех пор, как он уехал отсюда в утро великой битвы. Он помнил шум и гам на улицах, веселые стяги легионов, трепещущие на ветру, грохочущие по булыжнику тяжелые сруры, топот солдатских сапог — армия Иллгилла во всей славе своей выступала на равнину, чтобы встретиться с ордами Червя. А он, Джайал, был принцем из знатного дома: ему кланялись, ему подчинялись...

А теперь он прокрался в город, как вор, пряча лицо, для того лишь, чтобы увидеть, как пошли прахом все труды его отца.

Хвала Ре хоть за то, что Джайала не было в городе, когда тот пал. Джайал, должно быть, уже ехал через Огненные Горы, когда войска Фарана вломились в ворота и началась резня.

А может, было бы лучше, если бы он погиб, сражаясь на улицах вместе с другими. Какое-то время после битвы он думал, что бежал из трусости, но теперь ему открывалась правда.


Когда колдовской белый свет залил шатер, Джайал лишился чувств, и его душа улетела в Страну Теней — по крайней мере к ее границам. Некое существо вырвалось оттуда ему навстречу по светлому мосту — и они слились воедино.

И Джайал внезапно очнулся.

Он лежал на залитых кровью носилках, а шатер наполнял тускловатый отсвет погребальных костров. Снаружи слышались крики и лязг оружия — битва все еще бушевала. Джайал будто пробудился от глубокого сна: его члены отяжелели, и кровь медленно струилась по жилам. Его тянуло вновь уйти в беспамятство, но кто-то не пускал его, тряся за плечо.

Это был отец — он склонился над Джайалом со странным, почти подозрительным выражением на хмуром лице, точно никак не мог поверить в то, что лежало перед ним на носилках. Чувство вины побудило Джайала приподняться, но тело было словно чужое, и он без сил повалился обратно.

Отец все смотрел на него и мог бы смотреть еще долго, но тут зазвенели колокольчики на жреческой шапке, и в шатер вошел Манихей.

— Враг готовится к новой атаке! — объявил старец. Впрочем, звуки костяных рогов снаружи были и так достаточно красноречивы.

Барон был в таком столбняке, что некоторое время смотрел на жреца, будто не узнавая его, и лишь потом взял себя в руки, спросив:

— Что с телом?

— Я сам положил его на вершину костра.

— Так зажги этот костер немедленно! — Но костяные рога Жнецов пели все громче, а следом раздался мощный клич: враг устремился на приступ. Жрец медленно склонил голову перед отцом и сыном и вышел. Иллгилл снова обернулся к сыну и спросил: — Ты можешь идти?

Джайал слабо кивнул: его члены медленно обретали чувствительность. Отец помог ему встать, и он зашатался, как ребенок, который учится ходить. Джайал ждал, что сейчас дадут о себе знать раны в голове и в боку, но боли не было; он ощупал места, куда был поражен, и опять ничего не ощутил, точно его раны затянуло какой-то нечувствительной тканью. Осталась только страшная слабость, при которой сон необходим, как воздух, а бодрствовать мучительно. Глаза Джайала слипались, но чувство долга еще тлело в нем.

— Я должен вернуться к своим людям... — выговорил он и направился к выходу из шатра, но колени его подкосились. Барон подхватил его.

— Нет — битва проиграна, — сказал он тусклым голосом. Джайал медленно поднял голову, не веря своим ушам. Отец встретил его взгляд с выражением, которого Джайал не мог разгадать — решимость была прежней, но теперь ей сопутствовала глубокая печаль. — Все кончено: твои люди перебиты. Остались только Рыцари Жертвенника. Я хочу, чтобы ты сделал для меня напоследок только одно. Обещаешь? — И отец тряхнул сына за плечи так, что голова Джайала мотнулась из стороны в сторону. Юноша слабо кивнул в ответ.

Иллгилл повел его в глубину шатра. Джайалу казалось что он бредет по липкой патоке — с таким трудом давался ему каждый шаг. Слова отца доносились до него будто издалека.

— Тебя избавили от ран, мальчик, с помощью великого волшебства, которое может еще навлечь беду на наш дом. Но что сделано, то сделано — и никогда не спрашивай меня об этом, если нам еще суждено встретиться в этом мире.

Слова о смерти и поражении так не вязались с отцом, что Джайал не мог не прервать его.

— Но что помешает нам встретиться? — Вопрос стоил Джайалу таких усилий, что он покачнулся, и дальше отец почти нес его на руках. В задней стенке шатра огонь прожег большую дыру. Иллгилл помог Джайалу выбраться в нее, переступив через обгорелый труп. Вечерний холод и шум немного привели Джайала в себя, и он разглядел темные фигуры, бегущие мимо шатра к дороге. Лязг бросаемого ими на ходу оружия и доспехов красноречиво возвещал о том, что это дезертиры.

— Ты видишь, — угрюмо сказал барон, — дух армии сломлен, а с ним вот-вот угаснет и Огонь. — Полными горечи глазами он смотрел, как его солдаты бегут, словно крысы. — Я буду сражаться и погибну, быть может, это мой долг. Но ты, — он стукнул Джайала по плечу кулаком в кольчужной рукавице, — ты должен жить, чтобы завершить начатое нами дело.

Джайалу стиснуло горло — он не сумел выговорить и слова и опять только кивнул.

— Хорошо, — сказал Иллгилл, снова ударив его по плечу, и сделал кому-то знак. Из мрака явился его конюший Хасер, ведя под уздцы Тучу, серого боевого коня Иллгилла. Он насчитывал пятнадцать ладоней росту, был облачен в серебряную броню и нес на себе высокое, с серебряными шипами седло. Темные переметные сумы висели до самых стремян.

Конь ткнулся носом в шею Иллгилла, и глаза у барона стали словно рана. Он потрепал Тучу по лбу, отмеченному белой звездой, и конь, будто понимая, что хозяин с ним прощается, легонько заржал и встряхнул гривой.

Хасер усадил Джайала в седло, передав поводья барону. Джайал взгромоздился на коня, не попадая в стремена обутыми в железо ногами.

Барон снова заговорил, и Джайал нагнулся с седла, чтобы расслышать его за шумом битвы.

— Я знаю, что был суровым отцом, однако моя выучка закалила твой дух. Ты мой наследник, ты хранитель Жертвенника, ты Иллгилл! — Глаза отца сверкали в красном зареве погребальных костров. — И теперь тебя ждет последнее испытание. Когда отъедешь на безопасное расстояние, прочти бумаги, что лежат в твоих седельных сумах. Тогда ты поймешь, что должен делать и почему никто, кроме тебя, не может этого исполнить. — Он кивнул на дорогу, пересекающую болота. — Ты должен ехать в Хангар Паранг.

— Но зачем? — в полном замешательстве спросил Джайал.

— Бумаги все тебе объяснят.

Но Джайал, не удовлетворенный ответом, на миг преодолел свою сонливость.

— Что я должен найти там? — настойчиво спросил он. Барон оглянулся на поле битвы, где враг одолевал его поредевшие войска, и закричал, перекрывая шум:

— Волшебный меч под названием Зуб Дракона — он рубит даже камень, и ни один смертный против него не устоит! В бумагах сказано, где его искать, ибо Червь увез его отсюда еще в Темные Времена. Найди его и возвращайся. — Сражающиеся взревели с новой силой, и число бегущих угрожающе возросло. — Я должен вернуться туда, чтобы возглавить Гвардию, — поспешно молвил барон.

Он расстегнул свой черный камзол, под которым при свете костров блеснул какой-то золотой предмет. Барон снял его через голову, сделал Джайалу знак нагнуться пониже и надел золотую вещицу на шею сыну. Лишь тогда Джайал увидел, что это золотой ключ.

— Храни его как зеницу ока, — сказал отец. — Когда найдешь меч, сколько бы времени ни ушло у тебя на это, возвращайся в Тралл, в наш дом, в мой кабинет. Там в полу найдешь плиту, исписанную рунами. Проведи по ним пальцами и тогда поймешь, для чего нужен ключ.

— Но что же будет с тобой?

— Если я останусь жив, в тайнике под плитой найдешь указания, где меня искать. Но не возвращайся без меча! — Голос отца и рев битвы не позволяли медлить. Джайал, робко протянув руку, коснулся отцовского плеча.

— Я вернусь, — пообещал он, сам не веря в свои слова.

— Ну, Туча, теперь лети, как ветер! — крикнул отец, не слушая его, и хлопнул коня по крупу. Туча галопом пустился вперед. Джайал вцепился в поводья, из последних сил стараясь удержаться в седле, а конь несся через болото к дороге, и бегущие солдаты шарахались от него в разные стороны. Вылетев на дорогу, конь взвился на дыбы, и Джайал в последний раз увидел вдали черные утесы Тралла, прежде чем Туча снова пустился вскачь.


Они ехали всю ночь — сперва галопом, потом рысью, потом шагом. Конь почти выбился из сил, когда они достигли Огненных Гор и начали медленно подниматься вверх. Беглые солдаты остались далеко позади, а к рассвету не стало видно и следов армии Фарана Гатона. В сером свете дня, забрезжившем над горами, Джайал оглянулся на Тралл. Равнину все еще скрывал густой туман, но городские утесы выступали из мглы. Столб черного дыма поднимался над Траллом все выше и выше, пока не достиг облаков.

Джайал заметил, что идет снег — редкое явление для этого времени года. Он вытянул руку, но снег не холодил и распадался в прах между пальцами. Это был не снег, а пепел горящего города.


Ключ. Джайал нащупал его под рубашкой — это было единственное, что связывало его теперь с отцом. Где-то в отцовском кабинете, не тронутая ни грабителями, ни огнем, спалившим половину дома, висит золотая клетка, которую следует отпереть этим ключом. В ней Джайал найдет то, что оставил ему отец. Сын понятия не имел, что это такое. В бумагах, что лежали в его седельных сумах, ничего об этом не говорилось.

Он знал одно: отец заранее задумал, в случае если Огонь проиграет битву, отослать своего сына на юг за Зубом Дракона; если сын вернется, спрятанное в тайнике поможет ему вновь обрести отца.

И вот Туча привез Джайала домой, осилив, несмотря на старость, этот последний свой путь. Ровно через семь лет после битвы. Знал ли отец, что им предстоит столь долгая разлука? Добыть меч стоило Джайалу многих трудов и опасностей. Он провел много дней в сточных канавах под крепостью мага, сражаясь со слизистыми чудищами, словно вышедшими из кошмарного сна. За этим последовал бой с самим колдуном, когда в комнате полыхал нездешний огонь, угрожая ослепить и сжечь Джайала.

Несгибаемое мужество позволило Джайалу выдержать это испытание, но теперь, когда он вернулся домой, мужество покинуло его, а непрошеные воспоминания лишили остатков воли.

Воистину прошлое — самый страшный враг, и не в силах человек противостоять его коварным поползновениям.


Все тело у Джайала затекло, так долго сидел он скрючившись за упавшей, заросшей колонной. Он снова обвел глазами фасад дома со смутно памятными ему окнами: через любой проем можно проникнуть внутрь, но, если верить Фуризелю, дом кишит людьми самозванца. И они, конечно, поджидают Джайала, благодаря тому же Фуризелю. Низко пригибаясь, Джайал пробрался к пьяно повисшей на петлях дубовой двери — открывшийся за ней проем заплел плющ. И откинул свой плащ, открыв светящийся медно-красным огнем меч. Потом взглянул на Эревон, заходящий за кровлю дома, и нырнул во тьму, светя себе мечом. Вправо и влево уходил коридор с ветхими гобеленами на стенах. Из-под ног Джайала в темноту шмыгнула крыса. Он стоял, стараясь сообразить, где находится, — все выглядело совсем другим в темноте, где пахло гнилью и сухие листья устилали пол.

Решив, что кабинет определенно должен быть справа, Джайал направился было туда, но тут со двора, тоже заваленного листьями, до него донесся легкий шорох. Джайал резко обернулся, но это лишь листья кружили по каминным плитам, подхваченные мимолетным порывом ветра. Ослепшая статуя Сорока незряче глядела на него, точно подстрекая углубиться в темные дебри дома. С нервами, натянутыми, как струна лютни, Джайал двинулся по коридору. Дорогу загромождали поломанные сундуки и рухнувшие оружейные стойки, полные ржавого железа. Паутина задевала за лицо и руки — здесь давно уже никто не ходил. Прошло несколько минут, прежде чем Джайал снова увидел приветный свет луны, льющийся в окна какого-то обширного помещения.

Джайал узнал обшитый деревом зал, в котором его отец некогда вершил суд вместе с Рыцарями Жертвенника. Все важные собрания, бывавшие в доме Иллгилла, происходили здесь, и в детстве этот зал внушал Джайалу некоторый трепет. Теперь здесь, как и во всем доме, веяло распадом — двойные двери перекосились, и подгнившие половицы были выломаны во многих местах, так что то и дело приходилось перешагивать через предательские черные дыры. Джайал шел через зал, пересекая его. Ему хорошо помнилось трехстворчатое окно тридцати футов высотой, выходящее на равнину. В окно лился свет заходящей луны. Под окном помещался длинный стол, покрытый толстым слоем пыли с опутанными паутиной канделябрами на каждом конце. Стол окружали стулья с высокими спинками — многие из них, поломанные, валялись на полу. Стул во главе стола, под окном, походил на трон — на нем когда-то сидел отец Джайала.

В двадцати футах над головой по трем стенам зала шла резная галерея, где прежде помещались музыканты. Теперь луна освещала там пустые скамьи. Внизу под резными деревянными балдахинами висели фамильные портреты. Первый из них был написан в то же время, когда построили зал, — много веков назад. Лица предков терялись во мраке, краски с годами потемнели, и головы изображенных походили на черепа. Завоеватели постарались усилить это сходство, лишив Иллгиллов глаз, как и статую Сорона. Жуть ликов с пустыми глазами усугубляло то, что Джайал знал о потайных нишах за каждым из них — там хранился прах сожженных предков. В дальнем конце зала, кроме огромных окон, имелась и дверь — ее мог найти только тот, кто о ней знал, столь искусно она была скрыта среди деревянных панелей, но Джайал в детстве и юности не меньше тысячи раз видел, как отец входит и выходит через нее. Эта дверь вела в кабинет, куда отец приказал Джайалу прийти с ключом.

Джайал постоял в нерешимости, чувствуя, как страх ползет вдоль хребта. Где же люди самозванца?

Потом он ощутил чье-то присутствие сзади, обернулся — и закричал.

* * *

За дверью стоял Фуризель с мертвыми, закатившимися глазами. Крик Джайала, должно быть, нарушил неустойчивое равновесие трупа, и тело рухнуло вперед на молодого Иллгилла.

Джайал отскочил на середину зала, наткнувшись на стол. Труп, упав, поднял клуб пыли с пола. И фигура, сидевшая на высоком стуле Иллгилла, поднялась, взмахнув плащом.

Все замерло в Джайале: и сердце, и дыхание, кишки обратились в лед, ноги — в свинцовые тумбы. Вверху зашуршало, и на галерее встали во весь рост другие фигуры. Следом, по резкому знаку того, кто стоял у трона, открылись панели с портретами предков. Из-за них вышли еще люди с мечами, блиставшими при луне и сиянии Зуба Дракона. Джайала окружило около тридцати противников.

Он метнулся вправо и влево, пользуясь тем, что спина его временно защищена столом. Но там караулило восемь человек, а задние могли в любой момент перескочить через стол.

Джайал сделал выпад Зубом Дракона в сторону ближайшего врага. Тот вскинул меч, отражая удар, потом сверкнула красная вспышка, и раздался вопль: красное сияние пролилось по клинку разбойника в его руку. Он упал и покатился по полу, словно охваченный огнем.

Его товарищ, не смущаясь этим, кинулся па Джайала — тот едва успел отскочить в сторону, и меч разбойника распорол подкладку его плаща. Джайал эфесом отбросил его к столу и пронзил мечом другого врага, бежавшего прямо на острие. Зуб Дракона легко прошел между звеньями кольчуги, и свет на миг озарил грудную клетку изнутри, точно тело разбойника было бумажным фонарем со свечкой, горящей в нем. Глаза пронзенного побелели, и из них повалил пар. Он открыл рот, но оттуда вместо крика вырвался багровый свет. Джайал выдернул меч, и дымящееся тело упало на пол, но миг, затраченный на это, слишком дорого стоил.

Джайал обернулся назад — на стол вскочили двое новых противников, занеся меч над его головой. Но смертельного удара не последовало.

— Стойте! — прогремел чей-то странно знакомый голос, и человек, сидевший на троне, двинулся к Джайалу.

Это наверняка и был самозванец — Джайал мог теперь по крайней мере сразиться с ним самим. Тот, видимо, готовясь к этому, с лязгом извлек меч из ножен. Люди, окружавшие Джайала, отступили, очищая место своему вожаку. Джайал пригнулся, готовый к бою, но человек продолжал идти вперед, держа меч в опущенной руке. Джайал заметил, что правое запястье у него перевязано и что он явно не привык драться левой рукой. Джайал заколебался на миг, не желая убивать беззащитного, но тут же вспомнил, кто такой этот идущий к нему человек, и поднял Зуб Дракона, намереваясь отделить противнику голову от туловища.

Тогда в медном свете меча он впервые увидел лицо своего врага.

Рука Джайала ослабла, и меч со звоном упал на пол позади него. Он закричал бы, если б мог, но все в нем, включая и голос, застыло от ужаса.

В ту долю мгновения, когда его меч готов был опуститься, Джайал увидел перед собой свое собственное лицо обезображенное, словно в кривом зеркале, со шрамом через всю правую половину и вздутием на месте правого глаза.

В памяти Джайала эхом отдались слова, сказанные отцом под конец битвы: «Волшебство, которое может еще навлечь беду на наш дом».

Давнее видение не обмануло его. Перед Джайалом был тот самый, кого он встретил на световом мосту — тот, кто взял на себя его рану. Тот, кто должен был умереть, но не умер.

Двойник подошел к Джайалу вплотную, вперив свой единственный голубой глаз в его лицо. Потом откинул голову и залился смехом — торжествующим, лающим смехом, корчась и перегибаясь пополам.

Люди, окружившие Джайала, схватили его, заломив ему руки за спину, а Двойник все еще содрогался в судорожном хохоте, покуда слеза не выкатилась из его одинокого глаза на изуродованную щеку.

### ГЛАВА 29. ИСХОД ИЗ ХРАМА ИССА

Во дворе храма Исса, словно целеустремленные духи, сновали взад-вперед люди, готовясь к отбытию князя Фарана Гатона. Медные ворота отделяли двор от площади, но все, кто был внутри, знали, что ожидает их снаружи. Полусотня храмовой стражи со щитами и булавами построилась перед воротами в двойную колонну. Их маски-черепа и медная броня мерцали в свете костров и красном зареве заходящей луны. Во главе колонны встали четверо музыкантов в тех же масках-черепах, но почти нагие, в одних лишь шкурах на плечах и вокруг бедер. Их инструментами были барабан, маленькая флейта, литавры и коровий рог.

Меж двумя колоннами эскорта стояли большие носилки с четырьмя рабами, уже надевшими на себя сбрую, у каждого из четырех шестов. Это сооружение по форме и размерам походило скорее на лодку, чем на простые носилки. Его нос, выступавший меж двух передних шестов, был изваян в виде змеиной головы — рубины, заменяющие глаза, горели красным огнем в мерцающем свете, а саму голову, как и днище носилок, покрывала металлическая чешуя. Заканчивалось сооружение хвостом торчащим меж задних шестов. В середине, за тканевыми завесами, сидели укрытые от посторонних глаз князь Фаран и Маллиана. Вири, пока шли последние приготовления, стояла снаружи, дрожа от холода и страха.

Голон шел вдоль строя, оглядывая солдат. Удовлетворившись, видимо, своим осмотром, он занял место во главе одной из колонн. Слуга, подбежав, вручил ему кадило. Взяв цепь одной рукой, Голон сделал знак другой. Кадило вспыхнуло голубым светом, ярко озарив двор. Голон прокричал приказ — и музыканты грянули нестройный мотив, где каждый инструмент словно вел войну с другими. Засов, замыкавший ворота, отодвинули, и створки распахнулись в ночь.

За ними открылась огромная храмовая площадь. И на всем ее пространстве ряд за рядом стояли в тумане ожившие мертвецы — пять тысяч, если не больше. На них были одежды, в которых они отошли в свой первый смертный сон, обветшавшие и изъеденные червями. Встречались среди них и шитые золотом имперские узоры — стало быть, их владельцы служили императору, когда Тралл еще был столицей провинции, то есть пятьсот лет назад. Другие мертвецы явились в белых одеяниях крестьянских гильдий, некогда процветавших на равнине, третьи — в воинских доспехах тех времен, когда имперская армия ходила покорять Чудь. Вся история Тралла, поколение за поколением, предстала во всем своем былом величин на этой площади.

И всех этих покойников, почивших в разные времена и знавших друг друга при жизни, объединяло одно: все они в свое время приложились к Черной Чаше, либо зараженные укусом вампира, тоже испили человечьей крови, сея заразу вокруг себя, и успокоились только в могиле. Там, в подземных лабиринтах под Траллом, негде было достать живой крови, и жидкость, струящаяся в их собственных жилах, высохла, и они прогрузились в мертвый сон, лишенный сновидений. Но год за годом, пока крысы и черви глодали их тела, они ждали — ждали, когда прозвучит гонг. Воскрешающий гонг.

И вот теперь они притащились сюда, являя собой весьма устрашающее зрелище. У одних желтые кости прорвали серую кожу, у других сгнили лица, открыв мрачно оскаленные черепа. Сердца вампиров бились не чаще четырех раз в минуту, и редкое дыхание вырывалось слабым облачком из пересохших глоток. В полном молчании, окутанные погребальными покровами, бледные и изможденные, они ждали, и запах плесени, исходящий от них, мешался с сернистой вонью болот.

Голон шагнул вперед, высоко подняв кадило, и передние ряды вампиров расступились, пропуская носилки. Музыканты и вся остальная процессия последовали за Голоном. Вири попыталась затеряться в толпе служителей храма, но один солдат схватил ее за руку и поволок за собой. Она вырывалась, но мужчина был гораздо сильнее — сопротивление Вири вызвало у него только смех, странно звучащий под оскаленным черепом маски.

Живые мертвецы все так же расступались перед процессией по мере ее движения вперед, голубой свет освещал дорогу, музыканты тянули свою режущую ухо мелодию, и аккомпанементом к ней бряцали доспехи стражи, и скрипела кожаная сбруя носильщиков. Носилки достигли центра площади, где среди булыжника возвышался небольшой холмик. Там Голон остановился, описывая кадилом широкие круга вокруг головы. Вампиры отпрянули прочь от света, очистив большое пространство вокруг лобного места. Тогда Голон махнул рукой, и обливающиеся потом рабы подняли носилки на вершину холма, осторожно опустив их там на землю. Занавеси раздвинулись, и вышел Фаран Гатон.

Он был облачен от шеи до пят в черную кожу, и только голова оставалась открытой. В руке он держал круглый щит с чеканкой в виде черепа, у пояса висел меч. Белое лицо Маллианы мелькнуло между занавесками и скрылось; музыканты разом смолкли, и мертвая тишина опустилась над площадью.


Фаран Гатон медленно оглядывал окрестности со своего возвышения. Многие поколения мертвых, ряд за рядом, стояли перед ним, заполняя площадь до самых краев. Все, позабытые на века в городских катакомбах, теперь сошлись сюда. И он был их главой, как верховный жрец Исса в городе. Их было больше, чем он мог себе представить, и каждый из них жаждал глотка спасительной живой крови, которая оросила бы иссохшие жилы и осуществила последнюю надежду на вечную жизнь. Времени остается мало — луна уже заходит. Если они не напьются крови до ее заката, они умрут второй необратимой смертью.

Гонг поднял их из могил, посулив напитать живительной влагой. Этой ночью в Тралле не останется ни капли живой крови, но и та, что есть, не насытит всех Братьев, стоящих на площади. Хождение Голона пока удерживает их на расстоянии: колдовское курение заглушает запах крови, поэтому Голону и страже ничего не угрожает. Горожане, что попадутся в руки воскресшим, не будут столь счастливы. К рассвету Тралл станет мертвым городом.

Быть может, следовало сразу же после битвы дать вампирам напиться вдосталь. Он же прервал их оргию через какие-то сутки. Он знал, что Тралл не протянет долго без живой стражи, которая бдит, пока мертвые спят. Старейшины дали ему приказ удержать город, однако мудрость их стратегии была сомнительна с самого начала. Крови недоставало, и никто из живых не являлся в город, кроме бледноликих фанатиков Исса, которых Фаран с годами стал презирать. Надо было восстать против Старейшин еще тогда и уйти в Суррению, сокрушая все на своем пути. Суррения дальше от Тире Ганда, земля там пока еще плодородна, и в селениях полным-полно живых.

Но все в Тралле погибнут сегодня: он спасет Талассу и молодого Иллгилла, если Маллиана сказала ему правду. Они нужны ему оба. Маллиана тоже поживет еще некоторое время — для того, чтобы другие на ее примере усвоили, что не следует вставать на пути Исса.

Фаран вскинул руку, хотя в этом не было нужды: на площади и так царило полное молчание.

— Братья! — вскричал он. — Прозвучал гонг Исса — тот самый, что поместили здесь старейшины нашей веры много поколений назад. Вы восстали, веря его обещанию напоить кровью вас всех. Здесь собрались все, кто не умер второй смертью, — и Тралл ожидает вас. Пейте, покуда луна не зашла. В Тралле еще много наших врагов — напитавшись ими, вы можете совершить долгожданное путешествие в Тире Ганд. Вы знаете, Братья, где искать этих врагов. — И Фаран торжественно указал рукой на храм Ре. — Пока вы спали, не зная вкуса крови, служители этого храма злоумышляли против вас. Они уносили тела ваших собратьев из катакомб и сжигали их на этой самой площади. Этим Братьям никогда уже не встать — но вы поднялись. Луна кругла — вершите вашу месть!

Одобрительный рев вырвался из сухих глоток воскресших при этих словах, и толпа повернула к храму Ре, словно прибой, неотвратимо стремящийся к берегу. Ряды вокруг лобного места стали редеть — все больше вампиров двигалось к указанной цели с гневным оскалом на белых лицах.

Фаран бесстрастно наблюдал за ними. Перемирие между двумя храмами умерло вместе с Варашем. Он сделал лишь то, что пытался сделать с Братьями барон Иллгилл семь лет назад. Это отчаянный шаг: если об этом узнают за пределами Тралла, на землях старой Империи вспыхнет священная война, которая, возможно, докатится до самых ворот Тире Ганда. Да будет так: жребий брошей.

— Путь свободен, Голон, — сказал князь, возвращаясь к носилкам. — Теперь в Город Мертвых, за Талассой.

Чародей, кивнув, прокричал приказ носильщикам и страже. Фаран сел в носилки, задернув занавеси, и оказался вместе с Маллианой в непроглядной тьме. Зашуршало платье — женщина отпрянула от него. Ей незачем беспокоиться: кровь у нее старая и пахнет затхлым — кому это знать, как не ему, тысячу раз пившему кровь молодых существ. Если он и соизволит испить сегодня, то лишь из нежно-голубых вен на шее Талассы.

* * *

Колонна вновь двинулась вперед, направляясь к воротам в стене по ту сторону площади. Кое-кто из оживших мертвецов следовал за ней на расстоянии, но большинство осаждало ворота храма Ре. Укрывшиеся в храме, должно быть, поняли, что происходит, — на стенах уже появились тесные ряды защитников, и на головы толпы летели горящие головни и лилось кипящее масло. Тела нападающих вспыхивали, как факелы, и в воздухе звучали вопли боли и ненависти. Но сомнительно было, что усилия защитников спасут храм, ибо сотни плеч, несмотря ни на что, крушили ворота. Скоро вампиры вооружатся камнями и балками из ближних руин, и даже ворота храма Ре не устоят против такого натиска. Шум сражения внезапно утих — Фарана внесли под своды туннеля, уходящего за пределы площади. Громко забряцали в тесном пространстве доспехи стражи, и колонна вновь вышла на свежий воздух.

Носилки остановились. Фаран отдернул занавеску и выглянул. Голон стоял рядом, с раздражением глядя в ночное небо. Процессия вышла на маленькую площадь, где помещалась гостиница «Костяная Голова». Из ее выломанных дверей лился свет. Какие-то Братья, должно быть, взяли ее приступом, не дойдя до главной площади: на булыжнике валялось несколько трупов. Фаран вытянул шею, следя за взглядом Голона. Высоко на крутой кровле виднелись две фигурки — на них-то и смотрел Голон с таким недовольством.

— Ты их знаешь? — спросил Фаран.

— Да — это один из моих лучших осведомителей, Скерриб, и его жена. Больше уж ему ни о чем не придется мне сообщать.

Две фигурки, хорошо видные на фоне луны, пытались уйти от кучки вампиров, которые карабкались за ними по крыше.

Фаран уже хотел приказать колонне трогаться, как вдруг на конюшенном дворе гостиницы раздался топот копыт, и из поваленных ворот вылетел большой серый копь. Мальчик, сидевший на нем, цеплялся за его шею, стараясь усидеть без седла. За лошадью и всадником гналось побольше вампиров, чем было на крыше. Конь повернулся к ним, высекая копытами искры из булыжника, но мальчик, стиснув ногами его бока, послал его в галоп, сбив по дороге одного из упырей.

Конь несся к носилкам, и Фаран заметил у него во лбу белую звезду. Скакун умчался во тьму, разгоняя туман.

Фаран смотрел ему вслед, и его медленно бьющееся сердце застучало чуть-чуть быстрее. Когда-то он уже видел этого коня — но когда и где?

И лишь когда топот копыт почти утих, Фаран вспомнил. Это было ровно семь лет назад, в день Тралльской битвы, и тогда на этом коне ездил Иллгилл. Тогда Фаран смотрел с носилок, очень похожих на эти, как армия барона вышла из города и направилась навстречу его войску. Он сразу узнал человека, которого пришел победить: барон Иллгилл сам ехал во главе войска, держась в седле гордо и прямо, и его доспехи, черные с красным, казались особенно яркими по сравнению с серебристо-серой мастью коня, который точно светился в первых лучах рассвета. В тот день Фаран еще много раз видел лошадь и всадника, скачущих перед редеющими рядами.

Каким образом конь опять оказался здесь? Не мог же Иллгилл вернуться в Тралл без ведома Фарана. Должно быть, это сын барона, как и утверждала Маллиана, — сын, который, как и отец, ускользнул от Фарана после битвы?

Однако скакавший на коне мальчик слишком мал, чтобы быть сыном барона, притом люди Фарана уже не догонят его: он теперь уже где-то в Нижнем Городе, если только не упал и не сломал себе шею. Присутствие в городе Иллгиллова коня лишний раз доказывает, что эта ночь — особая.

Ровно семь лет со дня битвы. Книга Червей говорила правду.

Фаран пролаял приказ и, не глядя больше на злосчастную пару на крыше, вернулся в носилки. Колонна снова двинулась в белый туман, в ту же сторону, куда ускакал конь, и скоро исчезла в густой пелене — слышен был лишь топот обутых в железо ног да отдаленный шум сражения у стен храма Ре.

### ГЛАВА 30. ЛИЦО В ОКНЕ

Однажды в детстве Джайал проснулся среди ночи. Стояла глубокая зима, и ветер выл над просторами болот. Он несся, точно злой дух, от самых северных гор, мимо застывших холмов и голых низин, прямо к окну спальни Джайала. Весь дом трясся от его свирепых порывов. Так было весь день, а к вечеру никто не сомневался, что ночью разразится настоящая буря. Но Джайала разбудил не ветер. Нет — кто-то стучал в окно, и даже вой ветра не мог заглушить звука, проникшего в сон Джайала и вернувшего мальчика к яви.

Тук, тук, тук.

Окно было завешено шторами. Джайал дрожащими руками поправил фитиль лампы, всегда горевшей в его комнате, и она вспыхнула желтым успокоительным светом. Джайала окружили привычные вещи его детства: книги и игрушки валялись на полу, одежда кучей громоздилась на стуле. Джайал успокоился было, но стук послышался снова, объяв холодом его хрупкое тело. Тук, тук, тук.

Джайал в страхе сел на постели. Уж не существо ли со Шпиля пришло за ним, как часто сулила ему нянька? В голове Джайала возник образ чудовища, висящего на плюще за окном, — с клыков у него капает яд, а глаза точно угли.

Стук прекратился. Может, чудовище ушло? Свет лампы придавал Джайалу мужества. Без одеяния в комнате было очень холодно.

Тук, тук, тук. Опять! Джайал замер.

Теперь воображение нарисовало ему другую картину: северный ветер мог принести из-за Палисадов жителя Полунощной Чуди. Джайал представил себе, как это существо мчится в ледяном вихре сквозь многие мили тьмы — огромное, как этот дом, как облако, способное заслонить луну. Оно несется над землей, гася всякий свет, — и вдруг перед ним возникает Жертвенный Огонь в храме Ре. Единственный огонь на всей пустынной равнине. Северное чудище замедляет свой полет, примериваясь к добыче, — замечает крошечный огонек в доме на Серебряной Дороге. Свет в башенке Джайала...

Тук, тук, тук. Может, Джайал так и просидел бы всю ночь на кровати, да вспомнил, как отец каждый день во время учений высмеивает его за трусость; Джайал всегда злился на эти насмешки и тщился доказать, что он не трус... Свет лампы прогонит всякого, кто бы ни был там за окном, — даже существа, обитающие в Чуди, не выносят света. Джайал встал, дрожа в своей ночной сорочке, взял лампу и сделал два шага, отделявшие его от окна. Ни одно ночное существо не выдержит света. Джайал набрал побольше воздуха, ухватился за край занавески и отдернул ее в сторону.

В окно смотрело лицо демона — со скрытыми тенью глазами, изжелта-бледное и неестественно длинное. Джайал открыл рот, чтобы крикнуть, — открыло и оно, разинув его во всю вышину окна. Джайала неудержимой силой потянуло в эту разверстую пасть. Время застыло на месте — в мире не стало ничего, кроме этой вопящей маски. Потом стук раздался снова — Джайал увидел, что это плеть плюща стучит в раму, подхваченная новым порывом ветра, а стекло давно покривилось и искажает все, что в нем отражается. Перед ним было его собственное лицо.


Теперь Джайал смотрел на Двойника, мысленно приказывая этому своему отражению — сходство нарушал только шрам — исчезнуть. Он даже поводил головой из стороны в сторону, но отражение оставалось на месте, неотрывно глядя своим единственным глазом на Джайала.

Люди Двойника крепко держали пленного. Образ, возникший перед Джайалом, отнял у него всю силу. Его поставили на колени, а голову за волосы откинули назад, и он принужден был смотреть прямо в лицо Двойнику.

Лицо в окне с тех пор снилось ему каждую ночь, вплоть до изгнания из него злого духа. Потом Джайал забыл о нем, как и о многом другом, загонял его в темные глубины разума... И вот его кошмар осуществился наяву: демон вернулся.

Он нагнулся к Джайалу, обдавая его своим нечистым дыханием, кривя рот в улыбке. А потом заговорил голосом Джайала, но с каким-то безумным распевом, притом густо уснащая свою речь уличным жаргоном Тралла и приплясывая в лад своим словам вокруг коленопреклоненного Джайала. Самые слова эти были скорее песней, чем обыкновенной речью, хотя никакой мелодии в них не было:


Призрак мой

И все ж не призрак.

Тень моя

И все ж не тень.

Тот, кем я стал бы,

Но не стал.

Брат, покинувший меня

На развилке дорог,

Тень, ушедшая прочь

В бледном свете солнца.


Двойник оборвал свою песню и плюнул Джайалу в лицо, сверля его горящим ненавистью глазом.

— Ты отнял у меня жизнь! — Плевок стекал со щеки на грудь Джайалу, и Двойник следил за этим с жадным интересом. Затем его глаз снова впился в Джайала. — Уже дважды, — Двойник втянул обратно слюну, вскипавшую в углу его рваного рта, — уже дважды ты пытался убить меня. В первый раз это было, когда жрец загонял меня в Страну Теней: он думал, что его милому мальчику ничего не грозит теперь, когда я ушел. И верно, ты жил припеваючи, покуда Фаран не пришел. Когда же ты облил кровью сапоги своего отца, я опять вам понадобился. Жезл, жезл! — вскричали Иллгилл со жрецом. Где тот, Другой, та темная половина, которую мы прогнали прочь? Дайте ему это умирающее тело, чтобы мой сын мог жить! И вы вызвали меня обратно — вот в это тело! — Двойник ударил себя в грудь перевязанной рукой и засмеялся, откинув голову. — Ну а теперь ты мой! Я часто думал над тем как буду тебя называть: братец, близнец, кузен? Я все время мечтал, что ты вернешься. И вот ты здесь — симметрия достигнута. Старый дурак Фуризель мне все рассказал перед смертью — все как есть!

Джайал не отвечал, оцепенев разумом и духом. Отец говорил о проклятии — может ли быть проклятие страшнее этого?

Но Двойник не отставал. Он пригнулся еще ближе, и вонь раки проникла даже в оцепенелое сознание Джайала, заставив его отпрянуть. Двойник принял это за проявление страха.

— Ты думаешь, я тебя убью?! — торжествующе воскликнул он. — Ну нет — это слишком легко. Притом в этом случае мы умрем оба. Мы с тобой крепко связаны. Я вынужден сохранить тебе жизнь, но с одним условием: твое тело должно вернуться ко мне. Тело, о котором грезят женщины, способное побороть даже тигра и осушить пару мерок раки. Довольно с меня этой разбитой посудины. — Он снова стукнул себя в грудь. — Мы найдем нашего отца, барона — он где-то на севере, и при нем Жезл, который выгонит тебя из краденого тела и вернет его мне! — На сей раз он ударил в грудь обеими руками и сморщился от боли в сломанном запястье. В ярости он пнул Джайала в живот и запрыгал, ругаясь, с ноги на ногу. — Подайте мне раки, сучьи дети! — взревел он, и один из разбойников поспешно протянул ему кожаную флягу. Двойник хлебнул так, что жидкость потекла по подбородку, и утерся перевязанной рукой. — Все, кузен, — хмыкнул он, — больше я не стану бить свое собственное тело. — Гримаса боли на лице Джайала вызвала у него кривую улыбку. — Казарис, — обратился он к кому-то, стоявшему в глубокой тьме, — не позволяй мне больше пинать моего братца, пока мы не заполучим Жезл!

Джайал немного скособочился от удара, и ключ на цепочке выпал у него из-под рубашки. Блеск золота привлек внимание Двойника.

— Что это такое? — спросил он, совершенно вдруг успокоившись. Джайал стал вырываться, но его держали, как в тисках. Не дожидаясь ответа, Двойник поднес к глазам ключ. Луна висела над ломаной линией Огненных Гор на западе, и ее янтарный свет, яркостью почти не уступающий дневному, лился сквозь огромные окна в конце зала. Ключ в ее лучах вспыхнул ослепительным кристаллическим светом.

По знаку Двойника разбойник сзади снял цепь с шеи Джайала и передал ключ вожаку. Тот осторожно принял его здоровой рукой.

— Да сохранит нас бог безумцев! — воскликнул он. — Что же это такое? — Он вертел ключ туда-сюда в лунном свете, и блеск отражался в его глазу. — Ключ, да не простой, бьюсь об заклад. Но где же замок и что он запирает? Скажи мне, брат, от чего этот ключ?

Джайал снова сделал тщетную попытку вырваться. Двойник, наклонясь, провел ключом ему по носу.

— Дин-дон, несется с башен звон, — пропел он с той же кривой улыбкой. — А как часы окончат бой, то разом голову долой. — Он упер бородку ключа Джайалу в переносицу. — Говори, от чего этот ключ?

Джайал стиснул зубы от боли. Кровь из пораненного носа капала на подбородок, но он молчал. По знаку Двойника стоявший сзади замотал головой Джайала из стороны в сторону, разбрызгивая кровь.

— Ну? — Джайал по-прежнему молчал, и Двойник воздел руки в шутовском отчаянии. — Не знаешь? Не можешь вспомнить? — Он посмотрел на своих людей, пожал плечами и с размаху ударил Джайала ногой в солнечное сплетение, позабыв о своем решении, принятом всего минуту назад. Джайал скрючился пополам, несмотря на усилия разбойников удержать его.

Двойник опустился на одно колено перед стонущим Джайалом, говоря примирительно:

— Ладно, брат, я не собираюсь тебя убивать — это было бы чересчур легко и для меня неудобно, как я уже сказал. Я знаю, от чего этот ключ. — Он кивнул головой на дверь в кабинет на дальнем конце зала. — Это там, не так ли? — Джайал не удостоил его ответом, но Двойник лишь улыбнулся на молчание пленного. — Так я и думал. Сейчас мы пойдем и испробуем этот ключ. Но сперва проясним дело относительно Жезла. Ты ведь знаешь, о чем я говорю, верно? — Он приблизил свое лицо к лицу Джайала. Тот молчал. — Опять не отвечаешь? Ты же знаешь, зачем он мне нужен: чтобы ты получил обратно свое увечное тело, а я вернул себе свое! — Разбойник оттянул голову Джайала назад, и тот снова увидел горящий безумием голубой глаз, так похожий на его собственные глаза. — Так где же Жезл?

— Не знаю, — пробормотал Джайал.

— Так не годится, — скорбно покачал головой Двойник. На этот раз кто-то другой пнул Джайала в бок, и он опять скривился от боли. — Полегче, ребята, не забывайте, чье тело перед вами. Вернемся назад, — предложил он почти мягко. — Когда ты видел Жезл в последний раз?

— В-во время битвы, — сквозь зубы процедил Джайал.

— Ясное дело, во время битвы: с чего бы я иначе очнулся на погребальном костре вместе с твоим верным сержантом? — Он кивнул на труп Фуризеля, глядящий невидящими глазами на луну. — Я знаю, что Жезл был использован во время битвы — ты мне скажи, где он теперь?

— Говорю же тебе — не знаю.

Двойник взглянул на одного из своих приспешников — тот подошел и двинул Джайала по лицу кулаком в железной кольчужной рукавице. Когда в глазах у Джайала прояснилось, он увидел, что враг держит его спереди за ворот перевязанной рукой, несмотря на явную боль, которую себе этим причиняет.

— Поверь, мне так же больно, как и тебе, брат, — со злобной иронией произнес Двойник. — А в другой раз будет еще хуже. Итак, как вы с отцом условились о встрече?

— Никак... — пробормотал Джайал, заработав еще один удар по лицу.

— Разве ты вернулся в Тралл не для встречи с отцом? Для чего же тогда?

— Из-за Талассы...

Двойник снова расхохотался, запрокинув голову.

— Ты приехал за своей невестой? Тогда тебе интересно будет узнать, каким ремеслом она теперь занимается...

— Я слышал, — прервал Джайал, скрипнув зубами.

— Ах уже слышал? Конечно, это добрый сержант рассказал тебе перед тем, как с ним приключилось несчастье? Отлично! Но хотя она и шлюха, я возьму ее себе, Иллгилл. Так возьму, как тебе и не снилось. Потом отдам ее моим ребятам, а потом убью у тебя на глазах.

Джайал молчал, понурив голову. Двойник снова придвинулся поближе, дыша ему в лицо.

— Ну, довольно загадок: пойдем посмотрим, подойдет ли ключ, а? — Он повертел золотую вещицу перед глазами Джайала. Тот опять не ответил. — Ничего, разговоришься со временем. Я ведь сказал, что знаю, где искать замок. — Встав, Двойник сделал знак своим. — Тащите его в кабинет! — Джайала подняли на ноги, и он зашатался. — Казарис, и вы двое, ступайте за мной, — распорядился Двойник. — Остальные готовьтесь — скоро мы отправимся поразвлечься.

— Это куда же? — спросил кто-то.

— Известно куда — в Город Мертвых. Слыхали гонг? Мертвецы вылазят из подвалов и сточных капав и пищат, как грудные младенцы, требуя кровушки. Что может быть в такую пору приятнее ночной прогулки?

— Нам туда не дойти, — осмелился высказаться один из членов шайки. Двойник шагнул к нему.

— Но ведь я-то дошел? — сказал он, обращаясь к остальным. — Я проделал весь путь оттуда сюда — а разве я не живой человек?

— Живой, да не такой, как мы, — сказал другой разбойник.

— И верно, не такой, потому что не трус! А если кто трусит, то милости просим в темницу. — Возражавший разбойник умоляюще вскинул руки. Безумный глаз вожака обежал остальных в ожидании дальнейших проявлений недовольства. Все молчали, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Хорошо! — прокаркал он. — Ждите меня во дворе. Выведите узников из тюрьмы: будем кидать их вампирам в случае надобности.

Вся шайка, кроме двоих, державших Джайала, потянулась к выходу. Двойник посмотрел на Зуб Дракона лежащий на полу рядом с обгорелыми трупами двух разбойников, убитых Джайалом. Меч по-прежнему излучал медно-красный свет. Двойник нагнулся, чтобы взять его, но передумал.

— Казарис, — сказал он, — держи этот меч при себе, пока он мне не понадобится.

Казарис вышел из мрака на лунный свет. Это был молодой человек, с длинными, прямыми черными волосами и крючковатым носом. Вид у него был важный и ученый, как у того, кто долго корпел над книгами и намерен доказать миру, что корпел не зря.

Он осторожно поднял меч и осмотрел его, поворачивая сверкающий клинок в луче Эревона.

— Ну что! — спросил пристально наблюдавший за ним Двойник.

— Это очень древнее и очень могущественное оружие.

— Об этом я и без тебя знаю, — фыркнул Двойник, кивнув, на трупы, и спросил Джайала: — Где ты взял этот меч?

— В южных странах, — ответит тот, глядя в пол.

— По указке отца, конечно?

Джайал не ответил, но Двойник, как видно, принял его молчание за подтверждение.

— Ладно, посмотрим, что окажется в кабинете. — Двое разбойников потащили Джайала к потайной двери. Двойник шел впереди, вертя в руках ключ.

Он нажал на секретную панель, и она, со скрипом повернувшись на ржавых петлях, отворилась. За ней на полу горел фонарь, освещая бумажные россыпи вокруг. В центре комнаты стоял деревянный стол со множеством колб и реторт, где булькали разноцветные жидкости. Двойник одним движением смел их со стола, и оглушительный звон битого стекла наполнил тесное пространство комнаты. Казарис запротестовал было, но Двойник свирепо обернулся к нему, и он попятился, а Двойник со своей кривой усмешкой пинком опрокинул стол.

И удовлетворенно кивнул, совершив этот разгром, — под столом при свете фонаpя открылась плита с едва заметными рунами. Та самая, о которой говорил ему отец, сразу же понял Джайал.

— Выведи его вперед, — не оборачиваясь, приказал Двойник. Стражи швырнули Джайала на колени среди разбитого стекла и дымящихся луж, и он едва не уткнулся своим кровоточащим носом в знаки на полу. — Развяжите его. — Один из стражей развязал Джайалу руки. — Ну, что ты тут видишь?

— Камень, — глухо выговорил Джайал разбитыми губами.

— И что тебе о нем известно? — круто обернулся к нему Двойник.

Джайал проглотил тяжелый ком. Двойник явно играл с ним и получше Джайала знал, что находится под плитой. С тем же успехом можно было и признаться.

— Там внизу что-то спрятано, — пробормотал Джайал.

— Ну вот! Это уже значительно лучше. Чего же ты ждешь? Обведи эти линии и посмотрим, что завещал нам наш отец. — Двое разбойников, повинуясь его знаку, отошли назад.

Джайал растер посиневшие руки, глядя на вырезанные в камне узоры и собираясь с мыслями. Мелькнула мысль о побеге, но кабинет был устроен, как монашеская келья: в нем было только одно окошко, пробитое высоко в стене да и то выходило прямо в обрыв над болотами. А единственную дверь охраняли небритые головорезы Двойника скрестив на груди ручищи толщиной с ляжку.

Через семь лет Джайал завершил свои искания: меч вернулся в Тралл, и ключ готов был отпереть тайник. И вот оказалось, что все усилия были напрасны. Проклятие о котором говорил отец в ту ночь на Тралльской равнине, исполнилось во всем своем ужасе. Отец не мог знать, что Двойник, положенный на погребальный костер, останется жив и вернется, чтобы отомстить. Не мог он знать и того, что Джайал не в состоянии жить без своей тени, как и тень без Джайала.

И все же отец, как видно, чуял беду и предостерег сына, прежде чем отправить его с поля битвы верхом на Туче. Жезл еще навлечет проклятие на Иллгиллов, сказал барон. Как же он был прав!

Теперь игра окончена. Семь лет опасностей и борьбы пошли прахом. Джайал, впрочем, был так оглушен недавними событиями, что его уже не томила загадка сокрытого под плитой. Почти бессознательно он протянул к ней руку.

Когда он провел пальцами по рунам, в голове у него внезапно возникло видение летнего луга, покрытого белыми и желтыми цветами. Над ним ярко сияло оранжевое солнце. У беседки бил копытом и фыркал белый конь. Вдали на ослепительно лазурном небе виднелась стройная башня. Старые магические знаки вызвали картину старых времен, когда земля еще не впала в дряхлость, как теперь. Времена Маризиана и погибшего города Искьярда. Призраки и живые мертвецы тогда еще не бродили по свету, и солнце еще не начало угасать.

Палец Джайала обвел последний завиток — и каменная плита с легким шипением поднялась над полом, повиснув в воздухе. Под ней сияла золотая клетка, словно взятая из видения Джайала, а на клетке висел золотой замок. Джайал невольно поднял руку к груди, где все эти семь лет хранился ключ, и только тогда вспомнил, что ключа у него нет.

— Ты что-то ищешь, братец? — Голос Двойника разбил прекрасную картину, напомнив Джайалу, что тот теперь служит дьяволу, а не Ре. Джайал не обернулся, зная, что Двойник дразнит его. — Эту клетку нельзя трогать, если только у тебя нет одной маленькой вещички, — просюсюкал демон.

— Будь ты проклят! — крикнул Джайал и с размаху ударил кулаком по золотым прутьям клетки.

Раздался легкий перезвон, и по пальцам Джайала пробежал ток — это не причинило боли, лишь вызвало прилив энергии.

— Перестань! — панически завопил Двойник. Неведомо откуда вдруг пахнуло зловонием, точно звон вызвал что-то, чего боялся Двойник. Джайал, почувствовал свой перевес, истерически рассмеялся и опять стукнул кулаком по клетке. Бумагу, раскиданную по полу, точно вихрем подхватило, и тени в дальнем углу кабинета сгустились, обретая форму. Казарис и двое стражей попятились назад, и Джайал увидел перед собой возникшее из тени существо — во тьме сверкали его красные глаза. Двое разбойников с криком ужаса бросились бежать, но Джайал едва заметил это, глядя на существо в углу.

— Не делай этого в третий раз. — Двойник уже не насмехался и говорил очень тихо.

Существо медленно двигалось к ним, словно змея гигантского размера, даже на расстоянии обдавая их горячим и влажным дыханием. Оно колебалось между этим и иным миром, словно прибой, когда он в час отлива отступает удовлетворяясь своим могуществом. Оно скользило, вклиниваясь между Двойником и Джайалом. Казарис переминался в углу, выставив перед собой меч.

— Возьми, — сказал Двойник, протягивая Джайалу блестящий ключ, — возьми, открой замок, пока оно не бросилось на нас! — И он бросил ключ Джайалу прямо сквозь призрачное существо. Поймав ключ, Джайал посмотрел опять на Двойника, чье внимание было поделено между Джайалом и зловещим существом. Джайал знал почему-то, что, если он еще раз ударит по клетке, они все умрут, и тайна клетки останется неразгаданной, пока ее не откроет кто-нибудь — возможно, кто-то из живых мертвецов.

Каково было бы желание отца? Вероятно, он все же предпочел бы, чтобы сын остался в живых, даже если возможность побега ничтожна? И Джайал вставил ключ в замок. Нежный перезвон, до сих пор звучавший, в ушах Джайала, утих, а теневое существо стало таять в потоке бело-золотого света, хлынувшего из открытой дверцы, и наконец исчезло совсем.

На клетку было больно смотреть, такой силы свет пылал в ней. Джайал прищурил глаза и разглядел внутри, точно в бесконечной перспективе, то, что принадлежало золотому веку — веку зеленого луга и белого скакуна, то, для охраны чего в старину поставили теневого стража. Столбцы золотых монет, сверкающее оружие, ковры, точно сотканные из огня, чаши, полные серебристого вина, горы сияющих самоцветов. Джайал опустился на колени, ошеломленный блеском былого.

Но тут на видение упала тень — это подошел Двойник. Но он, в отличие от Джайала, совсем не мог смотреть на свет и с проклятием отвернулся.

Подошел и Казарис, тоже заслоняя глаза. Двойник что-то крикнул ему, и Джайал почувствовал на шее острие Зуба Дракона.

— Возьми то, что там лежит, и прикрой этот проклятый свет! — с угрозой приказал Двойник.

Джайал думал, не закрыть ли дверцу, сказав, что там ничего нет, но тут заметил один предмет, в отличие от остальных не излучавший света: маленькую книжечку в кожаном переплете, лежавшую сразу за дверцей. Не ее ли оставил ему отец?

Не раздумывая больше, Джайал схватил книжку и захлопнул дверцу. Свет тут же померк, и плита опустилась обратно. Трое мужчин стояли молча, вновь приучая глаза к сумраку полуосвещенной комнаты. Джайал, охваченный печалью, смотрел на книгу. Она была всего с ладонь величиной, кожаный переплет потерся и уголки загнулись. На коже была вытиснена порядком выцветшая огнедышащая саламандра — фамильный герб Иллгиллов.

Двойник тоже понял это и выхватил книгу у Джайала. Джайал потянулся было за ней, но острие меча давило на шею, и голос Казариса звучал предостерегающе: делать было нечего.

Двойник неловко листал страницы раненой рукой, шаря глазом по строчкам, будто коршун. Добравшись почти до конца, он испустил торжествующий вопль и прочел вслух:

— "Главная опасность, помимо множества мелких, заключается в том, что внешние залы охраняет демон огня. Тот, кто не остережется, сгорит в мгновение ока".

Это описание гробницы Маризиана! — крикнул Двойник Казарису.

— Похоже на то, — согласился маг.

— "Спускаясь ниже, — продолжал Двойник, — увидишь хищные растения — они съедят тебя, если подойдешь слишком близко. Затем ищи дверь, которая на дверь не похожа: медный символ укажет тебе дорогу". — Весело сверкнув глазом, Двойник снова уткнулся в книгу. — «Дальше начнется лабиринт. Там явится тебе призрак Прародителя; горе тому, кто не познал свою душу и не готов дать полного отчета, — его бренное тело погрузится в сырые катакомбы глубоко под городом и будет затеряно во тьме. Лабиринт ведет к погребальной палате — оттуда я в последний день самена, перед тем как князь Фаран Гатон двинулся с востока, извлек Жезл, открывающий врата между Миром Плоти и Миром Теней. Он и только он, согласно писаниям, глубоко изученным мною и всеми Братьями Жертвенника, спасет мир. Посему я оставил в гробнице другой чудесный предмет — Сферу, заметив лишь на ней, где находятся меч, Зуб Дракона, и Бронзовый Воин. Путь и к тому, и к другому труден. Меч пребывает в Хангар Паранге, бронзового же Талоса, описанного в старых книгах, следует искать в кузне близ Полунощной Чуди. Лишь безумец рискнет отправиться туда, но именно в ту сторону ляжет мой путь, если завтрашняя битва будет проиграна и Червь восторжествует». Эта запись была сделана ровно семь лет назад. Двойник опустил книгу с безумным блеском в глазах. — Сфера! — вскричал он, пускаясь в пляс. — Сфера укажет нам, где Жезл! — Он потряс книгой. — Только найти его — и я опять буду цел и невредим, а ты, — плюнул он в Джайала, — вернешься в свое истинное тело.

А потом, — задумчиво протянул он, — я уж выдумаю тебе муку: суну тебя в яму со щелоком по шею, а глаза тебе выедят шершни!

— Будь ты проклят! — прорычал Джайал. Его так и подмывало броситься на Двойника, но мешал Зуб Дракона, который Казарис держал твердой как сталь рукой. Маг заставил Джайала медленно подняться на ноги и направил его к двери. Двойник с ехидным смешком, сунув книгу в карман плаща, последовал за ними. Джайал клял себя за то, что не воспользовался случаем и снова оказался во власти тени.

Люди Двойника сгрудились на том конце темного зала, с оружием наготове ожидая, что явится из кабинета. Двойник рассмеялся, видя их испуг.

— Это всего лишь я, сучьи дети, так что уберите свое железо: оно еще пригодится. В Город Мертвых, ребята, да поскорее — там готовится заварушка, которая может обернуться нам на пользу.

Разбойники в смятении переглядывались, явно считая ночную прогулку чем-то близким к самоубийству. Но страх перед Двойником пересилил страх перед вампирами, и они подчинились командам вожака, перемешанным с бранью. Джайалу снова связали руки за спиной и погнали его по коридору, через который он проник в дом. Он с отчаянием оглянулся: портреты предков пустыми глазами смотрели, как волокут прочь из дома последнего потомка рода Иллгиллов.

### ГЛАВА 31. ЧЕЛОВЕК, ПОЧТИ ДОСТИГШИЙ БЕССМЕРТИЯ

По какому-то странному капризу погоды между двумя слоями тумана в Городе Мертвых образовалась область чистого воздуха. Первый слой стлался по земле до пояса человеку, второй начинался футах в двадцати над землей, скрывая верхушки самых высоких памятников. Поэтому казалось, что Сереш и его шестеро спутников скользят в тумане без помощи ног, точно духи. Они шли по широкой аллее к строению, возвышающемуся над Городом Мертвых, — к гробнице Маризиана.

Заходящая луна выглядывала из-за городской стены, освещая пирамиду. С такого расстояния она казалась равной по величине храмам Исса и Ре; тень от нее сквозь белые клубы тумана падала до середины кладбища. По обе стороны от нее громоздились ветшающие гробницы более ранних времен, обросшие мхом и лишайником и покрытые щербинами. Затейливые расписные фризы, некогда восхвалявшие добродетели похороненных здесь, в сыром болотном воздухе облезли и висели гнилыми лохмотьями. И над всем этим убожеством парила пирамида Маризиана, в пятьдесят раз больше любой из гробниц.

Таласса шла с Аландой, чуть в стороне от других, все еще ошеломленная тем, что случилось в святилище Светоносца. Ей казалось, что свет алтаря все еще горит в ней и потому ей тепло, несмотря на ночной холод. Ей очень хотелось бы сейчас достать из своей котомки Книгу Света и поискать там объяснение тому, что она видела у алтаря. Но все остальные так спешили и так стремительно шагали сквозь туман... Аланда же с самого ухода из святилища хранила гробовое молчание, словно хотела, чтобы Таласса сама разобралась в том, что видела. Что ж, придется заглянуть в книгу позже, когда они выйдут за пределы города. А теперь Талассе оставалось лишь гадать, что означало то видение, почему молчит Аланда и почему внутри так тепло, несмотря на страх, на ночь и туман.

Тут что-то прошло по лунному диску — какая-то тень, на миг заслонившая свет. Таласса посмотрела вверх и в пятистах футах над головой увидела в тумане нечто огромное, медленно, но неуклонно летящее куда-то на своих крыльях, как у летучей мыши. Это могла быть хищная птица, но ни одна птица не в состоянии заслонить лунный диск. Таласса следила, как существо плывет сквозь туман, изредка взмахивая огромными крыльями. Миг спустя ветер, поднятый его полетом, всколыхнул нижний слой тумана, вызвав множество завихрений. Существо описало круг над Городом Мертвых, освещаемое сразу несколькими огнями с городских высот: оранжевым заревом горящего храма Сутис, красным отблеском Жертвенного Огня Ре — теперь к нему прибавились какие-то костры, вспыхнувшие вокруг стен храма, — и, наконец, голубым огнем, что внезапно появился на одной из улиц, в пятистах футах над кладбищем.

— Что это, во имя Теней? — прошептал Уртред, глядя на громадного летуна, медленно повернувшего обратно к городу.

— Это существо со Шпиля, — ответила Аланда. — Его никто не видел вот уже много поколений. Должно быть, гонг потревожил его.

— Оно предвещает смерть, — мрачно сказал Сереш.

— Еще одно предзнаменование. — Аланда взглянула на Уртреда. — Все, как я и говорила: город погибнет в эту ночь.

Сереш молчал, но нетрудно было догадаться, о чем он думает: он смотрел вверх, на скрытый в тумане дом Дюрианов, где остался его отец.

Никто не произнес ни слова: все знали, как мала вероятность того, что граф Дюриан выживет, — не больше той, что выживут они сами. Их лишь семеро против опасностей гробницы Маризиана.

— Что это за костры? — прервал молчание Уртред.

— Храм Ре осажден, — угрюмо пояснил Сереш. — Они льют кипящее масло на вампиров, но их запасы скоро иссякнут.

— Да сохранит их Огонь.

— А тот голубой свет — что это?

— Не знаю — посмотрите, он движется сюда! — И точно, голубой огонь медленными зигзагами спускался с утеса.

Дивное явление гигантского летуна мигом забылось, и всем в голову пришла одна и та же мысль: это Фаран гонится за ними. Только он один мог отважиться выйти в переполненный вампирами город. Беглецы поспешно устремились вперед.

Таласса снова задумалась о невероятной череде событий, случившихся с ней этим вечером. Предсказания Аланды сбываются, и городу, в котором Таласса прожила все двадцать лет своей жизни, и хороших, и дурных, этой ночью настанет конец. Вампиры и существо со Шпиля позаботятся об этом. За последние семь лет Таласса почти не вспоминала о судьбе несчастных горожан, прозябающих за стенами храма Сутис. Но теперь она думала о них — как они ждут, запершись в своих домах, и знают, что в эту ночь вампиров ничто не удержит.

И Таласса молилась на ходу — молилась о том, чтобы души горожан обрели покой, чтобы священные птицы растащили их кости и умершие, когда воскреснут, увидели бы яркое желтое солнце над цветущей землей, где жужжат пчелы и звучат птичьи трели; пусть обретут они то, чего лишились люди на земле в эти последние времена. Она молилась — и на сердце у нее вдруг стало легко, будто птицы Ре унесли в своих когтях груз, который гнул ее все эти семь лет. Таласса точно воспарила. Даже внезапное появление ее жениха в храме не угнетало ее в этот миг, хотя ей очень хотелось бы знать, что было с ним за те семь лет, что прошли со дня их разлуки. Что значили его жестокие слова и поступки? Должно быть, несчастья, постигшие Тралл, исказили его былую натуру. Таласса тоже пала, но сейчас, несмотря на мрачные картины Города Мертвых и на опасности, ждущие впереди, это ее прошлое казалось ей чем-то далеким и неважным. Она вдруг с новой силой почувствовала, что ей всего лишь двадцать лет — в храме она казалась себе совсем старой.

Она с внезапной нежностью обвела взглядом своих спутников — даже жреца в маске. Что, если он — Герольд? Он, должно быть, много страдал и теперь еще страдает — ведь он носит ужасную маску, которая отталкивает от него всех, кто видит ее.

Переполнявшее Талассу сияние лучилось наружу, и она с надеждой смотрела в будущее. В этом жреце было что-то чарующее, несмотря на маску и на его суровость; в нем чувствовалась сила — сила, упорство и смелость; смелость была в том, что он уже совершил, и в том, что он продолжает борьбу, хотя легче было бы столкнуться с тайнами Маризиановой гробницы. Ибо Таласса сомневалась, что Сереш, при всей его кажущейся уверенности, взаправду знает о том, что их ждет.


Уртред тоже думал об огнях, о крылатом существе и о судьбе живых, оставшихся в Тралле, но взгляд Талассы, от которого его сердце забилось в радостной надежде, был сильнее этих мыслей — и Уртред вновь дивился, отчего это так. Ведь он разумный человек и способен побороть эти чувства. Завтра он посмеется над ними, но в этот миг, несмотря на опасность, а может, именно из-за нее, острые шипы желания впились в его плоть, и он, как ни силился, не мог удалить их.

Он пытался сосредоточиться на том, что видел в святилище, и на том, что сказала ему Аланда. Он знал Книгу Света назубок, и ее пророчества в точности совпадали со словами Аланды: Маризиан предвидел все эти события еще в глубокой древности, знал и о темных годах, и о явлении Светоносца. Светоносец... Таласса шла впереди, словно паря над туманом. Она была точно богиня или одна из героинь, о которых повествуется в Писании, но ведь она не такая. Она — блудница, она спала с бесчисленным множеством мужчин и служила мерзкой богине. Впрочем, это не совсем так. Краткое пребывание в храме Сутис показало Уртреду, что Таласса не похожа на прочих жриц. Внутри она совсем не та, какой кажется снаружи... Нет, довольно думать об этом — так и с ума можно сойти. Надо думать о деле, о том, чем он может быть полезен в гробнице. Надо вспомнить, что говорилось о Маризиане в записках Манихея.

Перед глазами Уртреда вновь явились страницы этой оставленной в Форгхольме книги, исписанные острым почерком учителя. Там много чего было о древнем маге. Он пришел из погибшего города Искьярда на заре времен. Он принес жителям юга свое волшебство, а также две книги — книгу Ре и книгу Исса, чтобы южане могли познать могущество этих богов. Уртред и сам учился пиромантии по Книге Света, священной книге Ре. Еще Маризиан принес с собой три волшебные вещи, о которых говорил Сереш: Бронзового Воина, Теневой Жезл и могущественный меч — Зуб Дракона. Он построил на равнине город Тралл, видный всем от Палисадов до Огненных Гор. Гиганты, тролли и карлики долбили и тесали, возводя дворцы вышиной до небес. Вместе с Маризианом в гробнице похоронен царь Адаманстор. Всех остальных строителей Тралла изгнали в Чудь — так, по крайней мере, говорилось в книге Манихея.

Но, хотя мудрость Маризиана была необъятна, никто не называет его век золотым. Золотой век был до него. Вместе с Маризианом пришла Година Мрака, когда люди впервые заметили, что лик солнца побледнел и свет его поблек, и время выращивания и сбора урожая стало убывать, а жестокие зимы стали еще более жестокими. Тогда-то люди и начали искать утешения в Книге Червя, и все меньше приверженцев оставалось у Огня по мере угасания солнца. Были такие, что говорили — хотя верующие считали их еретиками, — что это Маризиан принес смерть на земли юга и что Искьярд, легендарный северный город, погиб из-за неумелого обращения Маризиана с тайной силой, оставшейся после богов.

Какими бы силами Маризиан ни владел, они не спасли его от смерти. Он был почти что бессмертен, но, прожив тысячу лет, все же умер и был похоронен в гробнице, выстроенной для него еще несколько веков назад, а вместе с ним и три его волшебные вещи.

Ныне волшебные вещи пропали, а гробница являет собой загадку, которую на памяти живых смог разгадать лишь один человек. Свои разгадки Иллгилл унес с собой на север — теперь Уртреду и его друзьям придется решать все заново.

И срок этот близок. Вот она, пирамида — высится на ночном небе, выступая из тумана. Вход в нее точно дворец: он обнесен высокой стеной с воротами, украшенными некогда великолепными барельефами, которые ныне разрушили ветер, непогода и лишайник. Дальше следует лестница из пятидесяти гигантских ступеней, как и в храме Ре или Исса, и ведет она к высокому крыльцу. Сзади пирамида вплотную примыкает к городской стене. Тот, кто у ее подножия и смотрит сверху вниз на эту четырехсотфутовую громаду, не может не подивиться строгим пропорциям сооружения, издали казавшегося несколько неправильным.

Уртред с трепетом смотрел на громадные ступени. Здесь между ними, в отличие от храма Ре, не было устроено переходных лестниц, и каждая насчитывала не менее шести футов в высоту; ступени густо заросли кустарником, и тысячелетние дожди пробили в них многочисленные канавки.

У беглецов ушло около двадцати минут, чтобы добраться сюда, а голубой огонь между тем уже спустился с утеса в Нижний Город. Он просвечивал сквозь пелену тумана на краю кладбища. Кто бы ни шел за ними следом, он быстро настигал их.

— Крылья у них, что ли, вместо ног, — сказал Сереш, глядя в ту сторону. Уртред знал, почему они так мало продвинулись: Аланда с Фурталом стары и идут медленно, а на подъем по ступеням отряд затратит еще больше времени. Погоня настигнет их где-то на середине пирамиды. Гадиэль и Рат, пошептавшись, тоже, видимо, пришли к этому выводу.

— Ступайте, — сказал Гадиэль Серешу. — Мы задержим погоню.

— Не сходи с ума, — ответил Сереш. — Вас только двое, а их могут быть сотни.

— Все равно, хоть ненадолго, а мы задержим их, — твердо заявил Гадиэль. Взгляды обоих мужчин скрестились в молчаливом поединке, и спокойная решимость Гадиэля одержала верх.

— Хорошо, — сказал Сереш. — Следите за входом, чтобы не пропустить нас, когда мы выйдем. — В его голосе не было уверенности — он, как видно, не надеялся увидеться с добровольцами снова. Он хотел добавить что-то еще, но не нашел слов. Они с Гадиэлем снова посмотрели в глаза друг другу, мысленно прощаясь, потом Гадиэль вернулся к Рату, и оба исчезли в тумане.

Остальные полезли вверх по одному из желобков, пробитых водой в пирамиде. Уртред карабкался первым, забросив посох Ловца Пиявок, на котором так и остался распустившийся в святилище лист, себе за спину. Он тянул за собой Фуртала — перчатки облегчали ему эту задачу, За ними лезли Сереш и женщины. Тишину нарушала только лютня за спиной у Фуртала, когда она вздрагивала от очередного рывка. Старик, не отвечая на участливые вопросы, молча лез дальше. Женщинам на головы сыпалась грязь, и терновые кусты рвали им платья. Таласса застряла, зацепившись за ветку, и Уртред, вернувшись назад, отцепил ее когтями своих перчаток. Она поблагодарила, и оба оглянулись на голубой свет, который теперь стал гораздо ближе. Таласса содрогнулась.

— Это Фаран, я знаю, — прошептала она.

Уртред хотел возразить, но неумолимость, с которой голубой свет преследовал их, и вправду наводила на мысль о могуществе, доступном лишь Фарану.

— Поспешим, — сказал жрец, поворачиваясь к Талассе спиной и устремляясь вверх.

Трудный подъем продолжался — грязь сыпалась из-под ног, и Уртред покрылся испариной, несмотря на холод.

Оглянувшись опять, он увидел, что голубой огонь стал еще ближе и плывет над нижним слоем тумана. Уже были слышны какие-то крики и завывания. Сереш приостановился, стиснув зубы.

— Это боевой клич Жнецов, — сказал он. — Я вдоволь наслушался его во время битвы на болотах.

Они постарались ускорить подъем, но старая женщина и слепец по-прежнему задерживали их. Крики раздались совсем близко — Гадиэль и Рат вступили в бой. Туман скрывал то, что происходило внизу, и глушил звуки, но голубой огонь, несмотря на заварившуюся схватку, надвигался неотвратимо, а шум сражения, все нараставший, внезапно затих. Этому было только одно объяснение: Гадиэль и Рат убиты, а времени выиграно совсем немного, хоть и столь дорогой ценой. Уртред опять полез вверх, отчаянными рывками таща за собой Фуртала.

Минуты казались часами, и Уртред взмок так, будто выкупался в Пруду Слепцов, — но вот он преодолел последнюю ступень и оказался в густой тени портика, на двух третях высоты пирамиды. Он втащил на помост Фуртала. Потом показалось лицо Талассы с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу, — Уртред и ей помог подняться. Сделав неотвратимый шаг вперед, она на миг приникла к его груди. Следом появился Сереш с Аландой — и все повалились на колени, ловя ртом воздух.

Голубой свет все так же приближался к ним сквозь туман. Уртред поднялся на ноги. Перед ним был вход в гробницу. С фронтона в тридцати футах выше свисал плющ, частично заслоняя проем. Внутри виднелся пол из черных и белых плит. Уртред отвел в сторону плеть плюща, впустив в гробницу лунный свет. Квадраты пола покрывали вековые наслоения помета летучих мышей. В глубине открылась пробитая в полу глубокая траншея с кучами щебенки и грязи по бокам.

Остальные присоединились к Уртреду. Сереш зажигал факелы от своего огнива, но трут отсырел, и трудно было высечь искру. Уртреду каждый миг промедления казался невыносимым. Голубой свет точно жег ему спину. Потом по телу прошел холодок — в который раз за эту ночь он почуял присутствие вампира. Уртред вышел на помост: голубой огонь пылал у самых ворот пирамиды, но источник его по-прежнему скрывался в тумане. Подъем вверх не займет у преследователей много времени.

Уртред знал, что этот голубой огонь, кому бы он ни освещал дорогу, последует за ним хоть на край света. Где то пламя, что явилось из его рук под вечер на храмовой площади? То пламя, что могло бы преградить путь этому зловещему огню? Оно угасло со смертью Вараша. Верно сказал Манихей: Уртред согрешил, и сила покинула его как раз тогда, когда он в ней нуждается. Никогда он еще не чувствовал себя таким далеким от бога. Теперь полночь, а через два часа настанет Тенебра, самое темное время ночи: форгхольмские монахи в этот час встают со своих жалких постелей и молятся, чтобы солнце снова освободилось от черных цепей, которые держат его под землей.

И Уртред наскоро вознес про себя эту молитву, обращаясь к семенам огня, заключенным во всем, что есть на земле, живом и неживом. В рыбе, птице и звере. В камне, почве и небесах. Во всем этом от начала времен была заложена искра огня. Этому-то семени и обязано все сущее своим возникновением и формой. Весь мир послушен солнцу, как железо — магниту, и весь он умрет вместе с солнцем.

Тенебра, безмолвно молился Уртред: скоро настанет темнейший в мире час, но я даю обет богу, горящему во мне и во всем сущем, — обет выйти из этой тьмы с факелом и вновь возжечь солнце.

Молитва окончилась, и Уртред, глядя на голубой свет, вновь ощутил в жилах знакомый трепет, точно бог услышал его и дал ответ.

* * *

И в тот же миг факел Сереша наконец загорелся, бросая бледный отсвет на лица. Уртред, раздвинув зеленую завесу, присоединился к остальным. В глазах Сереша виден был страх.

— Помните, мы ничего не знаем о том, что лежит за траншеей, знаем лишь, что Зараман и все остальные погибли там. — И он направился к пробитому в полу туннелю, светя себе чадящим факелом.

— Погоди! — крикнул ему Уртред.

— Ну, что там еще?

— Гадиэль и Рат сказали, что Зарамана и его спутников убил огонь — надо как-то отвести от себя проклятие Ре.

— Жрец прав, — сказала Аланда. — Однако поторопись — времени у нас мало.

На поясе Уртреда висела дорожная сумка с разными принадлежностями его сана, и он достал оттуда цветные восковые палочки, не пострадавшие от купания в пруду.

— Я начерчу на ваших лбах знак Огня: это отгонит враждебных духов. — Сереш, кажется, мало верил в пользу этого, но Аланда с Фурталом тут же вышли вперед, и старик склонил свою лысую голову. Уртред, придерживая его за шею и стараясь побороть легкую дрожь в руках, зажал мелок между когтями правой перчатки и принялся тщательно вырисовывать на лбу руну Огня.

— Скорее! — поторопил Сереш. Он вышел наружу и смотрел на свет, который миновал ворота и горел у самого подножия пирамиды.

— Пусть горит в тебе Огонь, — произнес Уртред, заканчивая рисунок.

— И в тебе тоже, жрец, — ответил Фуртал.

Теперь подставила лоб Аланда, и Уртред вновь поднял свою дрожащую руку. Аланда, пронзив его пристальным голубым взглядом, сжала его пальцы.

— Времени мало, жрец, сделай это как следует. — Ее пожатие и пристальный взгляд вселили в Уртреда уверенность. Голубой взор Аланды страшил, серый взор Талассы завораживал. Уртред представил себе то, что видит она: безобразную демонскую личину, осклабленную в безгубой ухмылке. Нетвердой рукой он отвел золотистые локоны со лба, мимолетно восхитившись его мраморным совершенством, и тщательно вычертил руну. Таласса снова подняла на него глаза, словно стараясь проникнуть за маску — не с ужасом, а с мягкой пытливостью. Потом слегка пожала его руку и отошла в тень. С гримасой на лице подошел Сереш.

— Постарайся, жрец, — пробурчал он, — если ты вообще знаешь, как это делается! — Уртред начертал знак, со злостью нажимая мелком на кожу. Сереш сердито глянул на него и устремился к траншее. Остальные последовали за ним, но остановились, видя, что Уртред медлит.

— В чем дело, жрец? — спросила Аланда, глаза которой при свете факела светились, как у кошки.

— Мне нужно нарисовать знак и на себе, но для этого я должен снять маску.

— Ну так сними.

— Я поклялся никому не показывать моего лица. Прошу вас, идите — я догоню.

— Пусть его, — бросил Сереш, — если он достанется Фарану, я не стану горевать. — Он прыгнул в яму и свет факела стал отдаляться. Аланда с Фурталом последовали за ним, по Таласса задержалась.

— Ступай, — глухо сказал ей Уртред. — Тогда поспеши. Мы подождем тебя. — И она ушла, растаяв в сумраке, словно сильфида, таинственный дух. Уртред, оставшись один в темноте, посмотрел ей вслед. Потом стряхнул с себя задумчивость, отвернулся, на случай если Таласса останется в начале траншеи, и отстегнул маску. Чертить руну на собственном исковерканном, бугристом лбу, да еще в зеркальном отражении, было нелегко, но он все же справился со своей задачей и с панически бьющимся сердцем вернул маску на место.

И тут случилось странное.

Туман у входа в гробницу осветился зловещим голубым светом — погоня, должно быть, была совсем близко. Уртреду следовало бы поскорее нырнуть в канаву, но он вдруг ощутил в себе дух противоречия, и на него снизошел покой — точно такой же, как в день Ожога. Что-то толкало его встретить опасность лицом к лицу, а не бежать от нее.

Не раздумывая, он вышел наружу и взглянул на исполинскую лестницу, где голубой свет пылал, словно поджидая его. Теперь стали видны фигуры, выстроившиеся полукружием у подножия пирамиды.

Одна из них, намного выше остальных, выступила из тумана и взглянула вверх. Уртред со своей высоты встретился с ней взглядом — и на несколько мгновений оба замерли в этом положении. Вся кровь в жилах Уртреда обратилась в лед, но этому сопутствовали покой и готовность принять смерть, позволявшие ему смотреть без трепета в глаза грозной судьбе.

Уртред знал отчего-то, что эта фигура внизу не кто иной, как князь Фаран Гатон Некрон.

Уртред с усилием отвел глаза. Колдовские чары вампира могли проявляться и на таком расстоянии, но Уртред был в силах их побороть. В его жилы вернулся огонь. Ему предстояла схватка не на жизнь, а на смерть, но теперь он знал, на что способен Фаран. Уртред вернулся внутрь и пошел на свет факела, слабо мерцавший в траншее.


Фаран Гатон хорошо разглядел человека, появившегося на вершине лестницы. Князь уже много десятилетий жил в полумраке, в склепах и пыльных подземельях, где даже в полдень царила тьма. И с течением этих лет, подобному течению песка сквозь пальцы, его глаза, которые при первой жизни могли разглядеть ласточку в полете на расстоянии мили, медленно привыкли к отсутствию света. Теперь он превосходно видел в полной темноте, в то время как солнечный свет пронзал его зрачки тысячами копий. Он увидел на лице фигуры, стоявшей в трехстах футах над ним, страшную маску — в этом помог ему Эревон, светящий сквозь туман, — и понял, что это тот самый человек, которого он искал всю ночь: жрец, убивший Вараша.

Стража сомкнулась вокруг князя, а первые вампиры из числа сопровождавших процессию уже карабкались на пирамиду. Фаран был рад избавиться от них, полагая, что они вряд ли доберутся до Талассы прежде него. Жрец владеет магической силой, притом он там не один — с ним должны быть бойцы получше тех двоих, что лежат теперь мертвые среди могил. Половина вампиров, увязавшихся за Фараном с площади, осталась при этих трупах. А те, что лезут на пирамиду, примут первый удар на себя и очистят дорогу князю.

Быстрота, с которой вампиры взбирались наверх, равнялась их жажде. Время тех, кто не успел еще напиться вдосталь, было на исходе: Эревон стоял низко, над самой грядой западных гор. Через каких-нибудь два часа он зайдет, и всякий вампир, не утоливший жажды до его заката, умрет второй смертью.

Фаран хорошо знал силу их желания. Кровь живого тела, в котором еще бьется сердце, — лишь она способна полностью насытить неживого. Кровь из пиявок — труха по сравнению с этим сладострастным текучим нектаром. Фаран ощущал вкус свежей крови даже сквозь едкий дым Голонова кадила. Ею пахло от двух женщин. Фаран дивился тому, как за последний час помолодела кровь Маллианы, прежде имевшая затхлый привкус.

В Городе Мертвых они вышли из носилок. Маллиана шла рядом с ним, трясясь от холода. Она тоже видела человека наверху, но ей он представлялся мутным пятном.

— Это был тот жрец, — сказал Фаран, борясь с желанием, которое возбуждал в нем ее запах.

Маллиана, видя в его глазах жажду крови, отвела взгляд. Фаран был так близко, и запах плесени дурманил ей голову: она была уверена, что не переживет эту ночь. Лишь колдовской свет Голонова кадила удерживал вампиров на расстоянии, а Фаран мог в любой миг, по своему капризу, отменить эту защиту. Маллиана жалась к Вири, которая пребывала в не меньшем ужасе: жрица вся побелела, и глаза у нее были круглые. Фаран смотрел на них с полоской слюны на губах.

Князь, — робко заговорила Маллиана, стараясь его отвлечь, — ты нашел своего жреца, прошу тебя, отпусти меня и мою служанку.

Из горла Фарана вырвался сухой скрипучий звук: не то смех, не то презрительное ворчание.

— Нет, жрица, это было бы слишком легко. Ты ударила в гонг, ты пробудила Братьев — далеко вам все равно не уйти.

Маллиана поняла, что и впрямь оказалась в западне; не только Город Мертвых, но и весь Тралл полон теперь ожившими мертвецами, которых она сама же и подняла. Она сама обрекла себя на гибель, не зная, какой властью обладает этот гонг. Фаран прав: в город возврата нет.

Фаран двинулся вперед. Рядом с ним шел Голон со своим кадилом. Неодобрительно оглядев первую гранитную ступень, словно карабкаться на нее было ниже его достоинства, князь подозвал знаком двух Жнецов. Они взобрались на ступени, нагнулись и втащили за собой Фарана. Затем подняли бряцающего кадилом Голона. Это сопровождалось густым облаком голубовато-белого дыма. Маллиана влезла сама, отчаянно цепляясь руками за выемки в камне — Жнецы даже и не подумали помочь ей. Взобравшись на первую ступень, она протянула руку Вири.

Но Вири рассудила иначе. Солдаты, собравшись лезть наверх, отпустили ее, и жрица колебалась, то задирая голову вверх, то оглядываясь на кладбище. Потом, решившись, отступила назад на шаг, еще на шаг — и бросилась бежать прочь между могилами. Маллиана хотела предостеречь ее криком, но навстречу Вири из мрака уже вылезали вампиры, не насытившиеся кровью Гадиэля и Рата.

### ГЛАВА 32. ОТЧАЯНИЕ

Джайала привязали к одному из других пленников Двойника — светловолосому юноше с таким цветом лица, что и вампир бы не постыдился. Их связали не только за руки, но еще и захлестнули веревочными петлями за шею; за юношей шли прочие пленники. Один из людей Двойника держал в руке конец веревки, грубыми рывками побуждая всю связку двигаться быстрее — на шее Джайала уже проступила кровавая борозда.

Узники, выведенные из подвалов, держались совершенно безучастно и лишь при виде Двойника стали пятиться, ожидая продолжения мук, которым подвергались ежедневно. Но когда двоих из них оставили вампирам, они встрепенулись и все время поглядывали то на Двойника во главе колонны, то на оставшихся позади товарищей, словно прикидывая, кто будет следующим.

Хотя Двойник вел свой отряд кружной дорогой вдоль подножия утесов, они не замедлили напороться на вампиров, которых было не меньше полусотни. Люди Двойника все, как один, бросились наутек, а вампиры за ними. Джайал слышал шелест их заплесневелых одежд, вопли убегающих, потом веревка вновь врезалась в израненную шею, и вожатый, изрыгая брань велел им бежать что есть мочи. Сзади натяжение веревки ослабло, и лишь через пять минут, когда вампиры непонятно почему растаяли в тумане, Джайал понял причину. Двое задних пленников исчезли, схваченные живыми мертвецами. Недосчитались и пятерых членов шайки. Веревка впилась в шею с новой силой, заставив Джайала сморщиться от боли.

Колонна быстро следовала по улицам, постепенно спускаясь вниз. По оценке Джайала, они были уже в Нижнем Городе, но уверенности он не чувствовал. Он пересчитал в тумане людей Двойника — их осталось около двадцати. Двойник хорошо их подобрал — все они казались вытесанными из одной глыбы: они были увешаны награбленными драгоценностями и ругались, словно одержимые демоном безумия. Глаза у всех как на подбор были свинцовые, лишенные даже тени сочувствия. Опять вампиры? Джайал пытался оглянуться, но веревка не пускала, и они продолжали мчаться, имея возможность смотреть только вперед.

Потом их внезапно остановили, и Джайал стал жадно ловить воздух своей поврежденной гортанью. Двойник прошел в хвост отряда и улыбнулся при виде страданий Джайала.

— Ну как прогулка, братец? — спросил он, явно не опасаясь того, что таилось в ночи. Не услышав ответа, он только рассмеялся и перешел к пленнице, шедшей позади всех, темноволосой и хорошо сложенной — ей было не более тридцати лет, но багровые рубцы на лице лишали ее, возраста. Двойник, легонько взяв ее за подбородок, заглянул ей в глаза. Женщина принялась неистово дергать головой, натягивая веревку и причиняя еще большую боль шее Джайала.

— Атанша, Атанша, — укоризненно сказал Двойник. — Разве ты забыла, как нам хорошо было вместе?

Посмотри на меня: это же я, Сеттен!

— Ты убил моего мужа и моих детей! — выкрикнула она.

— Твой муж был простой возчик, а дети — писклявые выродки. Разве тебе не лучше было со мной?

Вместо ответа женщина плюнула в него пересохшим ртом. Двойник грустно покачал головой.

— Что ж, тогда нам придется расстаться, Атанша. Женщине порой хочется свободы — я это понимаю и даже приветствую. — Атанша тревожно переводила взгляд с Двойника на вожатого, который подошел и перерезал веревку, связывавшую ее с остальными. Не успела она опомниться, как разбойник схватил ее и поволок к столбу посреди улицы, к которому и привязал. За все это время она не произнесла ни слова, и темная грива волос скрывала ее лицо. Разбойник рванул спереди лохмотья, в которые она была одета, обнажив ей груди, и оставил ее стоять так, дрожащую от холода.

Двойник достал из-за пояса кинжал и подошел к женщине.

— Мне жаль терять тебя, — почти искренне произнес он, — но у меня будет много других еще до конца этой ночи. — Он сухо засмеялся, глядя, как женщина рвется в своих путах, и вдруг провел кинжалом по ее соскам, сделав два глубоких крестообразных разреза, из которых сразу хлынула кровь. Удовлетворенно посмотрев на дело рук своих, он сделал сладострастное движение языком и рассмеялся. Какой-то миг Атанша молчала глядя на свою порезанную грудь, а потом испустила душераздирающий вопль. Двойник, больше не обращая на нее внимания, вернулся к колонне.

— Вперед — своими воплями она скоро созовет к себе всех вампиров на милю вокруг, — сказал он, дергая за веревку.

Пронзительные крики женщины вытеснили все мысли из головы Джайала. Он надеялся, что ей не придется долго страдать. Темное отчаяние обуревало его. Не только от сознания своего положения, но и оттого, что все это творила его темная половина, которая когда-то составляла с ним одно целое и без которой он не мог существовать.

Джайала душило отвращение к себе. Если им суждено умереть обоим, когда он убьет Двойника, быть по сему. Нельзя оставлять на земле подобное существо. Джайал чувствовал себя раздавленным, уничтоженным и жаждал конца — он желал бы, чтобы это его оставили на съедение вампирам, но знал, что его ждет куда более тяжкая участь.


Подобное отчаяние находило на него и раньше, когда после битвы он несколько лет странствовал по Хангар Парангу. Наяву он ничего не мог вспомнить о битве, но она являлась в его сны. Лицо Вортумина, бредущего к нему со стрелой в горле, пылающие погребальные костры, изодранные в клочья нарядные шатры, завеса дыма над Траллом при взгляде с Огненных Гор. Он ехал своим путем, измученный, почти все время погруженный в какой-то полусон, и, качаясь в седле, видел страшные сны. Полюсо и Эдрик, такие же, как в день своей гибели, шли впереди него по пыльной дороге. Он окликал их, поравнявшись с ними, но они смотрели прямо перед собой — их лица и волосы покрывала пыль, кровавые раны зияли. У Полюсо внутренности свисали до колен. А Туча не останавливался, хотя Джайал во сне натягивал поводья, кричал и ругался. Всаднику оставалось лишь оглядываться с отчаянием на тающие вдали фигуры Полюсо и Эдрика.

Зачем жить, если все, кого он знал, умерли? Джайал впервые познал вину оставшегося в живых, вину столь тяжкую, что даже и наяву перед ним все время вставали лица мертвых. Вину столь жестокую, что даже гибель казалась желаннее по сравнению с такими страданиями.

Однажды ночью он сидел у колодца в деревне, сожженной бандитами, рыскавшими по всей округе. По мерзкому сладковатому запаху, идущему со дна, было ясно, что колодец завален трупами, чтобы отравить воду. Бандитам не стоило так утруждаться: камушек, брошенный в колодец Джайалом на глубине около пятидесяти футов, ударился обо что-то мягкое, а потом о камень. Колодец был пуст, и негде было достать воды, а вокруг простиралась пустыня.

Тогда-то Джайал и решил добавить свой труп к тем другим. В его жизни не осталось ничего — ни дома, ни отца, ни Талассы. Он привязал себе на шею камни и задумал броситься в колодец, как только взойдет солнце. Если он не разобьется, привешенный груз наверняка сломает ему шею. Он сидел в темноте и ждал, когда Ре выйдет из темного царства своего брата. Он ждал целую вечность, не смыкая глаз.

Отчего эта ночь тянется так долго? Неужто Ре на сей раз так и останется в темных лабиринтах Исса? Или само время умерло? Но вот черное небо как-то неуловимо просветлело, стало сереть, потом над землей прорезался золотой край, и солнце медленно поднялось над дюнами пустыни. Джайал сел на край колодца и свесил ноги, готовясь прыгнуть. Потом в последний раз взглянул на солнце. Верхняя половина светила, красная и раздутая, висела над песками зажигая их багрянцем. И вдруг Джайал увидел яркую вспышку на красном диске. Что это — знак? Джайал заколебался. Рядом нетерпеливо заржал Туча, которому не терпелось убраться из этого места, где пахло смертью, — и Джайал точно очнулся ото сна. Что он такое задумал? В тот миг Джайал познал еще одну истину: лишить себя жизни — это слишком просто, мертвых этим не вернешь. Он снял камни с шеи, сел в седло и весь день ехал в отупении по дюнам и голым камням. Жажда населяла его мозг множеством видений. Под вечер Туча остановился и коротко заржал, вырвав Джайала из дремы. Тот устало поднял голову, не понимая, что могло потревожить коня, и вдруг ощутил в воздухе соленую влагу: рядом было море! Запах оживил Джайала, он пришпорил коня и увидел вдали серебристую ленту воды. Скоро они оказались на берегу. Волна тихо шуршала, разбиваясь о мокрую гальку каскадами бриллиантов. Налево, за входящими в море утесами, начиналось болото, а посреди него виднелась далекая башня, в поисках которой Джайал объехал полмира — башня, в которой, согласно отцовским свиткам, Червь много тысяч лет назад спрятал Зуб Дракона...


Все это было год назад, в южных странах, где слабое солнце все-таки греет землю. Там куда теплее, чем в Городе Черепов. Теперь былое отчаяние вновь вернулось к Джайалу: что толку, если он нашел меч, раз тот висит на поясе у Казариса; отец неведомо где, отцовские тайны вырваны у Джайала его кривым отражением, Двойником; невеста Джайала стала падшей женщиной, а его самого бесславно влекут на веревке, как раба. Джайал слишком долго вел свои поиски, и время стало его главным врагом: теперь уж мечу не суждено послужить добру. Отчего, однако, его свет из белого преобразился в медно-красный, словно у заходящей луны? Этого не случилось ни разу за весь тот год, когда меч принадлежал Джайалу. Что предвещает это превращение?

Новая внезапная остановка прервала размышления Джайала. На маленькой площади, где они оказались, туман был чуть пореже и видно было, что ее дальний край примыкает к Городу Мертвых.

Двойник шел обратно вдоль колонны.

— Ну, как тут наши псы на сворке? — сказал он, подходя к пленным. Двое, связанные с Джайалом, беспокойно зашевелились, но Двойник и не смотрел на них, уставившись в глаза Джайала. Потом дернул за веревку, и шею Джайала ожгло как огнем. — Ну вот, теперь очухался. Гляди — экий хельский фейерверк! — Он указал в сторону, откуда они пришли. Джайал оглянулся. Вокруг цитадели и храма Ре полыхало багровое зарево. — Храм Ре горит, а с ним авось сгорят и все жрецы. Теперь взгляни туда! — Джайал проследил за пальцем Двойника, указывающим на площадь, и увидел за пеленой тумана в Городе Мертвых какой-то странный голубой свет.

Джайал снова посмотрел в голубой глаз Двойника, так похожий на его собственные глаза, — он вглядывался в эти черты, как в зеркало, с нездоровым собственническим чувством. Лицо Двойника перекосилось в знакомой кривой усмешке.

— Хельский огонь! — радостно вскрикнул он, брызжа слюной. Брызги попали Джайалу в лицо, и он поморщился, но Двойник придвинулся еще ближе. — Нам туда Джайал Иллгилл, так что давай-ка шевелись. — Он дернул за веревку, и Джайал, спотыкаясь, пролетел несколько шагов по булыжнику. Но обратное натяжение веревки остановило его, и он упал, тщетно пытаясь смягчить удар связанными руками.

— Ну-ну, — хмыкнул Двойник, поднимая его на ноги, — не надо так обращаться с нашим драгоценным телом — ведь оно будет моим, когда мы найдем Жезл! Поосторожнее, не надо так спешить! — Двойник повел Джайала за собой по булыжному спуску. Казарис и все остальные шли следом. Пятеро из шайки уже пропали, и нервы у всех явно были напряжены до предела. Глаза разбойников так и бегали, стремясь проникнуть в мрак и туман. Но все же они шли за Двойником, совершенно как будто равнодушные к опасности, и их разнообразное оружие: мечи, топоры, арбалеты и алебарды — торчало в стороны, точно иглы дикобраза. Только один Казарис мог похвастать хладнокровием в подражание вожаку. В одной руке маг нес пожелтевший свиток, в другой — длинный ритуальный кинжал. Джайал не сводил глаз с Зуба Дракона. За те пять минут, что прошли с их последней остановки, меч словно стал еще краснее — и Джайал снова задался вопросом, что это означает.

Они вошли в полосу густого тумана, оказавшись в странном белом мире, где ничего не было видно на расстоянии двух вытянутых рук, и все звуки глохли или искажались. Колонна двигалась мимо прогоревших караульных костров по сырому, заваленному битым камнем переулку — здесь давно никто не ходил, судя по густой траве под ногами. По сторонам стояли сгоревшие дома. Потом двое шедших впереди уперлись в обвалившуюся стену и перелезли на ту сторону, распугав жаб, которые запрыгали у них из-под ног.

Джайала толкнули вперед, и он на миг задержался на гребне стены, думая, не нырнуть ли в спасительный туман. Но тогда с ним должны были бежать и двое других пленников, а в них, кроме страха, не осталось ничего человеческого. Двойник, словно читая его мысли, не сводил с него глаз — потом кольнул Джайала мечом сквозь грубый плащ, и тот побрел вниз по каменной осыпи. В тумане возникли надгробные памятники: они были в Городе Мертвых.

Отряд продвигался вперед, совсем уже ничего не видя из-за тумана. Внезапный треск впереди заставил всех снова замереть на месте. Треск повторился — словно кто-то переломил ветку через колено. Джайал оглянулся. Двойник, едва различимый в зареве пожаров, бушующих в тысяче футов над кладбищем, тоже прислушивался. Потом он подтолкнул связку пленников вперед.

Из-за обманчивых свойств тумана Джайал едва не споткнулся о лежащее на земле тело — оттуда, снизу, доносился треск. Это был труп человека в изодранных в клочья кожаных доспехах и с полусъеденной головой. Над ним присели два существа: один человек, хоть и упырь, другой — получеловек-полугиена. Один вгрызался в развороченный череп, высасывая оттуда мозг, другой рвал зубами ногу. Хруст повторился — чудовище отгрызало кусок кости вместе с мясом.

Вампир почуял людей и зашипел гортанно, обнажив острые, вымазанные кровью зубы. Потом его голова дернулась назад, словно от рывка невидимой нитки, и ударилась о мраморное надгробие позади. Стрела из арбалета попала ему прямо в лоб. Там образовалась дыра величиной с кулак, и вампир сполз вниз, пятная черной сукровицей белый мрамор.

Двойник, обойдя Джайала, замахнулся на оборотня мечом, но он не привык рубить левой рукой, и чудовище отбило его слабый удар оторванной ногой убитого, шипя, как загнанная в угол кошка. Джайал пятился назад, стараясь укрыться за спинами разбойников. Оборотень, яростно вращая ногой, уж выбил у кого-то меч, но тут Двойник сделал быстрый выпад и пронзил прогнившую грудь мерзкой твари. Та с визгом затрепыхалась на конце меча, как рыба на крючке, и, чуя неминуемую гибель, нацелилась когтями в лицо Двойнику. Но двуручный топор раскроил ей череп, и Джайала осыпало осколками костей. На губах остался мерзкий привкус гнилой крови, а связанные руки не позволяли вытереть рот. Джайал стал яростно отплевываться.

Люди Двойника осыпали ударами вампира, который пытался уползти прочь, несмотря на дыру в голове. Осколки кости и сгустки крови так и летели во все стороны, и наконец вампир затих. Двойник не принимал в этом участия, разглядывая лежащий перед ним странный гибрид. Да и было на что посмотреть: туловище у этого создания было кошачье с хорошо развитыми задними ногами — должно быть, тварь хорошо прыгала, — но совершенно безволосое. Более того, морда оборотня, несмотря на длинные торчащие уши, до того, как ее разбили всмятку, напоминала человеческое лицо.

— Никогда еще такого не видел, — тихо сказал Казарис. Остальные, бросив молотить вампира, тоже столпились вокруг и боязливо глядели на труп.

— Да что ж это все-таки за страшилище, поглоти меня Хель? — вскричал Двойник. Казарис пожал плечами, глядя на окутанные туманом утесы в зареве огней.

— Гонг вызвал к жизни не только тех, кого ожидалось.

У Джайала путались мысли: странные предзнаменования, странные события, странные существа — и, прежде всего меч на поясе у Казариса. Он стал еще краснее, цвета свежей крови, и заливал своим светом всю фигуру чародея.

Люди Двойника тревожно перешептывались. Ясно было, что, дай им волю, они тут же вернулись бы в дом Иллгилла.

— Ничего, — рявкнул Двойник, оскалив зубы, — мы не такое еще видели: не будем терять голову!

Он мотнул головой, и все последовали за ним сквозь путаницу надгробий, присмирев еще больше, чем прежде. Отряд снова вспугнул вампиров, пирующих над другим трупом, но на сей раз обошел их, дав большой крюк.

Туман снова начал редеть, и из него выступила громада пирамиды Маризиана. У ее подножия горел голубой свет, а вокруг собрались какие-то фигуры.

Джайала с другими невольниками втолкнули в большой, как дом, склеп, а Двойник и Казарис поползли вперед, укрывшись за поваленной колонной. В просвет между двумя слоями тумана им были хорошо видны собравшиеся у пирамиды.

— Ишь ты, сам князь, — прошептал Двойник, приметив своим единственным глазом высокую фигуру у ворот. Фаран Гатон смотрел вверх, на человечков, лезущих по гигантским ступеням пирамиды. Он хорошо позаботился о своей охране: при нем было около полусотни Жнецов, и Голон тоже присутствовал. Рядом с Фараном Двойник узнал Маллиану и Вири, дрожащих в своих тонких платьишках.

Он вполголоса выругался. Теперь придется иметь дело не только с человеком, уведшим Талассу, но и с Фараном. Еще неизвестно, сможет ли Казарис стать достойным противником легендарному Голону. Остается лишь надеяться, что два предыдущих отряда несколько истощат защитные силы гробницы и ему с его шайкой будет уже легче.

Тем временем первый из вампиров, лезущих на пирамиду, добрался до верха и пропал из виду. Тогда начал свое медленное восхождение и Фаран при помощи двух солдат. Маллиана последовала за ним, но Вири поступила иначе: отступив на пару шагов назад, она повернулась и побежала к могилам. Голон что-то крикнул Фарану, но князь покачал головой, решив, как видно, не гнаться за беглянкой. Оба продолжили подъем, а Вири неслась сломя голову прямо на Двойника с Казарисом. На бегу она испуганно озиралась, ожидая погони, но, увидев, что никто ее не преследует, замедлила шаг, и облегчение на ее лице сменилось сомнением. Она начала боязливо вглядываться во мрак и посматривать назад на огонь Фарана. Внезапно она метнулась в сторону — рядом с ней из тьмы возник вампир. Он шипел, брызгал слюной и тянул к ней когти. Вири попятилась и пустилась бежать назад, но там ее уже поджидали два других вампира. Она завизжала, и

Двойник увидел, как белое лицо Маллианы оглянулось на нее с пирамиды.

— Может, спасем ее? — спросил Казарис, но Двойник потряс головой.

— Пусть ее: она отвлечет упырей, пока мы будем двигаться вперед.

К Вири сбежалось еще больше вампиров: они играли с ней, тыча в нее пальцами, а она металась в их все теснее смыкающемся кругу. Пляшущие фигуры упырей заслонили ее — вероятно, она лишилась чувств, прежде чем первый вонзил в нее клыки: больше она не кричала. Двойник махнул своим людям — те вытащили из укрытия Джайала и двух других. Обойдя пирующих вампиров, отряд Двойника двинулся к пирамиде под самой стеной, невидимый для тех, кто взбирался наверх.

### ГЛАВА 33. МАРИЗИАНОВА ГРОБНИЦА

Туннель был низкий и ненадежный. С потолка за шиворот Уртреду сыпалась земля, обжигая холодом шею. Прорытый совсем недавно людьми Зарамана, ход уже норовил обрушиться, и каждый шаг вызывал новую маленькую лавину. Воздух был спертый, и пахло могильной землей. Крыса, вспугнутая Уртредом, с отчаянным визгом неслась перед ним по туннелю. Уртред шел на слабый свет, брезживший впереди, уповая на то, что это факел Сереша.

Во всяком случае, это был единственный проблеск во тьме, и Уртред клял себя за то, что не взял другого факела. Свет между тем все слабел в извилистом туннеле и уже едва-едва виднелся. Затем Уртреду в глаза вдруг ударила красная вспышка, и раздался глухой взрыв. Уртред замер на месте, насторожив все чувства. Все стихло, и настал полный мрак. Через несколько мгновений до Уртреда дошла волна едкого дыма. Что там могло случиться? Раздумывать было некогда: Фаран шел по пятам. Уртред нащупал руками стенки туннеля — в маске он был почти слеп. Его охватила паника, еще усилившаяся, когда блеск взрыва померк перед глазами и тьма сделалась беспросветной.

Уртред снова выругал себя за то, что так долго задержался снаружи. И что только толкнуло его бросить вызов Фарану? Думая об этом, он вдруг споткнулся о какое-то препятствие и упал ничком, да так, что дыхание с шумом вырвалось из легких. Отбросив ногой то, что его подкосило — какую-то деревяшку, которой следовало бы подпирать потолок, — он снова поднялся.

С него было довольно. Он отстегнул маску, снова ощутил запах дыма из глубины гробницы и едва не закашлялся, хлебнув воздуха, но чувство сдавленности, когда он снял маску, немного отпустило его, и он опять двинулся вперед по коридору.

Земля по-прежнему сыпалась с потолка, но Уртреда уже не беспокоило, что внезапный обвал погребет его под собой. Все лучше, чем эта тьма. Судить было трудно, но, по его оценке, он спустился не меньше чем на пятьдесят футов той трехсотфутовой высоты, на которую перед тем поднялся.

Затем случилось сразу две вещи: туннель впереди расширился, и внезапный свет залил это широкое пространство. Уртред на миг ослеп и с трудом различил большое помещение, наполненное дымом и наполовину засыпанное землей из туннеля — он погрузился в нее по щиколотку. Вспомнив о маске, Уртред поспешно прикрыл лицо и направился к свету — его источником был незаслоненный фонарь у стены. За ним маячила какая-то темная фигура. Глаза Уртреда, лишенные век, не могли выдержать такого света — он отвернулся, нащупал застежку и закрепил маску.

Снова обретя зрение, он увидел Аланду с лампой в руке — все ее лицо до мельчайшей морщинки было ярко освещено, и глаза смотрели твердо.

— Это ты! — пробормотал Уртред.

— Я ждала тебя, зная, что у тебя нет факела.

Она видела его лицо! Паника, гнев и смущение охватили Уртреда разом, но, если Аланда что-то и видела, по ее голосу понять было нельзя. Остальные ушли дальше, хотя Таласса этому противилась. Она кивнула в дальний конец зала.

Уртред взглянул туда — там перед аркой, за которой начинался новый коридор, лежали какие-то обугленные бревна, а над входом нависал карниз, наполовину скрытый во мраке. При взгляде на него Уртреда кольнул страх; потом глаза привыкли к свету фонаря, и Уртред увидел, что бревна — вовсе не бревна, а обгорелые человеческие тела, сплавленные вместе каким-то сильным жаром. В зале стоял запах горелого мяса. Уртред за свои двадцать лет повидал немало страшного, включая и собственное лицо, но при виде этой сожженной плоти у него желчь подступила к горлу.

— Зараман? — спросил он.

— Да, Зараман и его друзья — Ре взял их к себе. Уртред отвернулся.

— Что стало причиной их смерти?

— Огонь: сделай шаг и увидишь, что будет. Уртреду как-то не хотелось делать этого шага.

— Мои знаки помогли?

— Да. Идем же — надо спешить: Фаран, наверное, уже близко. Заслони глаза: свет будет очень ярким. — И Аланда со своим фонарем направилась к арке.

В тот же миг словно открылась дверца исполинской печи, и оранжево-красное пламя хлынуло из пола и с потолка, охватив Аланду. Уртреда швырнуло к стене волной жара. Он отвернул лицо, но тут же оглянулся посмотреть, что стало с Аландой.

Она шла к арке, словно против сильного ветра. Никогда еще после Жертвенного Огня в Форгхольме Уртред не испытывал такого жара. Комната пульсировала красно-оранжевым светом, идущим, казалось, с карниза над аркой. Сощурив глаза, Уртред смутно различил присевшее там существо — демона со сборчатыми брыжами вокруг жабр, изрыгающего изо рта струю жидкого пламени; потом новый клуб огня скрыл его из глаз.

Аланда уже добралась до выхода, не понеся как будто никакого ущерба, и махала оттуда Уртреду. Он набрал в грудь воздуха и бросился в огненный вихрь.

Раздался рев, и воздух снова наполнился пламенем. Уртред брел вперед — его плащ развевался от знойного ветра, но огонь не трогал его. Он будто вновь оказался у Жертвенного Огня в Форгхольме, но на этот раз начертанный на лбу знак отвращал от него жар, и Уртред боролся лишь с силой знойного вихря, а не с самим зноем. Дышать было трудно: огонь точно выжег весь воздух из комнаты, но вот Уртред преодолел последнюю завесу и вновь глотнул промозглого воздуха гробницы. Позади огонь угас так же внезапно, как и вспыхнул.

Уртред был цел и невредим — руна исполнила свое назначение. И, что еще любопытнее, все шрамы на его теле лучились энергией, словно стихия, некогда ставшая причиной их возникновения, теперь исцеляла их. Все тело чесалось, и хотелось соскрести с себя кору, свербящую в тысяче мест.

— Ты обжегся? — спросила Алапда, видя, как он ежится.

— Нет, знак Ре защитил меня. Но у меня страшный зуд по всем теле.

— Быть может, огонь оказал на тебя целебное действие.

Проходя сквозь огонь, Уртред совсем забыл, что Аланда видела его лицо, когда он вошел, и лишь теперь спохватился.

— Ты видела меня без маски.

— Да, — просто сказала она.

— Тогда ты видела то же, что и Вараш, а его это убило.

— Я и без того догадывалась, что скрывается за твоей маской. Я говорила с Манихеем перед битвой, семь лет назад. Он рассказал мне немного о тебе — о том, что с тобой случилось, и о том, что ты принадлежишь к избранным и когда-нибудь станешь его преемником. С тех пор я ждала тебя и знала, что ты придешь.

— А мне и невдомек было, что ты его знала. — И Уртред подумал, не рассказать ли Аланде, как учитель недавно явился ему.

Но у нее другое было на уме. Она оглянулась назад, где стало тихо и темно, — только дым клубился, постепенно уходя в ведущий наружу туннель.

— Ты еще многого не знаешь, но теперь пора идти — огонь задержит Фарана, однако погоня уже близка.

— А где все остальные?

— Они уже ушли вперед.

Перед ними была лестница, ведущая вниз, в темноту. Аланда стала спускаться, высоко держа фонарь. Серые ступени уходили винтом в непроницаемый мрак. Аланда, шедшая очень быстро, вдруг остановилась, ловя ртом воздух.

— Надо передохнуть минутку. Старость не радость.

Уртред оглянулся. Огонь не загорелся — значит, Фаран еще не дошел до демонского логова, и ему, возможно, понадобится несколько часов на то, чтобы пройти. Уртред хотел продолжить разговор о Манихее, но Аланда заговорила первая.

— Итак, жрец, что же ты вынес из святилища Светоносца? — все еще задыхаясь, спросила она.

— Все было так, как ты сказала, — признал он.

— А девушка?

— Что девушка?

— Полно, жрец, ты знаешь, о чем я. Разве духи не льнули к ней, разве ты не видел, как она преобразилась? Уртред слишком хорошо видел все это.

— В одном я уверен: у тебя и впрямь есть дар.

— Упрямый ты, но я знаю, ты уверуешь рано или поздно. Ваши с Талассой судьбы связаны неразрывно.

Сердце Уртреда вдруг затрепетало, как будто именно это он втайне надеялся услышать, несмотря на свою природную недоверчивость. Он ничего не ответил Аланде, но она, не смущаясь этим, продолжала:

— Я уже говорила тебе, что не всегда была служанкой в доме разврата. Ты был еще мальчишкой, когда я подвизалась при дворе барона Иллгилла, и он обращался ко мне за предсказаниями. Мой муж тоже имел этот дар, но это не спасло его от гибели, и он пал в битве. Теперь он гниет в Городе Мертвых, и Ре не примет его в свой рай, а голова его вместе с другими лежит в пирамиде на болотах. — Воспоминания затуманили взор Аланды. — Семь горьких лет я ждала тебя.

— Ты так твердо знала, что я приду?

— Я же говорила — сам Манихей сказал мне об этом. Потом я не раз видела тебя во сне, а твой брат рассказал мне о тебе еще больше. Это я попросила его написать тебе в Форгхольм, — с легким смущением добавила Аланда.

— И вот я здесь, а брата больше нет...

— Мы бессильны спасти его.

— Но ведь ты видишь будущее — разве ты не знала, что случится с Ранделом?

Их глаза встретились: его — затененные прорезями маски, ее — сверкающие чуждой голубизной.

— Я уже отдохнула, — сказала она. — Пойдем.

— Ты не ответила на мой вопрос. Ты знала, что Рандел умрет?

— Да.

— Ас ним и другие заговорщики?

— Я знала и о них — это мое проклятие, жрец. Я вижу будущее и вижу смерть друзей, но не могу их предостеречь — если я скажу им, нити судеб переплетутся, прошлое и будущее спутаются, точно ком пряжи, на земле настанет хаос, а я буду осуждена блуждать в Стране Теней до конца времен.

— Ты опасная женщина, Аланда, и я бы не хотел оказаться на твоем месте в обмен на свое прежнее лицо. Знать заранее, когда кто умрет — быть может, и я в том числе...

— Я сказала уже, что у тебя будущее есть — вместе с Талассой.

— Отчего ты тогда не скажешь нам, какие опасности ждут нас впереди?

— Маризиан оставил здесь не только демонов. Здесь искажается всякая магия, какой бы она ни была, — и мое искусство, и твое.

Уртред призадумался. С тех пор как он взглянул сверху на Фарана, прежняя сила как будто снова влилась в его жилы — и, кажется, не маска была ее источником. Вся кожа горела, точно Огонь мог в любой миг вырваться из нее, как тогда на площади. Там видно будет. Аланда уже отдышалась, а Фаран приближается.

Уртред подтолкнул старушку вперед, и некоторое время они спускались в не слишком дружелюбном молчании. Потолок здесь был сложен из плит тесаного камня, и между ними просачивалась, капая вниз, вода. Скользкие ступени обросли мхом. Уртред стал замечать странные белые папоротники, каким-то образом выросшие без света между ступенями и стеной. Одно из растений вдруг вытянуло щупальце к ноге Уртреда. Он отпрянул.

— Осторожнее, — сказала Аланда. — Их привлекает твое тело, и они ядовиты.

— Спасибо за предупреждение, только оно немного запоздало.

Аланда взяла его за руку:

— Не забывай, что Маризиан все здесь устроил на пагубу непрошеным гостям. Даже растения тут обладают разумом, не говоря уж о других...

— О каких других?

— Скоро сам увидишь. Иллгилл одержал над ними победу, когда вынес отсюда Теневой Жезл, — будем надеяться, что окажемся не слабее барона.

Аланда все так же шла впереди, и ее фонарь отбрасывал длинные тени; наконец ступени кончились ровной площадкой, от которой отходило три туннеля. Аланда уверенно направилась в средний, точно знала дорогу.

Пройдя через туннель, они оказались у подземного водоема около двадцати футов в поперечнике. На той стороне, освещенные факелом, стояли Сереш, Таласса и Фуртал. Сереш с Талассой осматривали вырубленную в камне нишу, но на свет фонаря Аланды тут же обернулись с тревожными лицами, словно ожидая беды. Увидев, кто идет, они успокоились, и Таласса приветственно крикнула что-то, вызвав под сводами гулкое эхо.

Аланда помахала им в ответ, выйдя на край пруда. Он был гладким, как стекло, — лишь капли с потолка падали в него с унылым плеском, разгоняя маслянистые круги по воде. Вдоль пруда шла узкая дорожка, окаймленная с другой стороны теми же зловещими белыми папоротниками, что давеча напугали Уртреда.

Аланда и он осторожно двинулись вперед. Уртред, с любопытством глядевший на воду, вдруг обомлел: призрачные лица скалились на него из глубины, корчили гримасы, беззвучно разевали рты. Он попятился и упал прямо в папоротники. Белые щупальца тут же вцепились в его плащ. Уртред заметался, обламывая ветви, — из них сочилась бледно-зеленая жидкость, которая шипела и пенилась, соприкасаясь с одеждой. Аланда быстро наклонилась и с поразительной силой помогла ему встать.

— Спасибо, — пробормотал Уртред, разглядывая дыры, прожженные кислотой в его плаще.

— Помни: здесь все несет в себе какую-то угрозу. — Уртред отвернулся от пруда, и они поспешили дальше.

— Не слишком-то вы торопились, — буркнул Сереш, когда они подошли. Аланда, не отвечая, принялась рассматривать каменную глыбу, преграждавшую им путь.

— Что ты скажешь об этом? — спросила она Уртреда. Он шагнул вперед, бросив мимолетный взгляд на Талассу. Девушка, бледная и перепуганная, смотрела в сторону. Вид сожженных тел отнял у нее всю уверенность, обретенную у алтаря Светоносца. Чем скорее они двинутся дальше, тем лучше будет для нее.

Но как сдвинуть эту глыбу? Не видно ни ручки, ни замочной скважины, ни тайных пружин... Уртред уперся в нее своими перчатками, ничего этим не добившись.

— Это я уже пробовал, — с легким раздражением сказал Сереш.

— Должен же быть какой-то способ, — задумчиво произнес Уртред.

— Иногда дверь бывает не там, где кажется, — вмешался Фуртал.

— Что ты говоришь?! — воскликнул Уртред. Старик обратил к нему свои молочно-белые глаза.

— Легенда гласит, что здесь все устроено с великой хитростью. На месте двери может быть непроходимая скала, а на месте скалы — дверь. Что там с другой стороны?

Уртред пожал плечами: с той стороны была гладкая гранитная стена. Он уже отвернулся было, но заметил на высоте пояса маленькую медную печать. Он присмотрелся к ней поближе. Печать позеленела от древности и явно не случайно была помещена здесь. Уртред положил на нее свою руку в перчатке. В глубине скалы тут же раздался рокот. Уртред испугался, думая, что вызвал обвал, но скала со скрежетом повернувшись на древних петлях, отошла в сторону и за ней обнаружился проход пятифутовой ширины.

— Молодец, Фуртал! — вскричал Уртред, заглядывая в проем.

Лестница за ним опять вела вниз, во тьму. Обветшавшие фрески на стенах говорили о глубокой древности этого места. Они, должно быть, относились еще ко временам погребения Маризиана. В отличие от натуралистических фресок Форгхольмского монастыря эти были написаны в незнакомой Уртреду манере, принятой, вероятно, еще до основания монастыря, то есть более семисот лет назад. Угловатые, вытянутые фигуры выражали стремление человека к небесам, куда несколько тысячелетий назад улетали боги. Уртреду эта живопись показалась самой чистой и одухотворенной из всей, виденной им прежде.

Он понял, что теперь они приблизились к сердцу этой древней святыни. Обратной дороги нет: Фаран закупорил их здесь, словно гончая, загнавшая зайца в нору. Остается лишь молиться, чтобы опасности, ждущие впереди, оказались не страшнее князя нежити. Уртред набрал в грудь затхлого воздуха и начал спускаться вниз.

### ГЛАВА 34. ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Тяжко вздохнув в последний раз своими иссохшими легкими, Фаран оказался на площадке перед входом в пирамиду. Подъем был для него сущей мукой; ребра трещали, грудь сжималась и расширялась, как старые кожаные мехи, и вокруг распространялся скверный душок, ощутимый даже за густым запахом помета. Долгая жизнь износила тело Фарана, но то, что осталось, было крепким, как мореное дерево, крепче нежной плоти живых.

Мало-помалу воздух нашел дорогу в оцепеневшее тело, и бешеный стук в груди начал стихать. Четыре удара в минуту — больше не надо живым мертвецам, чтобы застойная кровь продолжала струиться по жилам, а сердце Фарана било сейчас не меньше десяти раз в минуту. Но боли не было, а члены не жгло огнем, как непременно было бы у живого. Фаран оглядел свои желтые руки и закованное в доспехи тело, чтобы удостовериться, не повредил ли как-нибудь при восхождении сухую, лишенную чувствительности плоть. Каким-то чудом ни ран, ни царапин не оказалось.

Двое Жнецов втащили на помост Маллиану. Для нее восхождение прошло не столь благополучно: тонкий прозрачный подол совсем изорвался, обнажив белые, со вздутыми венами ноги, меховая накидка обтрепалась. Маллиана, как и Фаран, дышала с трудом, лицо казалось белой, испачканной в саже маской. Фаран смерил ее бесстрастным взглядом. Она была еще нужна ему: пусть оставшиеся Братья следуют за ними в надежде на ее кровь. Собственную жажду, мучившую его все сильнее с приближением захода луны, Фаран пока еще мог побороть. Запах крови манил, но не кровь Маллианы была желанна ему, а одной лишь Талассы.

Когда живешь так долго, тебе требуется нечто большее, чем просто телесное удовлетворение, которое у Фарана связывалось с прокисшей кровью Маллианы. Он искал красоты внутренней, недоступной, до которой, однако же, он мог добраться и вырвать ее прочь, оставив лишь пустую шелуху плоти. И это искупление могла даровать ему далекая прелесть Талассы. Лишь заполучив ее, Фаран мог вновь испытать какие-то чувства, коснуться заветного семени жизни, которое в нем самом давно умерло за долгие годы сухого существования.

Однако, неотступно думая о Талассе, Фаран не забывал о той роли, которую сыграла верховная жрица в событиях этой ночи, — как она в безумии своем освободила Братьев до срока: ведь в Тралле не найдется крови и на десятую их долю. Маллиана должна понести за это кару. Пусть, согласно преданиям, Тралл обречен был погибнуть в эту самую ночь — нужен некий обряд, некая жертва, чтобы отметить это событие. Молодая жрица теперь мертва — Братьям придется удовольствоваться старой.

При Фаране оставалось не менее сорока вампиров — все они взобрались на пирамиду и ждали во марке у входа: кадило Голона не подпускало их ближе. От луны даже сквозь туман тянулись уже длинные тени. До ее захода оставалось совсем немного.

Несмотря на присутствие Братьев, Маллиана, казалось, освободилась от страха, терзавшего ее всю дорогу от храмовой площади. Наверняка это гибель подруги вдохнула в нее такую смелость. Ей и невдомек, как близка она сама к подобной участи. Она с вызовом уставилась на Фарана своими зелеными глазами.

— Твоя нечисть, — бросила она, — убила Вири.

Фаран, не удостоив ее ответом, отвел в сторону ползучие растения, заслоняющие вход. Его глаза тут же привыкли к почти непроницаемому мраку внутри, и он увидел кучи земли, вывороченные плиты и глубокую траншею, вырытую в полу. Вот уже несколько недель, каждый день вплоть до этого вечера, его шпион докладывал ему о том, что делают здесь мятежники, поэтому увиденное не явилось для Фарана неожиданностью: он давно уже догадался, что они опять замышляют добраться до погребальной палаты Маризиана. Любопытно, куда шпион девался теперь: он был одним из доверенных лиц Голона, одним из бледных фанатиков, пришедших сюда из Суррении. Он, конечно, расплатился своей кровью, как и все живые в эту ночь.

Глядя на работу, проделанную мятежниками, Фаран мысленно благодарил их за то, что они избавили его от трудов по вскрытию гробницы, — ему бы очень не хотелось заниматься этим самому. Это место священно и для последователей Исса, и для последователей Ре, и нарушать его покой — большой грех. Фаран вернул зеленую завесу обратно и обернулся к Маллиане. Он давно уже перестал напускать на себя грозный вид ради устрашения: одних его иссохших черт было достаточно, чтобы вселять страх и в живых, и в мертвых.

— Я предупреждал вас, чтобы вы не отходили далеко. Твоя служанка лишилась разума от страха: только голубое кадило способно защитить вас.

— Ты забыл, сколько услуг я оказала тебе за последние семь лет, — не уступала Маллиана. — Разве я не присылала тебе каждый раз девушку?

— Сейчас девушки с нами нет — она сбежала из-за твоего недосмотра.

Фаран обратил свой взор к Жнецам Скорби и насчитал сорок восемь вместо пятидесяти, вышедших с ним из храма, По его знаку двое выступили вперед и схватили Маллиану, гнев которой сразу сменился ужасом.

— Руки прочь! — завопила она и тут же умолкла, ощутив их силу и поняв, как беспомощна против них. Жрецы оттащили ее в сторону.

Голон стоял рядом наготове — его кадило испускало голубовато-белый дым, придающий нереальный оттенок всей сцене. — Что тебе известно об этом месте? — спросил Фаран.

— Не больше, чем тебе, повелитель: эта гробница равно опасна и для Огня, и для Червя. — Голон подступил поближе и понизил голос. — На случай ловушек разумнее было бы послать вперед Братьев...

Фаран кивнул. Вампиры затаились в тени у входа — древнее суеверие, более могущественное, чем жажда крови, не давало им войти внутрь. Многие из них настолько истлели, что вряд ли могли принести большую пользу. Они пожирали глазами дрожащую Маллиану с алчностью бедняков, видящих горшок с золотом.

Братья! — сказал Фаран. Его голос все еще имел над ними власть, и они обернулись к нему. — Вы знаете, зачем я привел вас сюда. Там внизу есть кровь, которой достанет на всех вас. Ступайте же и пейте вволю, не трогайте только молодую девушку — она моя!

Вампиры с одобрительным ропотом повалили в гробницу. Фаран быстро разделил оставшихся Жнецов — половина должна была сопровождать его, половина — остаться на страже у входа. Нескольким из тех, кто шел с ним, он велел идти вперед, а сам с Голоном и Маллианой двинулся следом. Вампиры уже попрыгали в траншею, и Фаран со своим эскортом спешил их догнать. Живые мертвецы, попав в темный туннель, оказались в своей стихии.

Они толпой валили вперед, не обращая внимания на землю, сыпавшуюся с потолка. Солдаты брели следом, натыкаясь на стены и ругаясь. В отличие от вампиров они плохо видели в темноте. Живые мертвецы добрались до первого зала, опередив Фарана на несколько ярдов. Не замечая груды обугленных тел, они ринулись вперед. В это время из туннеля появился Голон, шедший сразу за передовыми Жнецами. Он открыл было рот, чтобы предостеречь Братьев, но опоздал.

В самой их гуще взорвался огненный шар. Шедшие впереди вспыхнули, как смоляные факелы, и задергались: в бешеной пляске. Пытаясь отскочить назад, они поджигали своих спутников. Многие, ослепленные ярким светом, бросались прямо в огонь, думая, что бегут от него. Масса обезумевших Братьев, в том числе и горящих, хлынула обратно к Голону и Фарану.

Голон заслонил собой своего господина, который еще за мгновение до взрыва почуял неладное и прикрыл руками глаза. Чувствуя жар несущихся на него пылающих тел, Фаран успел прижаться к стене. Голон оттолкнул одного из горящих вампиров, но другой рухнул прямо под ноги Фарану. Князь в ужасе воззрился на пламя, лижущее его ступни, но тут Голон ногой отбросил вампира прочь.

Все кончилось в один миг: дюжина тел догорала в разных углах зала, остальные вампиры бежали к выходу, прихватив с собой кое-кого из стражи. Когда Фаран привык к неожиданному свету, он увидел, что при нем осталось всего четырнадцать Жнецов, Голон и Маллиана.

Все они кашляли и отплевывались от черного маслянистого дыма, но Фарана дым мало беспокоил. Шум постепенно утих, и слышалось лишь потрескивание трупов, растекающихся в чадящие лужи.

Голон открыл кадило и задул его, хрипло пояснив:

— Теперь оно нам больше не понадобится. Фаран раздраженно заморгал глазами, перед которыми до сих пор стояло угасшее уже пламя.

— Можем мы теперь идти дальше? — спросил он, вглядываясь в зал.

— Несмотря на опасность? — Голон сделал пару шагов вперед, не доходя до места, где вспыхнул пожар. — Я могу попробовать заклясть Огонь, но вам всем нужно будет стать поближе ко мне.

Фаран думал, не вернуться ли назад, чтобы взять побольше людей, но теснота и тьма подземелья оказывали на солдат слишком дурное действие, и он, решив обойтись оставшимися, велел им:

— Подойдите к чародею. — Солдаты, не меньше Маллианы ошарашенные взрывом, все же подчинились и повели женщину к Голону, став рядом с ним тесным полукругом. Маг начал произносить заклинание, рисуя в воздухе древние знаки среди скачущих теней, отбрасываемых горящими телами. Воздух вокруг Голона начал дрожать и кривиться, послушный движениям его рук. Постепенно слабое свечение образовалось вокруг собравшихся, заключив их как бы в стеклянный пузырь. Стенки пузыря утолщались, становясь почти твердыми на, вид.

— Прикрой глаза, господин, — посоветовал маг Фарану. Тот так и сделал, перестав тереть их. Голон двинулся вперед в тесному кругу остальных. Как только они прошли несколько шагов, оранжевое пламя вновь с ревом вспыхнуло вокруг светящейся Сферы, но внутрь пузыря жар не проникал.

Мало-помалу они продвигались вперед. Один из Жнецов, завороженный красотой нежгущегося пламени, вытянул руку за пределы Сферы — и она тут же вспыхнула факелом, мгновенно обгорев до кости. Солдат отпрянул назад, вытолкнув при этом из круга своего соседа. Тот уставился на остальных из-за барьера, изумленно разинув рот, и пламя тут же с ревом охватило его с ног до головы, заглушив его вопль.

Голон продолжал идти вперед, а остальные сомкнулись вокруг него еще теснее. Огонь вдруг угас так же мгновенно, как и вспыхнул. Обожженный таращился на свою почерневшую руку, а огонь между тем уже перекинулся на его плащ, и волосы вспыхнули, как сухая солома. Солдат испустил душераздирающий вопль, но Голон даже не попытался помочь ему — тот скрючился на полу в клубах густого черного дыма, дернулся еще пару раз и затих. Его гибель послужила хорошей острасткой для остальных — они по первому же слову Голона отвернулись от жуткого зрелища, и двое солдат прошли сквозь арку, ведущую в глубину Гробницы.

* * *

Двойник втаскивал Джайала за собой на одну из последних ступеней пирамиды, когда первое пылающее тело скатилось к ним сверху, разбрасывая искры во все стороны. Двойник отпрянул, ослабив веревку, и Джайал рухнул прямо в терновый куст. Но Двойника сейчас мало заботила участь его второй половины — сверху катились еще два охваченных огнем тела, а следом неслись уцелевшие вампиры. Некоторые в паническом бегстве перелетали через помост и кубарем валились вниз, рассыпаясь на куски, как трухлявые поленья. Двойник следил за ними, уверенный, что этакого спуска никто не переживет, однако были и такие, что все еще приподнимались на четвереньки и уползали прочь наподобие недобитых тараканов. За вампирами последовали другие — вероятно, живые солдаты Фарана: эти сломя голову мчались по ступеням или съезжали по желобам, увлекая за собой град мелкого камня. В своем суматошном бегстве они даже не заметили Двойника с его отрядом.

Что-то случилось там, внутри, а стало быть, у Фарана поубавилось солдат, и он почти что сравнялся силами с Двойником. Если так, то надо поспешить, чтобы захватить князя в выгодный для себя момент. Двойник махнул своим людям, и они в считанные минуты добрались до входа.

Там еще осталось некоторое количество часовых — они оживленно переговаривались и заглядывали в темную гробницу, явно не зная, что делать: идти туда или оставаться там, где приказано. Люди Двойника напали на них с двух сторон, стреляя из арбалетов и бросая ножи, полдюжины Жнецов пало на месте, остальные схватились с разбойниками. Сталь зазвенела о сталь — Жнецы в своих масках-черепах бились отважно, но их окружили и приканчивали одного за другим. Вскоре бой утих, и настала тишина, прерываемая лишь стонами раненых.

Двойник сосчитал своих людей — он потерял всего лишь пятерых, что было хорошим итогом. Теперь шайка, на его взгляд, сравнялась численностью с отрядом Фарана.

Он отвел завесу плюща — внутри было тихо, и прорытая в полу траншея сразу бросилась ему в глаза. Казарис подошел к нему, таща за собой Джайала. Тот весь исцарапался от падения в терновый куст, и над одним глазом нависла багровая опухоль. Двойник пришел в расстройство, словно ему поцарапали или поломали какую-то ценную мебель. Но это чувство быстро прошло — у Джайала все отличным образом заживет до того времени, когда они разыщут отца, а с ним, по воле тьмы, и Жезл, который вернет Двойнику тело, временно занимаемое этим узурпатором.

Двойник мотнул головой, и к нему подошли двое — один с тяжелым арбалетом на ремне. Меткий выстрел из этого оружия мог отбросить человека на десять футов назад, а следовательно, и вампира обезвредить, хотя бы на время. Арбалетчика сопровождал один из самых молодых членов шайки, зеленый юнец, трясущийся от страха и волнения. Двойник нахмурился: трусам тут не место, и надо поскорее избавиться от этого сопляка — вампирам его бросить, что ли? Разбойники двинулись к траншее.

В туннеле стеной стоял черный удушливый дым. Бандиты принялись кашлять, плеваться, а то и падать во тьме — если впереди ждала засада, весь этот шум наверняка должен был ее насторожить.

Но засады впереди не оказалось. В зале, открывшемся перед ними, не было ничего, кроме все еще дымящихся тел вампиров.

— Фаран?! — недоуменно воскликнул Двойник. Пара разбойников сунулась было вперед, но Казарис предостерегающе крикнул, и они застыли на месте.

Ничего не ответив на вопросительный взгляд Двойника, Казарис просто поднял камушек и кинул его на середину зала. Там тотчас же вспыхнуло пламя. Еще шаг и идущие впереди разбойники сгорели бы заживо.

— Ключ следует искать в твоей книге, хозяин, — сказал Казарис.

Двойник выругался, недовольный дерзостью своего подручного и тем, что позволил ему заглянуть в книгу, — теперь Казарис, набравшись излишних знаний, начнет еще, чего доброго, оспаривать власть вожака.

Двойник извлек потрепанный томик, взятый из кабинета Иллгилла, и стал перелистывать его в поисках нужного места. Как он и подозревал, Казарис запомнил на память все, что там говорилось.

— "В первом зале ждет тебя первое испытание — испытание огнем, — прочел Двойник. — Не входи, не начертав знака Огня на теле своем, иначе демон Огня, живущий там, уничтожит тебя". — Двойник поднял глаза от книги, ожидая найти надменное выражение на желтой образине молодого мага, но ничего такого не обнаружил. А жаль: Двойник с удовольствием сбил бы с Казариса спесь. — Так это демон вызывает огонь?

— Да — смотри! — Чародей выбросил вперед руки, точно забрасывая в море невод, и в воздухе перед ним действительно явилась сеть.

Огонь снова вспыхнул, но колдовская сеть прошла сквозь него невредимо, ударилась о дальнюю стену — и на карнизе над дверью показалось сидящее на корточках существо. В нем было не меньше десяти футов росту, а из оскаленной клыкастой пасти вырывались языки пламени. Телом оно напоминало дракона, но лицо было совсем как у человека.

Люди Двойника в ужасе попятились. Но Казариса не смутило это адское видение — он взмахнул своей сетью и набросил ее на демона, туго опутав его. Нечеловеческий рев прокатился по залу, и чудовище забилось в неводе. Но Казарис держал крепко — и чем туже сжимал он сеть, тем слабее трепыхался демон, точно рыба, которую тянут из воды, и наконец совсем затих. Тогда Казарис стал выбирать сеть, сворачивая ее в шар, — сначала величиной с тыкву, потом с комок пряжи, потом с мраморный шарик. Наконец на ладони у чародея остался совсем крохотный комочек, лопнувший со слабым хлопком.

— Теперь можем идти смело, — сказала Казарис. Все стояли, разинув рты.

— А как же насчет знаков Огня? — спросил Двойник, тыча пальцем в книгу.

— Нам не обязательно следовать указаниям Иллгилла, — вскинул бровь Казарис и шагнул вперед. Огненной вспышки не последовало, и остальные с опаской двинулись за ним, оглядывая сумрачный зал: нет ли где засады?

Двойник остановился у сожженных тел, уже превратившихся в пузырящиеся смрадные лужи. Опознать сгоревших было невозможно: вряд ли завоеватель Тралла способен погибнуть столь бесславно. Потом на глаза Двойнику попалась обгоревшая лакированная маска — вроде той, которую носил тот жрец. Жрец и Таласса наверняка тоже прошли здесь: все указывало на это. Но опять-таки невозможно было определить, — та это маска или не та. Двое самых ненавистных Двойнику людей скорее всего остались невредимы. Пусть так — он и не думал, что обойдется без боя. И у него есть два громадных преимущества: книга и Казарис.

Казарис. Двойник раздраженно поморщился. Без колдуна они наверняка бы погибли. Двойник уже видел, что его преисполненная ужасом шайка питает к Казарису больше уважения, чем к нему. В прошлом, во время самых дерзких набегов, которыми он командовал, ни один из этих отпетых головорезов не осмеливался ослушаться его. Теперь дело иное: не успели они пройти по городу, как разбойники стали видеть своего спасителя не в нем, а в Казарисе. Это надо поломать — да побыстрее. Нельзя позволить своей правой руке взять над собой верх.

Двойник еще разделается с ним — но после. Пока что книга и Казарис дают ему перевес, какого нет ни у Фарана, ни у того урода — жреца. Только раскрыв тайну гробницы и отомстив обоим, сведет он счеты с Казарисом. Впереди загадка Маризиана — загадка, только единожды разрешенная в памяти живых, а теперь ожидающая его. Он найдет Сферу и отыщет на ней, где находится Жезл.

Двойник махнул своим людям, и они начали сходить в глубину.

### ГЛАВА 35. МАРИЗИАНОВ ЛАБИРИНТ

Уртред и его спутники спускались, к сердцу пирамиды не менее получаса по сырой лестнице, крутыми витками уходящей вниз. Уртреду казалось, что они теперь уже ниже Города Мертвых.

Ступени были широкие и сравнительно низкие, а по косым стенам тянулись фрески, замеченные Уртредом еще в самом начале пути вниз. Там живопись была сильно повреждена сыростью, но здесь находилась в лучшем, состоянии. Заметны стали золотые надписи над картинами — в верхней части лестницы они совсем осыпались. Золото приятно поблескивало при свете факелов. Уртреду хотелось остановиться и рассмотреть эти надписи поближе, но тут Сереш вскинул руку: ступени внезапно кончились, и путники вышли на ровную площадку, от которой отходило несколько коридоров.

— Погребальная палата должна быть где-то близко, — понизив голос, сказала Аланда.

— И пора бы — не то мы дойдем до самого центра земли, — ответил Сереш. Уртред тем временем изучал золотые буквы над фресками.

— Это Язык Огня, — сказала из-за его плеча Таласса, подошедшая так близко, что Уртред ощутил на затылке ее легкое дыхание.

— Да, — пробормотал он, уставясь на фреску. Она знала древний язык! Это, впрочем, не столь уж удивительно — она могла выучиться ему от Аланды еще в детстве. Но Язык Огня был известен очень немногим, и это опять-таки выделяло Талассу из общего ряда. Уртред сосредоточил свое внимание на поблекшей росписи — фрески делились на множество огромных картин, последняя из которых представляла Маризиана в виде сурового старца. На сотне предыдущих картин, как заметил Уртред, изображалась жизнь Маризиана, начиная от его прибытия к утесам Тралла: возведение города, где великаны таскали глыбы тесаного камня, а гномы врывались глубоко под землю, созидая дворцы и храмы; ниже Маризиан вручал обе священные книги первым жрецам Ре и Исса. Там он был изображен еще сравнительно молодым человеком, но на этой последней фреске предстал белым как лунь и дряхлым. Маризиан состарился, как и все смертные, только вместо десятилетий у него на это ушли века.

Кроме возраста Маризиана, на фресках менялся и цвет солнца. В ранних сценах оно светило на лазурном небе ярко, будто яичный желток, а в более поздних, как и во внешнем мире, меркло и блекло; поля сохли и бурели. Ветви деревьев никли, плоды увядали на них, и все было исполнено глубокой грусти. Уртред дивился этому: ведь люди начали замечать, что солнце угасает, лишь пятьсот лет назад, а не в то время, когда писались эти картины. Неужто Маризиан знал, какая участь постигнет мир после его кончины, и предсказал это на фресках своей гробницы.

На последней картине старец сидел у окна где-то городе, быть может, в разрушенной ныне цитадели: оттуда открывался вид на болотистую равнину и зубчатую гряду Огненных Гор, показанных в неумелой перспективе. Однако Маризиан смотрел не на этот вид, а в зеркальце, которое держал в руке, и это зеркальце, повернутое к зрителю, не отражало его черт и было совершенно пустым.

Уртред подошел поближе. В зеркале что-то шевелилось! Оно было не нарисованным, а настоящим. В поблекшей за много веков амальгаме отражались он и Таласса: красавица и демон.

— Что это значит? — прошептала Таласса.

Уртред прищурился, стараясь разобрать в полумраке надпись над картиной, и начал читать вслух, без труда переводя с древнего языка:


Солнце старится в небе,

Как старюсь и я в моей башне.

Ищу в зеркалах я правды -

Нахожу лишь ложь и тщеславье.

Я украл самого себя,

И не будет мне исцеленья.

Ты, искатель, сюда пришедший,

Был испытан огнем и камнем -

Так пройди испытанье правдой.

Ибо правда одна вернет нам

Былую пропавшую правду.


— Не очень-то вразумительно, — фыркнул Сереш.

— Так и задумано, — сказала Аланда, устремляясь по коридору с фонарем.

— Тут сказано о третьем испытании, — заметила Таласса.

Фуртал, до сих пор молчавший, задумчиво произнес:

— Мы уже разгадали пару загадок, а теперь нам предстоит самая трудная.

— В чем же она? — спросил Уртред. Глаза старого лютниста странно белели в мерцающем свете факелов.

— Говорят, что солнце начало угасать, когда Маризиан пришел к нам с севера.

— Да, так говорят, но это стали замечать лишь пятьсот лет назад, в то время как император затворился от света в Валеде. Однако на фресках мир уже предстает умирающим, а они были написаны тысячи лет назад — как это объяснить?

— Маризиан принес в наши края Жизнь и Смерть: Ре и Исса. Прежде, в Золотой Век, они были нераздельны. Маризиан разделил человека с природой, и они стали врагами. А вслед за этим брат восстал на брата, сын на отца, и весь мир раскололся на два враждующих лагеря.

— Если все так и совершилось, то лишь по вине жрецов Исса. — Кровь бросилась Уртреду в лицо: Маризиан был великим законоучителем, и никто не смеет осуждать его поступки.

— То, что я говорю, правда — не к этому ли призывает нас сам Маризиан? — мягко ответил Фуртал.

— Но это ересь! Маризиан дал нам Книгу Света!

— И Книгу Червя.

Уртред, еще пуще разгневавшись, сжал кулаки так, что заскрипели железные суставы перчаток. Но что возьмешь с Фуртала — он стар, слаб и слишком долго пробыл в доме греха, где утратил всякое понятие о морали.

— Пойдем-ка лучше дальше, — сказал Сереш, с тревогой оглядываясь на темную лестницу. Аланда окликнула их из коридора, заставив вздрогнуть, — все забыли, что она ушла вперед.

— Что там такое?! — крикнул в ответ Сереш.

— Нечто очень странное.

Все поспешили к Аланде, забыв о своем споре. По пути они миновали несколько боковых коридоров, откуда доносился унылый стук капели о камень. Со свода черного гранитного туннеля, по которому они шли, тоже мерно капала вода. Впереди показались четыре колонны, подпирающие потолок, и коридор влился в огромный зал, занимавший, казалось, все основание пирамиды.

Все его пространство было населено игрой света и тени — так ветер гонит волны по полю злаков. Свет шел из пола, который светился жемчужной белизной, словно под ним было заключено ослепительно яркое солнце. А у колонн, обозначающих вход, плясали в воздухе бесчисленные световые зайчики, создавая мерцающую завесу между пришельцами и залом.

Уртред и его спутники остановились у колонн — воздушные огоньки напоминали им об алтаре Светоносца.

— Это духи, — прошептала Аланда. — Хранители гробницы.

— На вид они не опаснее светлячков, — заметил Сереш и хотел уже шагнуть вперед, но Аланда не пустила его, прошипев:

— Осторожность прежде всего. Сереш вырвался от нее, раздраженно оправляя плащ. Чем больше Уртред вглядывался в бегущие светотени за мерцающим занавесом, тем яснее виделись ему там стены и коридоры, образующие подобие лабиринта. Но здесь ли должно произойти то, о чем говорила стенная надпись, — испытание правдой?

— Маризиан схоронил здесь свои секреты, — сказала Аланда, — и не желал, чтобы они были доступны всем и каждому. Червь и Темные Времена похитили отсюда Зуб Дракона, Талос ушел по собственной воле, Иллгилл взял себе Жезл — вот все, что известно нам об этом месте. Заклинаю вас всех соблюдать осторожность: один неверный шаг может привести к гибели.

— Как же нам тогда двигаться дальше? — спросил Уртред.

— Думаю, ты был прав, жрец: ответ на это содержится в той последней надписи.

— Там говорится об испытании огнем, испытании камнем и испытании правдой, — вспомнила Таласса, — но что это за испытание правдой?

Аланда задумалась.

— Маризиан должен был понимать, что когда-нибудь сюда явятся дурные люди, грабители — они не станут читать надписи на стенах, стремясь лишь к золоту и прочим сокровищам. Очевидно, для того чтобы пройти в погребальную палату, нужно подвергнуться некоему испытанию. Грабители солгут, но тот, кто пришел сюда с благой целью, скажет правду. Одному из нас придется пройти это испытание, пока Фаран не нагнал нас!

И Уртред неожиданно для себя — то ли желая блеснуть перед Талассой, то ли сознавая, что это его долг, — сказал:

— Первым пойду я!

— Ты, жрец? — улыбнулась Аланда. — Но ты только сегодня пришел в город. Следовало бы пойти кому-то из нас — ведь мы годами вынашивали этот замысел.

— Ты сама сказала, что мой брат вызвал меня сюда с особой целью, и он велел мне назваться Герольдом, предтечей Светоносца. Если это так — мой долг идти первым, кем бы ни был Светоносец, — сказал Уртред, стараясь не встретиться взглядом с Талассой.

— Так будь же правдив в сердце своем, жрец, — произнесла, соглашаясь с ним, Аланда.

— Ты пойдешь один?! — недоверчиво воскликнул Сереш.

— Так будет лучше, — твердо ответил Уртред, сам удивляясь своему спокойствию.

— Я пойду с тобой! — выступила вперед Таласса. Щеки ее пылали, грудь бурно вздымалась, но решимостью она, казалось, не уступала Уртреду.

— Это еще что за новости?! — вскричал Сереш. — Я еще понимаю, почему идет жрец, но от тебя-то какой прок, Таласса?

— Я знаю, что должна пойти, вот и все — ты же видел, что было в алтаре. — Таласса повернулась к Аланде. — Скажи им.

Аланда медленно кивнула, не сводя с Талассы глаз.

— Она права — она должна идти вместе с жрецом.

— А как же мы, остальные? — смирившись, видимо, с этим, спросил Сереш. — Фаран, вероятно, уже близко.

— Там много боковых коридоров, — кивнула назад Аланда. — Спрячемся в одном из них и подождем, что будет. Может быть, где-то там есть ход, который выведет нас на болото.

— Но Гадиэль и Рат будут ждать нас... — заметил Уртред и тут же понял, что сказал это напрасно, что оба они погибли, пытаясь задержать погоню, и остальные никогда больше не увидят их, каким бы путем ни вышли из гробницы.

После краткого молчания Аланда спросила его и Талассу:

— Ну что, готовы?

Таласса обернулась лицом к Уртреду. Ее серые глаза лучились светом, не угасавшим в них со времени видения у алтаря. И Уртред, встретившись с ней взглядом, вновь, как и после преодоления огненной стены, ощутил на лице легкий зуд — словно и лицо его, и душа заживали, готовясь оставить кокон прошлого и возродиться к новой жизни.

— Я готова, — сказала она. Уртред, не раздумывая, протянул ей руку, и Таласса, тоже без колебаний, приняла ее. Мягкое пожатие вновь пронзило его током сквозь тонкую кожу перчатки. Таласса шагнула в зал. Воздушные духи заметались и кинулись к ней, окружив ее мерцающим, пляшущим ореолом, — и Таласса исчезла на глазах Уртреда, который так и остался стоять с протянутой рукой.


Уртред шагнул за ней и скорее почувствовал, чем увидел, быстрые вспышки света — это духи сомкнулись вокруг него. Он оглянулся, но Аланда и Фуртал исчезли вдали с пугающей быстротой, словно огромная волна уносила его от берега в море. Он открыл рот, но не сумел издать ни звука, и стремительность полета лишила его чувств.

Очнувшись, он оказался все в том же огромном зале, где чередовались свет и тень. Он слышал, что на севере, где никогда не заходит солнце, вечером на небе играют такие же огни — полотна света, переливающиеся всеми мыслимыми красками. Но здесь присутствовали только три цвета — черный, белый и серый, и последний был сильнее всех. Уртред не мог судить, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял сознание — то ли несколько мгновений, то ли несколько лет. Духи исчезли, а с ними и Таласса. Но издали, по одному из коридоров, сотканных из света и тьмы, к нему близилась какая-то фигура. Белый свет бил из ее глазниц, как и у призрака Манихея, и Уртред узнал старца, которого видел на последней фреске у подножия лестницы. Уртред заслонил перчатками глазные прорези маски — бело-голубой свет слепил его.

Призрак, подобный Манихею, выходец из Хеля! Но теперь перед ним не благодетельный дух учителя, а призрак чуждый, неизвестно зачем пришедший: то ли помочь Уртреду, то ли разорвать его в клочья.

И вдруг видение исчезло столь же внезапно, как и явилось. Уртред огляделся вокруг. Не видя больше призрака, он чувствовал его присутствие. Впереди лежал лабиринт, выстроенный из света и тени, Уртред направился туда, где ему виделся коридор, но наткнулся на преграду, прочную, как каменная стена.

— Кто ты? — эхом прокатился в голове исполинский голос.

Как быть: солгать, быть может, и попытаться проникнуть в гробницу хитростью? Назваться Маризианом или Иллгиллом? Но Уртред помнил слова Аланды: только правда может спасти его.

— Я Уртред Равенспур, — произнес он. Световой узор переместился, и Уртред почувствовал, что идет по одному из коридоров, не двигая при этом ногами. Вдали в другом конце необъятного зала, показалось сияние.

— Зачем ты пришел сюда? — вопросил тот же голос.

— Я ищу правды. — И снова Уртред поплыл над полом, словно подхваченный волной, а сияние стало ярче.

— Какой правды ты ищешь?

— Той, что похоронена вместе с Маризианом.

— Что это за правда? — Голос не изменился, но Уртред почувствовал, что это главный вопрос — вопрос жизни и смерти. Уртред вспомнил еретические речи Фуртала и выпалил, не успев обдумать ответ:

— Правда об угасании солнца.

— Отчего ты пришел теперь, а не вчера и не завтра? Уртред вспомнил то, что видел в алтаре, и слова Аланды. Неужто она права? Сейчас он это узнает.

— Я... Герольд, — нерешительно выговорил Уртред. Новая волна — и он стремительно полетел по коридору, между светящихся стен.

— Готов ли ты служить Светоносцу?

На этот раз Уртреда обуяло сомнение. Вправду ли Таласса — Светоносица? Его полет, словно в ответ на эти мысли, сразу замедлился, и Уртред снова наткнулся будто бы на стену — глаза его чуть не вылетели из орбит, а члены налились свинцом.

— Готов ли ты служить? — повторил голос, ставший чуть слабее.

Ужас оледенил Уртреда. Конечно же, он послужит Талассе.

— Да, — шепотом ответил он и снова устремился вперед, со страшной скоростью поворачивая из одного светового коридора в другой. Внезапно полет прекратился, и ноги Уртреда вновь коснулись земли.

Он стоял перед огромной аркой, за которой сиял тот же золотой свет, что озарял алтарь Светоносца. На этот раз свет шел от тысячи свечей, горевших по обе стороны длинного сводчатого нефа, — но не так, как горят земные свечи. В дальнем конце нефа виднелась огромная вращающаяся Сфера футов двадцати диаметром, висевшая прямо в воздухе. Она переливалась множеством цветов: зеленым, красным, белым и черным, медленно сменяющими друг друга. Рядом с ней высилась глыба из черного базальта — усыпальница Маризиана. Там, где стоял Уртред, было сумрачно, но он разглядел перед собой Талассу, и в руке у нее горела взятая из котомки свечка. Она вглядывалась в него, точно старалась различить, кто это явился из сияющих коридоров. Уртред шагнул к ней и увидел, что она его узнала.

— Все хорошо? — спросил он.

Она кивнула, хотя он видел, что она дрожит.

— Ты тоже видел призрак и слышал голос?

— Да. — Уртред махнул рукой, вспомнив, как чуть было не потерпел неудачу. — Я не знал, что отвечать, но слова пришли ко мне сами. — И Уртред пристыжено повесил голову. — Я сказал, что пришел узнать, отчего угасает солнце.

— Как говорил Фуртал?

— Да, именно так.

— Я тоже. — Таласса, в свою очередь, заколебалась. — Уртред... — сказала она и умолкла, точно не находя слов. Она впервые назвала его по имени.

— Что?

— Ты веришь, что я — Светоносица?

— Да, — просто сказал он.

— Но еще недавно ты...

— Теперь уж не важно, кем ты недавно была. Мы все переменились.

Они постояли молча в волнах света, и странный покой снизошел на них — как будто их судьба определилась и ничто уже не могло ее изменить. Наконец Таласса сказала.

— Призрак сказал мне кое-что...

— Что же?

— О прошлом и о будущем — и о северном городе откуда он пришел, о городе, закованном во льды...

— Имя этого города — Искьярд?

— Да — и я должна отправиться туда, Уртред.

— Значит, и я с тобой.

Она улыбнулась, а он потупил глаза, обуреваемый смешанными чувствами. Таласса пробудила в нем то, чего он еще не ведал: желание нечистое, в котором он теперь раскаивался, и чистое, которое, он знал, не умрет никогда. Даже ее ноги в изодранных и запачканных атласных туфельках казались ему до боли совершенными. Но ведь она не только женщина из плоти и крови — она легендарное существо, о котором написано в Книге Света. Как же совместить эти две ипостаси? Он поднял глаза. У него теперь, должно быть, странное лицо, но она-то видит только эту жуткую, уродливую маску, которую ему суждено носить вечно. Сердце Уртреда точно зажали в железные тиски. Зачем Манихей обрек его носить эту личину? Быть может, учитель хотел ввести Уртреда в мир, где каждый встречный будет знать заранее, что скрывается под маской? А быть может, все обстоит так, как сказал Манихей: люди, привыкнув к маске, когда-нибудь примут и подлинное лицо Уртреда. Жрец угрюмо спросил себя, поможет ли эта уловка в его отношениях с Талассой. Сейчас она, конечно, считает, что эта маска предназначена для устрашения, — вот и хорошо, пусть и дальше думает так.

Он знал, что внезапное пробуждение чувств может погубить его. Еще месяц назад он не желал ничего иного, кроме уединения форгхольмской башни, а теперь, оказавшись в мире людей, где нужно брать и давать взамен, он то и дело себя выдает и чувствует себя голым, на которого смотрят со всех сторон. Неужто нельзя утаить от мира хоть что-то заветное, что-то святое?

Нет, нельзя... А раз его сердце раскрыто, точно сундук, где всякий может рыться, то кто он? Урод, всем на потеху лезущий в мир, от которого навсегда отлучен.

Однако эта мысль вызвала в Уртреде прилив отваги. Пусть будет так — он всем рискнет: насмешки и позор для него ничто. Он выбрал дорогу и не сойдет с нее.

Его кожа все еще горела после испытания огнем: он чувствовал себя всесильным, как в тот раз, когда мальчиком в Форгхольме вызвал из воздуха огненного дракона. Бог по-прежнему с ним — и ближе, чем когда-либо после Ожога. Открытость миру пока что не принесла Уртреду вреда.

Он снова встретился глазами с Талассой, которая все так же улыбалась ему.

— Пойдем, — сказал он, подав ей руку, и его сердце снова затрепетало, когда она дала ему свою. Рука об руку они двинулись по освещенному свечами проходу к Сфере и саркофагу.

### ГЛАВА 36. МАГИЯ ЛУНЫ И МОГИЛЫ

Сереш точно прирос к месту, где стоял. Только что Таласса и Уртред были здесь — и вот их нет. Но где же они? Завеса светящихся духов была прозрачна, и он ясно видел за ней запутанные коридоры света и тьмы. По залу бежали волны, точно свет, идущий из пола и с потолка, отражался в воде, но жрец и девушка исчезли бесследно.

Еще неделю назад в заговоре против Фарана участвовало около ста человек, но целая череда провалов резко сократила их число. Рандела и остальных, преданных Варашем, схватили в храме два дня назад; Зараман со своим отрядом превратился в груду обгорелых костей; Гадиэль и Рат сгинули тоже; отец Сереша неизбежно станет жертвой вампиров, а за жреца в маске и Талассу остается только молиться, где бы они ни были. Сам Сереш, Аланда и Фуртал — вот и все уцелевшие.

Судьба отца угнетала Сереша больше всего. Сын представлял себе, как старый граф сидит в своем кабинете и ждет конца. Кто доберется до старика первым: вампиры или обыскивающие город жрецы? Чувство обреченности давило Сереша с тех самых пор, как в их дом пришел жрец в маске, столь же зловещей, как и он сам. После этого несчастья посыпались одно за другим, и Сереш совсем пал духом, теперь их осталось только трое, и Фаран идет за ними по пятам.

Сереш тяжко вздохнул и тем отвлек Аланду от столь же молчаливого созерцания лабиринта.

— Надо вернуться обратно и ждать там, — сказала она.

Сереш кивнул. Силы у них просто смехотворные: двое стариков да он, до сих пор даже не извлекший меча из ножен, — а погоня близка. Сереш вытащил из-за спины тяжелый двуручный клинок.

В коридоре, по которому они пришли, в любой миг могли появиться вампиры. Во время их головоломного путешествия по гробнице Сереш ни разу по-настоящему не задумался над тем, на каком расстоянии от них может быть погоня, но теперь у него по спине прошел мороз. Некоторые люди, вроде Уртреда, чувствуют присутствие вампиров, как те чувствуют запах живой крови. Нет ли их где-то поблизости? Сколько из них могло выжить после испытания огнем? Все существо Сереша восставало против возращения назад, побуждая его последовать за жрецом и Талассой в глубины таинственного лабиринта. Но Сереш знал, что в лабиринте его ждет верная смерть, — как и позади, быть может.

Он набрал в грудь воздуха, чтобы успокоиться, и повел Аланду с Фурталом назад по гранитному коридору.

Тихие глубины туннеля при слабом свете лабиринта и фонаря Аланды казались пустыми, как и несколько мгновении назад. От главного коридора вправо и влево отходило семь боковых — все они имели футов двадцать ширину и в высоту, да и располагались, будто бы намеренно, через двадцатифутовые промежутки. Сереш заглянул в первый с правой стороны. Аланда светила ему. Через десять футов коридор упирался в каменную дверь. Сереш оглянулся на Аланду.

— Попробуй следующий, — шепнула она.

Сереш двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише. Безмолвие давило его. Хотя коридор был пуст, во тьме таилась угроза. При переливчатых отблесках лабиринта и дрожащем свете фонаря казалось, будто стены шевелятся.

У входа в следующий туннель Сереш остановился и прислушался: ничего, только вода долбит камень, капая с потолка. Они прошли здесь всего пять минут назад, и все же Сереш чувствовал: что-то изменилось. Что же? Этого он не мог понять, несмотря на обострившиеся чувства. Все как будто было по-прежнему. Сереш покрепче стиснул рукоять меча и с клинком на плече встал перед входом в туннель.

Там было пусто, и через десять футов коридор заслонила янтарная глыба. В ней при свете фонаря Сереш разглядел чей-то громадный скелет, подобного которому еще не видывал: остов насчитывал футов двадцать в высоту, а между тем принадлежал человекоподобному существу. Быть может, один их гигантов, построивших город, погребен здесь вместе со своим господином? И все боковые туннели ведут к таким вот малым гробницам? Ну что ж, мертвых по крайней мере можно не опасаться.

Сереш с облегчением вздохнул, обернувшись к Аланде и Фурталу, и только тут понял, что изменилось в коридоре.

Запах.

Теперь здесь пахло плесенью.

Фаран! Сереш круто повернулся на месте. Из дальних боковых ходов, шурша плащами, вылезали Жнецы в масках-черепах. Ближнего Сереш мог бы достать четырехфутовым мечом. Он сосчитал: Жнецов было двенадцать, а за ними маячили три фигуры — высокий Фаран в кожаных доспехах, лысый человек, в котором Сереш признал колдуна Голона, третьей была Маллиана, которую крепко держал Голон. Сереш почти не удивился, увидев ее здесь, — это лишь усилило его чувство обреченности, неотвратимости рока. Их неудачи начались в храме Сутис — и лишь справедливо, что верховная жрица храма пришла сюда замкнуть горестный круг.

Меч отягощал руки мертвым грузом. Прежде Серешу уже приходилось вступать в неравные схватки, откуда он чудом или милостью Ре, убив двух, а то и трех противников, выходил живым. Но ему никогда еще не случалось сражаться против четырнадцати человек.

Неизбежность смерти поразила его — дыхание на миг пресеклось, и самое сердце, казалось, остановилось. Но в следующее мгновение чувства вернулись к нему во всей полноте: не время было обмирать.

Фаран, сделав солдатам знак отойти в сторону, выступил вперед. Значит, предстоит поединок; шансы Сереша возросли, но не столь уж намного. Фаран возвышался над ним, и его глаза, блестевшие при свете фонаря, втягивали Сереша в свои колдовские глубины. Фаран подходил все ближе, поскрипывая кожаными латами, и вдруг неуловимым движением обнажил меч, сверкнув пурпурными аметистами на рукоятке. В другой руке Фаран держал маленький медный щит с выдавленным на нем черепом. Голос князя, сухой как песок, нарушил тишину

— Ты еще можешь спастись. — Его тон, вопреки словам, не давал никакой надежды. — Только сложи оружие и скажи нам, где твои друзья.

Сереш, помимо воли, продолжал смотреть в глаза Фарану — и они затягивали его, как два темных омута. Сдаться на милость врага казалось наилучшим исходом

Это чары! Он опять забыл о власти, которой наделены живые мертвецы. Сереш с усилием отвел глаза и взмахнул своим мечом. Фаран без труда ушел от удара и прыгнул вперед, вскинув щит и под его прикрытием целя острием Серешу в грудь. И меч вошел бы в тело, если бы Сереш после своего размаха не отклонился вбок. Клинок Фарана, пронзив его плащ, прошел между рукой и туловищем, оцарапав кожу. Сереш снова размахнулся, но его равновесие было нарушено, а Фаран подступил слишком близко, и эфес грохнул об оскаленный череп на щите князя.

Противники сцепились, не имея возможности пустить в ход мечи. Сереш был высок ростом, но Фаран еще выше, и его дыхание, пахнущее засохшей кровью, словно полы скотобойни, било прямо в Сереша. Тот мотал головой из стороны в сторону, стараясь избежать завораживающих глаз вампира. Фаран отшвырнул его к стене — в голове вспыхнула боль, и из глаз посыпались искры. Сереш рванулся обратно, но Фаран припер его к стене мечом, и омытые слюной, ненатурально острые зубы вампира уже тянулись к открытой шее побежденного...

Но внезапно яркий свет хлынул в лицо Фарану, и тот лишь скользнул зубами по шее Сереша, вырвав клок плаща у ворота. Аланда вышла вперед с открытым фонарем, светя прямо на Фарана. Вампир попятился, крепко зажмурив глаза. Сереш толкнул его еще дальше, отбив от себя его меч. Фаран зашатался, стараясь удержать равновесие, и приготовился отразить ожидаемый удар спереди, но Сереш уже оттолкнулся от стены и ушел вбок. Ослепший Фаран на долю мгновения оказался беззащитен.

Меч Сереша взвился и устремился вниз, предвещая смерть. Сереш испытал безумный восторг, видя, как бритвенно-острый клинок летит, чтобы обрушиться на голову Фарана. Достойное отмщение за семь лет унижений!

Это было последнее, что Сереш почувствовал в жизни. За миг перед тем, как меч достиг цели, колдун сделал знак рукой, и что-то мокрое и липкое шлепнулось на голову Серешу. Извивающиеся щупальца закрыли лицо. Сереш успел еще увидеть — глазами, не разумом — три зазубренных шипа, вышедших из нутра этой твари, прежде чем они вонзились ему в рот и в глаза, поразив мозг. Сереш умер, не успев этого осознать, а меч пролетел по воздуху над головой Фарана и ударился о стену. Тело Сереша с головой, облепленной мерзкой тварью, еще немного постояло шатаясь и с грохотом рухнуло на пол. Настала тишина, нарушаемая лишь глухим шипением, — это чудовище высасывало кровь и мозг из трупа, раздуваясь на глазах.


Свет фонаря заколебался — Аланда опустила руку, уставясь на мертвого Сереша. Тело содрогнулось в последний раз и затихло. Аланда едва заметила, как Голон вышел вперед и вырвал у нее фонарь, плотно закрыв его створки и погрузив всю сцену в полумрак.

Лишь через несколько мгновений Аланда почувствовала, как Фуртал отчаянно дергает ее за рукав: старик слышал шум битвы, внезапно сменившийся глубокой тишиной, и эта тишина, не прерываемая ни воплем, ни победным возгласом, ужасала его.

— Что случилось, госпожа? — спрашивал он, но вскоре и сам ощутил присутствие чужих, сомкнувшихся вокруг тесным кольцом, и стал беспомощно озираться, словно его слепые глаза могли высмотреть какую-то лазейку.

— Итак, вас осталось только двое, — сказал Фаран, возвращая меч в ножны. — А где же остальные? — Он посмотрел в сторону лабиринта, размахнулся и ударил Аланду по щеке шипованной перчаткой, оставив глубокие вмятины на морщинистой коже.

Аланда, ахнув и схватившись за щеку, отлетела к стене. Фуртал бросился на Фарана, но тот сбил его с ног, и старик растянулся на полу, а его лютня издала жалобный звон. Фуртал застыл рядом с Серешем, недвижимый, как и тот.

Фаран испустил сухой скрежет, означавший у него смех.

— Кто эти убогие? — не оборачиваясь, спросил он у Маллианы, которая стояла у него за плечом, неотрывно глядя на труп. Она с трудом оторвалась от этого зрелища и заморгала, словно очнувшись от глубокого сна.

— Старуха, — служанка Талассы, а слепой — храмовый музыкант.

— Значит, Таласса и жрец в маске должны быть где-то поблизости, — сказал Фаран, поднимая Аланду на ноги и глядя ей в глаза. — Они в том зале, не так ли? — Аланда не отвечала, и в ее голубых глазах был вызов, хотя по щеке струилась кровь. Фаран с недовольством убедился, что на нее его взгляд не действует так, как на Сереша, и отпустил.

— Ты выдерживаешь мой взгляд, ведьма, но скоро ты заплатишь Братьям своей кровью. Тебе недолго осталось жить! Присмотрите за этими двумя и за жрицей, — приказал он четверым своим людям и, не оглядываясь больше назад, двинулся к мерцающим огням лабиринта.

Жнецы подтащили Маллиану к Аланде и Фурталу, который все так же недвижимо лежал па полу. Верховная жрица смерила старую женщину злобным взглядом, но ничего не сказала: теперь, когда они обе были в смертельной опасности, о мести не могло идти и речи. Маллиана ограничилась тем, что плюнула Аланде в лицо, и ее слюна смешалась с кровью, текущей из раны.

— Надеюсь, ты умрешь лютой смертью, — прошипела при этом жрица, — такой же, как твой дружок!

Аланда точно онемела. Она не раз уже видела смерть — и в действительности, и в своих видениях. Но каждый раз внезапность, с какой обрывалась чья-то жизнь, поражала ее. Вот и теперь она не ведала, что смерть Сереша так близка, хотя он почему-то никогда не появлялся в ее видениях, касающихся будущего. Что проку в ее провидческом даре, если она не в состоянии защитить своих друзей? Сереш, Зараман, Гадиэль, Рат и многие другие — все они погибли.

Только бы Таласса уцелела, безмолвно молилась Аланда.


Голон вглядывался в перебегающие узоры лабиринта, и его лицо, мрачное и без того, приобретало все более кислое выражение. Изучение длилось несколько минут, но оставило чародея неудовлетворенным.

— Я знаю, пройти можно, — сказал он. — Ведь ваяли же Братья оттуда меч много веков назад.

— Как же им это удалось? — нетерпеливо спросил Фаран.

— Исс был сильнее тогда — после это тайное знание затерялось в череде времен.

Фаран выругался — это было ему известно и без Голона.

— Кто-то должен пойти первым, — сказал он Жнецам. — Ты пойдешь.

Солдат, на которого он указал, не дрогнул: Жнецы, не обратившиеся в бегство от огненного шара, были самыми отважными из всей гвардии Фарана — это благодаря их стойкости и слепому повиновению был побежден Иллгилл и Тралл семь лет оставался под властью Фарана. Не было случая, чтобы кто-то из Жнецов оспорил приказ — даже обрекавший, как теперь, на почти верную гибель. Солдат достал из-за пояса флакон и отдал его одному из товарищей. Фаран знал, что там: несколько капель из Черной Чаши, приберегаемые для смертельного часа. Теперь они, быть может, не понадобятся Жнецу — первая смерть станет для него и последней. Низко склонившись перед князем, солдат прошел через завесу белых огней.

В этот миг произошли сразу два события.

Жнец, переступивший черту, мгновенно исчез, как до него Таласса и Уртред.

В то же время сверкнуло оранжевое пламя и грянул взрыв, поднявший в воздух каменные плиты пола. Фаран видел, как парят над ним эти глыбы, весившие несколько центнеров, — одна из них просвистела около самого его уха. Потом он заметил, что и сам летит по воздуху, словно подхваченный невидимой рукой. Тут его настиг грохот взрыва, погасив все прочие ощущения, и Фаран тяжело грянулся оземь, в сознании, но полуоглохший и полуослепший.

Со странным безучастием он смотрел, как пол обваливается в дыру, образовавшуюся после взрыва, и как эта дыра, все увеличиваясь, будто бы мчится к нему. Вот его ноги уже повисли над бездной. Фаран шарил руками в поисках опоры, но не находил ее. Он упал и полетел в глубину среди крутящихся каменных глыб.


Отряд Двойника во время спуска в сердцевину пирамиды следовал по пятам за Фараном. Двойник взял на себя роль разведчика, поскольку его одного вампиры не могли учуять. Он шел за Фараном по коридору и видел, как тот устроил засаду, приведшую к гибели Сереша. Вступая в гробницу, Двойник был убежден, что его люди вполне способны справиться с поредевшим отрядом Фарана, но при виде того, что сделал с Серешем Голон, эта уверенность мигом рассеялась. Казарису, колдуну Двойника, такое было не под силу.

В состоянии, близком к панике, Двойник вернулся к своим.

— Фаран победил своих предшественников и вышел к лабиринту, — сообщил он, устремив единственный глаз на Казариса. Молодого мага мало тронуло это известие.

— Что ж, те люди оказались слабыми в отличие от нас.

Двойник скривил рваные губы в надменную усмешку.

— Нет, Казарис, у Фарана есть Голом, а он посильнее любого из нас.

Гнев сверкнул в глазах чародея: этот гнев не угасал в нем с тех пор, как Двойник подобрал его, изгнанного из храма Червя за какую-то мелкую провинность, легкую добычу для вампиров, блуждающих ночью по улицам. Двойник был уверен в нерушимой преданности Казариса: ведь он дал этому юноше приют.

Но Двойник ошибался. Казарис всегда отличался самоуверенностью, и изгнание из храма не сломило его. Теперь он открыто бросал вожаку вызов. Но Двойник, как и все эти годы, был на редкость терпелив с магом — тот был еще нужен, да и волшебный меч был при нем.

Зуб Дракона теперь рдел еще ярче, чем в доме на Серебряной Дороге, и Двойник знал, что этот зловещий пламень не предвещает ничего доброго.

— Ты не спрашивал у него, что это означает? — Двойник кивнул на Джайала, все еще связанного веревкой. Но рабы, с которыми он раньше шел, исчезли — их оставили у входа, как приманку для вампиров.

— Он говорит, что не знает, — ответил Казарис, — но у меня есть собственные мысли на этот счет.

Что это — Казарис улыбается? Так он намеренно утаивает что-то от вожака? Быть может, он уже поговорил с людьми, пока Двойник ходил на разведку, и склонил их на свою сторону?

Двойник шагнул к колдуну. Казарису приходилось видеть, как вожак убивал людей голыми руками, и хотя теперь одна рука была повреждена, выражение лица Двойника не вызывало сомнений.

— Что же это за мысли? — прорычал он.

— Я думаю, это луна... — быстро ответил Казарис, сразу побледневший при виде безумной ярости Двойника — Чем ближе она к закату, тем ярче светится меч.

— Хорошо — просто замечательно. — Двойник медленно кивнул, не сводя глаз с Казариса. — Нынче полнолуние — это как-нибудь связано с мечом?

— Смотри. — Казарис, чуть-чуть осмелев, протянул ему меч. — Здесь есть печать.

Двойник всмотрелся в кроваво-красный клинок. В самом деле, на нем был вытравлен полумесяц — знак, относящийся к тем временам, когда мир еще поклонялся старым богам, и прежде всего Эревону.

— Умеешь ты управлять эти мечом? — резко спросил Двойник.

— Я знаю одно заклинание на древнем языке — на нем говорили, когда мир был юным...

— Ну так колдуй — время дорого! — рявкнул Двойник. Маг, обрадовавшись предлогу уйти от сверлящего глаза вожака, отступил на шаг, сосредоточился и поднял меч двумя руками, обратив его острием к потолку. Потом закрыл глаза и начал произносить какие-то слова — поначалу так тихо, что Двойник ничего не мог разобрать, но потом маг стал обретать уверенность и заговорил громче. Это был древний язык, непонятный Двойнику.

Меч, и без того горящий красным накалом, разгорался все ярче и ярче, и к концу заклинания стало казаться, что чародей держит в руках слиток, только что вынутый из горнила. Алый свет залил лестницу и лица изумленных разбойников, тени побежали по коридору, и древние фрески зашевелились, будто живые. А из клинка вырвался ослепительно белый разряд.

Казарис был поражен не меньше, чем все остальные. Вся уверенность слетела с него, и он взглянул на Двойника в поисках указаний.

Двойник шагнул к нему, даже на расстоянии чувствуя, что сила меча враждебна ему, выходцу из Мира Теней. Сам он не сможет взять меч в руки без тяжких последствий, но Казарис как будто стал опять послушен, несмотря на власть, которую обрел.

— Используй его с толком, — только и сказал вожак, нетерпеливым знаком велев Казарису стать во главе отряда, и взял веревку, привязанную к шее Джайала. Он чувствовал, что меч, в чем бы ни заключалась его сила, может стать не менее опасен для них, чем для Фарана.

Шайка, с держащим пылающий меч Казарисом во главе, потянулась по туннелю из черного гранита. Двойник видел впереди мерцание лабиринта и черные силуэты людей Фарана.

И вдруг Казарис бросился бежать по коридору, хлопая развевающимся плащом. Жнецы обернулись на его топот, и один из них что-то крикнул. Казарис выбросил вперед меч — и споткнулся, наступив с разбегу на свой длинный плащ. Молния, вырвавшаяся из меча, попала не в Фарана с Голоном, как намеревался Казарис, а в семерых Жнецов, стоявших тесной кучкой. Грянул взрыв, поднявший столб медно-красных искр. Жнецы исчезли, точно испарились, — и гранитные плиты пола взлетели в воздух, точно выбитые снизу мощным кулаком.


Грохот в замкнутом пространстве прозвучал оглушительно. Весь коридор затрясся, и с потолка дождем хлынули вода и щебенка. Двойник каким-то чудом устоял на ногах. Он видел, как разверзся пол, и двое солдат, охранявших Аланду, провалились туда. Фаран, брошенный взрывом на колени, пытался встать, но рядом разверзся другой провал и поглотил князя.

Голону повезло больше: его уже затягивало в лабиринт, но он сумел ухватиться за колонну. Крутанувшись вокруг нее, чародей отлетел назад — к пленным и двум уцелевшим солдатам.

Казарис, несмотря на падение и контузию, был уже на ногах и бежал вместе с другими людьми Двойника к остаткам вражеского отряда. Сам Двойник застыл на месте. Он видел, на что способен Голон, и знал, что надо спешить, но ему приходилось тащить за собой на веревке Джайала. Экая обуза! Двойник дернул за веревку обеими руками, выругавшись от боли, обжегшей сломанное запястье.

В этот миг Голон поднялся на ноги. Его одежда висела клочьями, и лицо почернело от сажи, но руки уже сложились для заклятия. Двойник, позабыв о боли, потянул Джайала ко входу в боковой коридор — и тут в полный дыма туннель хлынули черные пары, волной катясь на Казариса и остальных. Казарис, не успев остановиться, врезался прямо в эту волну, а с ним двое разбойников. Раздался душераздирающий вопль. Зуб Дракона взвился над черным облаком и покатился по полу. В конце коридора грянул новый взрыв, усугубив адский грохот и подняв удушливый дым.

Из облака, пятясь, выбрался Казарис, окруженный клубами пара. Мириады гусениц покрывали все его тело, и мясо клочьями сползало с него, точно с шестимесячного трупа. Вот перекосилось лицо, глаза выкатились и лопнули, точно спелые виноградины — и Казарис упал, а туман, клубясь, прокатился над ним.

Показался один из разбойников, тоже облепленный червями, — он заковылял по коридору, столкнулся со своим товарищем, и оба упали обратно в туман, добавив свои крики к воплям других умирающих. Оставшиеся люди Двойника пятились от настигающей их волны, но она катилась быстрее бегущего человека и скоро накрыла всех разбойников.

Смертельный вал близился к оцепеневшему Двойнику и Джайалу. Двойник, придя в себя, дернул за веревку, увлекая Джайала за собой в непроглядный мрак бокового коридора.

Он пробирался вперед ощупью, молясь о том, чтобы ход не привел его в тупик. Паутина задевала за лицо, и он поранил себе подбородок о выступ стены, но в голове стучало одно: бежать. Поэтому, когда пол оборвался у него под ногами, он не успел остановиться, а вместе с Джайалом скатился кубарем по короткой лестнице вниз. Адская боль в запястье захлестнула его, и Двойник на долю мгновения потерял сознание, выпустив из рук веревку. Едва придя в себя, он услышал, что Джайал поднимается на ноги, и хотел его схватить, но Джайал ударил его сапогом, должно быть, прямо по ребрам. Двойник скорчился на полу, слыша удаляющиеся шаги Джайала.

Он охотно остался бы на месте и отдышался, но он знал, что черный пар катится к нему сквозь мрак — значит, надо встать... Превозмогая боль, Двойник поднялся на ноги. Он не имел понятия, куда идти, чтобы спастись, и где караулит его невидимая смерть. Он заковылял вперед, пока не уперся в стену.

А вот Джайал нашел какой-то выход — надо пойти по его следам, пока пар еще не докатился сюда... Двойник шел вдоль стены, лихорадочно шаря по пей руками, и в конце концов он нащупал проем и бросился туда. Что-то коснулось его лица — пары или паутина? Но теперь уж ничто не могло остановить Двойника. Коридор то и дело поворачивал, и Двойник натыкался на неожиданные углы — защитой ему служили только вытянутые руки. Но он слился с тьмой, стал неразделим с ней, и каждый толчок, прошивавший болью сломанную руку, тоже был частью этой адской тьмы. Двойник отскакивал от стен, не обращая на боль внимания, весь поглощенный мыслью о преследующем его паре.

Так он бежал, пока совсем не лишился сил, и лишь тогда рухнул на колени. Ловя ртом воздух, он сообразил, что опять вышел к перекрестку. Справа переливался слабый свет лабиринта. Двойнику каким-то чудом удалось обойти Фаранова колдуна. В воздухе стоял едкий дым — зато черного пара не было. Двойник ушел от колдовского облака — единственный, скорее всего, из всей своей шайки. Несмотря на бешено бьющееся сердце, он попытался собраться с мыслями. Слева, с противоположной от лабиринта стороны, лежал густой мрак и слабо капала вода. Путь был один: к свету.

Двойник свернул в правый коридор, и мерцающий свет лабиринта стал делаться все ярче. Двойник приостановился, глядя в ту сторону. Впереди никого не было. Придется войти в лабиринт — в книге сказано, что только так можно отыскать Жезл.

Книга! Двойник здоровой рукой ощупал бок и, найдя то, что искал, испустил глубокий вздох облегчения. Дневник Иллгилла, как ни странно, не выпал из кармана. Двойник достал его и стал листать перевязанной рукой, ища нужное место и напрягая глаза при слабом свете. Мелькали пожелтевшие страницы, исписанные почерком Иллгилла Ага, вот оно: план пирамиды, а следом остроконечные буквы: «Подойди к лабиринту и позволь духам увлечь тебя внутрь. Там явится тебе Прародитель. Не бойся и говори смело, что ты Герольд, пришедший послужить Светоносцу. Этих слов будет достаточно, и погребальная палата откроется перед тобой».

Двойник угрюмо улыбнулся. В другой раз он не рискнул бы доверить свою жизнь подобной тарабарщине, но теперь, когда сам Голон против него, лабиринт, пожалуй, будет самым безопасным местом во всей гробнице.

Двойник пробрался до конца коридора и своим единственным глазом осторожно выглянул наружу. Он стоял у выхода из последнего бокового туннеля, ведущего в гранитный коридор, всего в тридцати футах от края лабиринта. Справа от него Голон и два уцелевших Жнеца, стоя на коленях, заглядывали в большую воронку, куда провалился их предводитель. При этом они, к счастью, оказались спинами к Двойнику. Верховная жрица и Аланда стояли у стены неподалеку, черные от сажи и ошарашенные. Слепой музыкант лежал на полу у их ног — Двойник не мог понять, живой он или мертвый. Женщин он не опасался.

Он набрал в грудь воздуха и ринулся прямо в мерцающий свет. Маллиана, увидев его, очнулась и завопила. Голон вскочил на ноги, но Двойник уже проскочил через завесу пляшущих духов, стерегущих вход в лабиринт.

Как и все другие до него, он исчез во вспышке белого света.

* * *

Ему казалось, что его несет на своем гребне могучая волна. Огни мелькали по сторонам так быстро, что слились в одно сплошное пятно. Но внезапно движение прекратилось, голова от нежданной остановки дернулась назад, зубы впились в израненные губы — и Двойник потерял сознание.

Очнулся он на полу лабиринта. Он оглянулся назад, но там не было ни Голона, ни людей Фарана. Серый свет, мерцавший вокруг, напомнил ему Серые Долины — сумеречную страну, откуда его извлекли, чтобы воскресить в этом искалеченном теле.

Он был уверен в одном: этот лабиринт находится не в том мире, что у людей зовется Землей, а в другом — быть может, в самом Сером Дворце, куда не дано проникнуть дерзновенным, стремящимся проникнуть в тайны былых времен.

Эта мысль не испугала его. Разве не жил он в Стране Теней после своего изгнания? Серые Долины — лишь преддверие преисподней, а не она сама. И теперь он близок к своей цели — к Сфере.

Впереди из путаницы коридоров возникло белое сияние. Прародитель Маризиан идет. Ну что ж — хотя Двойник и не принадлежит к этому миру, книга подсказала ему правильные ответы. Бояться нечего. Двойник поднялся на ноги, лицом к свету, который становился все ярче.

### ГЛАВА 37. СФЕРА

Нe меньше тридцати футов в поперечнике, она медленно вращалась в воздухе, словно не имела веса, и легкий гул сопровождал ее вращение. Свет, идущий изнутри, озарял ее поверхность, испещренную зелеными, коричневыми, голубыми и белыми пятнами. Равнины, горы, океаны и тундра — такой видят Землю боги со своего небесного трона.

Уртред уже видел глобус в форгхольмском кабинете Манихея, но тот был куда меньше. Эту Сферу могло создать лишь древнее волшебство. Она жива и переменчива — свет, зажженный ее создателем, все еще горит в ней через тысячу лет после его кончины.

Среди цветов почвы, камня, моря и льда на поверхности шара выделялись три ярких красных пятнышка. Все они находились в одном полушарии, на одном меридиане, соединяющем север с югом.

Три пятнышка — три волшебные вещи, некогда похороненные вместе с Маризианом, а ныне разбросанные по всему свету. Уртред не сомневался, что огоньки обозначают именно их.

На Сфере не были отмечены ни города, ни иные следы деятельности человека, но местонахождение самого нижнего огонька ясно указывало, что одна из вещей, вопреки всем ожиданиям, обретается здесь, в Тралле. Огонек горел ярче других, словно чувствуя эту близость. Уртред ясно видел кольцо гор, замыкающих город: Огненные на западе, Сурренские на юге, Ниассейские на востоке, Палисады на севере. Огонек горел на зеленом пятне в самой середине кольца. Ошибиться невозможно. Одна вещь находится здесь, но которая? И каким образом она вернулась с юга? Уртред провел воображаемую линию к следующему огоньку. Палисады на глобусе представляли собой смешение коричневого и белого цветов: ледники и зубчатые вершины, ущелья и хребты — стена, тысячелетиями отделяющая Чудь от человека.

К северо-западу от гор виднелось зеленое пространство, ничем не отличающееся от других таких же пятен на глобусе, но грозное для человека: Полунощная Чудь. О ней было известно только то, что обитающие там существа ненавидят человеческий род. К северо-востоку от Палисадов пространство было бурым: там лежала Сияющая Равнина. Это там боги покинули землю, взвившись на своих огненных скакунах к звездам. В восточной части равнины на глобусе светились столбики: это, конечно же, те легендарные башни, подпирающие облака, что остались после отлета богов. А от божественных дворцов сохранились лишь стеклянные поля да оплавленные камни. Между Чудью и Равниной простирался обширный лес с довольно крупным озером в середине — оно блистало, как сапфир на изумрудном поле. На этом-то озере, точно искусно вставленный в сапфир маленький рубин, и светился второй огонек.

Уртред повел глазами дальше, вверх по вращающейся Сфере. Тралл, по его оценке, был где-то на полпути между полюсом и экватором, Чудь — в четверти пути. Все пространство от Сияющей Равнины до полюса было покрыто льдом — он сиял и искрился при свете тысячи свечей, горящих позади в нефе. На далеком-далеком севере, близ самой верхушки глобуса, едва видной Уртреду снизу, светился третий огонек. Город Маризиана, Искьярд, тоже стоял некогда далеко на севере. Уртред предполагал, что третий огонек горит как раз на месте Погибшего Города: обозначенная им вещь вернулась на родину Маризиана.

В Сфере воплощалось все, за что брат Уртреда и его сподвижники отдали свою жизнь: с помощью трех волшебных вещей Рандел надеялся свергнуть владычество Исса и возродить поклонение Огню. Уртред не знал, могут ли эти три вещи творить чудеса совместно — он вообще ничего не знал об их свойствах, если не считать того, что Манихей сказал ему о Жезле. Жезл должен быть самым могущественным из трех предметов — ведь он открывал дорогу в Страну Теней. Он обладает огромной властью и представляет огромную опасность для своего владельца, ибо никто по доброй воле не станет отворять дверь в зеркальный мир, где обитает темная половина людского рода.

Хотел бы Уртред знать, что сказал бы Рандел теперь, увидев Сферу. Брат, конечно, изумился бы тому, что один предмет оказался в Тралле. Который из трех? Меч, Бронзовый Воин или Жезл? Чего доброго, он опять пропадет или, еще того хуже, попадет в руки к Червю.

Впрочем, несмотря на опасности, которыми полон город, добыть этот предмет будет легче, чем остальные два. Из Чуди еще никто не возвращался, и уж совсем неизвестно, что ждет путника в арктической пустыне. Пожалуй, нельзя уходить из города, не разыскав ближайший волшебный предмет.

Таласса рассматривала Сферу с тем же вниманием, что и Уртред, и, видимо, пришла к тому же заключению.

— Одна из вещей находится в Тралле, — сказала она.

Уртред кивнул.

— Мой брат собирался разыскивать ее в дальних краях, а она, возможно, все это время была здесь.

— Да, а возможно, она вернулась сюда лишь недавно.

Уртред лишь теперь обратил внимание на гул Сферы: время уходит с каждым ее оборотом — быть может, их друзья, оставшиеся позади, теперь в опасности.

Но прежде чем уйти, он хотел бы сделать еще одно. Уртред взглянул на саркофаг рядом со Сферой, занимавший почти всю ширину нефа. Усыпальница, высеченная из цельной глыбы черного базальта, насчитывала футов двадцать в ширину. Здесь покоился Маризиан, основавший религию Уртреда. Со смесью страха и любопытства жрец приблизился к каменному гробу. Открыть его, по всей видимости, невозможно: в глыбе не было видно ни единой щели. Уртред даже представить себе не мог, каким волшебством могло возникнуть такое сооружение. Там, внутри, хранились сокровища ценнее, быть может, даже трех предметов, обозначенных на Сфере, ибо вместе с Маризианом схоронили обе священные книги — Исса и Ре, — которые он написал собственной рукой пять тысячелетий назад. За пределами гробницы можно найти только их копии: даже в тех двух случаях, когда людям удалось проникнуть сюда, ни жрецы Ре, ни жрецы Исса не дерзнули покуситься на сам саркофаг.

Однако последняя на пути сюда фреска призывала искателя открыть правду — тайну угасания солнца, если верить толкованию Фуртала. Сфера не давала разгадки этой тайны — ответ следует искать в саркофаге рядом с Маризианом.

Таласса, подошедшая к Уртреду, внезапно, точно повинуясь какому-то зову, сделала еще шаг вперед и еще, пока не оказалась вплотную к саркофагу. Уртред хотел что-то сказать, но не успел он и рта раскрыть, как она, подняв правую руку, коснулась стенки гроба. Вспышка белого света озарила апсиду, и мощный порыв ветра промчался по нефу, гася свечи одну за другой. Уртред зажмурил глаза, а когда он раскрыл их снова, базальтовая глыба исчезла. Апсида погрузилась в полумрак, а на месте саркофага открылся проем в полу со ступенями, ведущими вниз. Оттуда шел свет, окружая ореолом стройную фигуру Талассы. Она нисколько не пострадала от взрыва, и Уртред оглядев себя, убедился, что и на нем нет ни царапины.

— Как ты себя чувствуешь? — проговорил он. Таласса обернулась к нему с круглыми от страха и волнения глазами.

— Я ведь только дотронулась! — воскликнула она, глядя на свою руку, как на чужую.

Уртред снова взглянул на место, где был саркофаг, опасаясь, что стал жертвой оптического обмана, и гроб никуда не делся. Но нет: саркофаг в самом деле исчез. Сооружение, простоявшее пять тысяч лет, испарилось в мгновение ока.

Уртред подошел к Талассе, глядя вниз, на свет. Они стояли совсем близко — он касался ее плечом и слышал ее учащенное, испуганное дыхание. Она тоже пристально смотрела вниз, явно желая спуститься туда.

— Туда нельзя, — сказал ей Уртред. — Там лежат книги — священные книги.

Она сжала его руку, заставив его содрогнуться.

— Наш долг сойти туда, Уртред, — если бы мне не суждено было этого сделать, я уже наверняка была бы мертва.

— Быть может, тебе просто посчастливилось.

— Нет, ты сам знаешь, что дело не только в этом. Вспомни пророчества, вспомни алтарь. — И Таласса шагнула вперед, не выпуская руки Уртреда.

Он опять хотел возразить, но невольно подчинился ей. Они медленно сходили по ступеням к свету, и страшное предчувствие теснило грудь Уртреда. Когда они спустились, свет померк, Таласса отпустила его руку, и он остался в кромешной тьме.

В ноздри ударил знакомый запах — запах разложения, запах склепов, где хоронят покойников и где, словно старыми книгами, пахнет тлением, хотя плоть погребенных давно рассыпалась в прах, а кости их были брошены птицам. Уртред шагнул вперед — неодолимое любопытство боролось в нем с ужасом.

— Не бойся, — совершенно спокойно сказала? Таласса. — Смотри. — Как только она произнесла это слово, из отверстия в потолке брызнул луч, осветив низкий постамент впереди. Таласса стояла рядом, чуть приподняв руку, точно это по ее мановению зажегся свет.

На возвышении лежало тело — надо полагать, это были останки Маризиана. Уртред ожидал, что сейчас грозный призрак, такой же, как в лабиринте, явится и сокрушит их, но ничего подобного не произошло.

Собрав все свое мужество, Уртред подошел к постаменту.

Останки были завернуты в простой белый саван. От лица осталась только кожа, сквозь которую просвечивали желтые кости. Глазницы были пусты; белая, топкая, как паутина, борода побурела с годами. Костлявые руки лежали крестом на груди.

Человек, почти достигший бессмертия, ныне обратился в прах, как любой смертный, доживший до конца отпущенных ему дней.

Согнутые локти покойника прижимали к телу две книги — одну в золотом переплете, другую в серебряном.

Книга Света и Книга Червя.

Но эти книги больше не были книгами: их страницы между досками переплетов рассыпались в тонкую черную пыль, усыпавшую грудь Маризиана.

— Книги погибли, — сдавленным голосом сказал Уртред.

— Да, — ответила Таласса, — они рассыпались в прах, книги закона, которые разделили людей и подняли брата на брата, — ведь так говорил о них Фуртал?

— Ты не понимаешь. На Книге Света зиждется вся наша религия.

Она взглянула прямо в глазные отверстия его маски.

— Быть может, так и должно быть. Догма и непонимание — вот что веками зиждется на них. Быть может, мир изменится к лучшему, когда их не станет.

Уртред был слишком потрясен гибелью книг, чтобы упрекать Талассу. В одном она права: без оригинала любая копия Книги Света перестает быть верной. Все копии могли быть состряпаны в позднейшие века. Никто теперь не узнает, что написал сам Маризиан.

Уртред еще раз взглянул на два холмика праха. Сколько же веры и надежд было вложено в изучение этих книг! Он сам подчинил всю свою жизнь вплоть до этого мига одной из них. Говорилось ли в оригиналах о причине угасания солнца? Вправду ли катастрофу вызвал сам Маризиан? Ни в чем теперь нельзя быть уверенным — остается только верить.

— Пора возвращаться, — сказала Таласса. — Мы слишком надолго бросили остальных.

Уртред потерял счет времени: сколько прошло с тех пор, как они вступили в лабиринт — минуты или часы? Бренные останки, лежащие перед ним, внезапно напомнили ему, что и сам он смертен, а время за пределами лабиринта бежит быстро. Он кивнул, соглашаясь с Талассой, и стал подниматься обратно.

Наверху было темно, но Уртред все же разглядел фигуру, которая вглядывалась вниз с вершины лестницы, и удивленно ахнул, заметив, что у этого человека только один глаз. Это был тот, с кем он сражался в храме Сутис, тот, кого Таласса назвала Джайалом. Пользуясь замешательством Уртреда, пришелец отскочил прочь и исчез из виду.

Как мог еще кто-то, кроме них, пройти через лабиринт? Уртред, отложив решение этого вопроса на потом, помчался вверх по ступеням. Но Иллгилл, бежавший на дальний свет, был уже на середине нефа. Уртред побежал за ним, но не догнал — тот исчез среди движущихся теней.

Таласса поравнялась с Уртредом, бледная и напуганная

— Снова он!

— Он прошел через лабиринт — значит, должен был встретиться с нашими друзьями.

Пояснять эту мысль не было нужды. Оба устремились вперед, на время позабыв в тревоге за друзей все, что видели в погребальной палате.

### ГЛАВА 38. СПУСК В ГЛУБИНУ

Пыль и дым у входа в лабиринт понемногу рассеивались. Голон всматривался в глубокую яму, разверзшуюся в полу после взрыва. Если Фаран и в сознании, с помощью придется погодить — сначала надо проверить, не осталось ли позади какой-либо угрозы.

Голон удивился, когда кто-то выскочил из бокового коридора и нырнул в лабиринт: маг думал, что пар убил всех их неприятелей. Впрочем, не стоило беспокоиться об этом человеке: Жнец, которого Фаран послал в лабиринт, не вернулся, и беглец, скорее всего, разделит его судьбу. Голон прошел по коридору к трупам, устилающим пол, бесстрастно глядя на дело своих рук. Первым лежал мятежник, вступивший в бой с Фараном. Колдовской спрут, сидящий у него на лице, окаменел, а тело молодого человека стало мраморно-серым, как у статуи. На трупах людей Двойника все еще кишели белые гусеницы, мало кто мог бы выдержать подобное зрелище, но Голона оно не трогало.

Он сосчитал мертвых, стараясь вспомнить, сколько человек участвовало в атаке. Недоставало двоих. Один — это тот, что убежал в лабиринт, значит, следует считаться только с одним врагом. Из Жнецов в живых осталось двое.

Их должна была ужаснуть смерть товарищей, погибших в одно мгновение, но под масками-черепами этого не было заметно. Жнецы стояли около пленников, переминаясь с ноги на ногу. Голон подозвал их, и они втроем пошли по коридору, заглядывая в каждый боковой ход. Там никого не оказалось. Последний уцелевший враг ушел — но ушел один. Пора было заняться другими делами.

Голон медленно двинулся назад, и его взгляд упал на меч, от которого и произошло все это бедствие. Меч лежал рядом с изъеденным червями трупом того, кто возглавил атаку. Чародей, рассудил Голон, но неопытный, недостойный управлять силой, приведшей его к смерти. Меч светился тусклым медно-красным огнем. Голон, встав на колени, протянул к нему руку и даже на расстоянии пары футов ощутил идущую от него мощь — мощь Огня, а не Червя, враждебную и ему, Голону, и живым мертвецам. Пусть этот меч остается там, где он есть.

Голон встал и вернулся к пленным. Старый лютнист все так же лежал без чувств на полу, а обе женщины так перепугались, что вряд ли могли устроить какую-то каверзу. Голон хотел уже пройти мимо, но верховная жрица ухватила его за рукав и вскричала, глядя на него диким взором:

— Это был он!

— Кто? — спросил Голон, брезгливо отдернув плащ.

— Тот, кто убежал туда, в свет. Это был Джайал Иллгилл! Говорила же я, что видела его в храме...

— Довольно сочинять: это тебя не спасет! Маллиана собралась сказать еще что-то, но ужас сковал ей язык.

— Стерегите их как следует, — приказал Голон двум солдатам, — и хватайте всякого, кто выйдет оттуда.

Он кивнул на лабиринт и подошел к дыре в полу, заглянув во тьму, откуда все еще поднималась пыль. Молния, ударившая из меча, пробила, должно быть, перекрытие нижнего коридора, отчего и произошел нежданный обвал. Сквозь тучи пыли внизу, на глубине около пятидесяти футов, виднелась куча камней, похоронивших под собой Фарана. Но если князь и завален, то жив — того, кто прожил двести лет, не так-то легко убить.

Голон раскинул плащ, как крылья летучей мыши, и шагнул в пустоту. Вопреки закону тяготения, он не упал камнем вниз, а медленно, словно осенний лист, слетел на глыбы, под которыми лежал Фаран.


Джайал вслепую брел по темным коридорам. Восторг, который он испытал, сбежав от Двойника, быстро сменился ужасом перед тьмой и невидимыми препятствиями, о которые он задевал. К тому же руки у него по-прежнему были связаны за спиной — он не мог даже убрать паутину, залеплявшую ему рот и глаза, и вытереть воду, капавшую на голову с потолка.

Так он шел двадцать минут, а то и больше, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться, — нельзя было понять, углубляется ли он все дальше в путаницу коридоров или близится к некой неведомой цели.

Усталость и раны вынуждали его то и дело прислоняться к сырым стенам туннеля. Однажды, когда он сделал так, его спина не встретила сопротивления, и он упал, с грохотом повалившись на груду какого-то металла. Что-то острое распороло кожаный наручень и глубоко вонзилось в руку.

Джайал барахтался как сумасшедший, изо всех сил стараясь подняться на ноги с помощью связанных рук. При этом он нащупал пальцами лезвие меча, и сердце его радостно забилось, несмотря на боль. Теперь он сможет разрезать веревку. Но для этого нужна опора. Продолжая шарить позади руками, Джайал наткнулся на что-то вроде деревянной рамы, в которой торчал стоймя еще один меч, — это была, вероятно, оружейная стойка. Джайал приложил веревку к лезвию и стал пилить, не обращая внимания на порезы. После недолгих, но рьяных усилий веревка распалась, нарушенное кровообращение восстановилось, но и раны стали кровоточить обильнее.

В кромешной тьме Джайал начал ощупывать раскиданное вокруг оружие. Меч, поранивший его руку, оказался просто исполинским: рукоять у него была двух футов длины, а клинок — шести футов. Этот меч сковали для какой-то давно вымершей породы великанов.

Джайала била дрожь, которую он не в силах был унять. Его раны, похоже, оказались серьезнее, чем он думал. Невидимые стены кружились вокруг него. Он разодрал свою рубаху и неуклюже перевязал порез от меча, помогая себя зубами. Кровотечение остановилось, и ему немного полегчало. Он встал и снова двинулся куда-то наугад. Нащупав еще несколько гигантских мечей, он нашел затем стойку с более коротким оружием: для гигантов оно, вероятно, служило кинжалами, он же с трудом поднимал любой клинок — они были тяжелее даже, чем Зуб Дракона. Но какое ни есть, это было оружие, необходимое на случай встречи с врагом. Но что, если этим врагом окажется Двойник. Джайал не был уверен, что найдет в себе отвагу убить его. О чем бы ни думал отец, прибегая к помощи Жезла, теперь в этом мире существует двое Джайалов Иллгиллов, и если умрет один, то умрет и другой. Только Жезл, который Манихей извлек из свинцового ларца, когда Джайал лежал при смерти, способен изгнать тень туда, откуда она явилась. И чтобы найти Жезл, надо найти отца, — но первым делом надо выбраться из этих коридоров.

Оружейная кладовая осталась позади, и минутная решимость стала быстро покидать Джайала, бредущего от стены к стене. Но вот в кромешном мраке забрезжил серый свет, и Джайал устремился к нему, сам не свой от радости. Свет становился все ярче, и вскоре обозначился прямоугольный проем на конце коридора. Подойдя ближе, Джайал услышал гневно звучащий женский голос.

— Храм сгорел, и все женщины погибли, а все из-за тебя, ведьма!

Аланда, прикладывая к ране Фуртала влажную тряпицу, почти не слушала Маллиану.

— Не будь меня, храм все равно бы сгорел, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. Она ждала, когда же Таласса с Уртредом появятся из лабиринта. Фуртал слабо застонал. На голове у него вздулась громадная серовато-черная опухоль — Аланда подозревала, что Фаран проломил старику череп. В полубреду Фуртал бормотал отрывки из своих песен и все повторял какое-то имя — возможно, имя женщины, которую любил. А Маллиана продолжала изливать свои жалобы, безразличная к страданиям старика.

Одному из стражей наконец надоел этот шум, и он прикрикнул на Маллиану. Она мигом умолкла, прикусив язык, и во внезапно наступившей тишине все услышали какой-то шорох в ближнем боковом коридоре. Солдаты насторожились, изготовив щиты и палицы.

Из коридора вышел человек.

Семь лет прошло, но Аланда сразу узнала его — это был сын Иллгилла — он вернулся в Тралл, о чем уже сказала ей Таласса. Это он стал причиной гибели храма Сутис. Аланда видела его лишь мельком, когда он сражался со жрецом на лестнице, ведущей в зал, и еще раз, когда он исчез в огнях лабиринта. Почему же он теперь вернулся с другой стороны? Ведь из лабиринта должен быть только один выход?

Иллгилл узнал ее не сразу. Он стоял у выхода из коридора, настороженно глядя на двух солдат и на меч, лежащий за ними на полу. На нем были потрепанные кожаные латы с узорами и печатями Огня, а левая рука и правое запястье были обвязаны окровавленным полотном. Он имел при себе нелепый громоздкий меч с фигурно отлитой рукоятью и рунами на клинке — столь древними, что даже Аланда не могла их прочесть. Не очень-то, должно быть, ловко драться таким оружием.

Жнецы выступили вперед, вскинув щиты и палицы. Маски-черепа скрывали их лица. Джайал метнулся вбок, пробежав по краю ямы в полу, и Аланда поняла, что он пробирается к другому, светящемуся красным мечу, что лежит за спиной у Жнецов. Жнецы, должно быть, тоже это смекнули и бросились вперед, стараясь отрезать неприятеля от меча.

Джайал действовал быстро. Воспользовавшись тем, что один из Жнецов оказался чуть впереди, он проскочил мимо, отразив его удар и прикрывшись его корпусом от второго. Жнец попытался оттеснить Джайала щитом, но тот опять увернулся, продолжая прикрываться первым от второго, и вдруг замахнулся на противника мечом. Жнец пригнулся, но на миг потерял равновесие.

Джайал, воспользовавшись, этой долей мгновения, понесся по коридору к Зубу Дракона, а Жнецы — за ним, но им мешали бежать более тяжелые доспехи. Джайал схватил с пола красный меч и ринулся на первого. Тот, не успев с разбега отразить этот низкий удар, налетел прямо на острие.

Зуб Дракона мог пробить металл и потолще, чем кольчуга Жнеца: клинок вошел в держащую щит руку, обрубив ее чуть выше локтя, и кровь окатила стены и потолок. Раненый отлетел назад и рухнул навзничь, а кровь, хлещущая из обрубка руки, продолжала поливать Джайала и стены. Второй Жнец устоял на ногах и ждал Джайала. Противники заплясали, прыгая взад-вперед. Солдат нападал не слишком рьяно — он, похоже, помышлял о бегстве, а дергающееся тело товарища только укрепляло его в этом намерении. Но он раздумывал слишком долго: Джайал снова взмахнул мечом, целя ему в шею. Жнец вскинул щит вместе с палицей, пытаясь заслониться, но обычный металл был бессилен отразить древнюю сталь. Зуб Дракона пробил и то и другое, подняв столб искр, и с глухим шипением рассек кожаные латы, прикрывающие шею Жнеца. Голова пронеслась по воздуху и упала прямо между ног Маллианы.

Та завизжала и попятилась, став пепельно-серой от ужаса. Ее глаза перебегали с катящейся по полу головы на Джайала. Он был страшен — залитый кровью, кое-как обвязанный бинтами, с безумно горящим взором.

Лаская взглядом меч, который держал в руках, он не сразу обратил внимание на женщин. Но когда он сделал это, лицо его сразу прояснилось.

— Госпожа Аланда? — спросил он.

Хотя он был вылитый сын Иллгилла, Аланда держалась настороже — она помнила рассказ Талассы о том, что он учинил в храме. И как напал на жреца. Аланда попятилась Он либо самозванец, либо сумасшедший, либо и то и другое.

— Держись от меня подальше, — велела она, надеясь, что голос не слишком выдает ее страх.

— Ты не узнаешь меня? Это же я, Джайал Иллгилл!

— Может, это так, а может, и нет.

— Почему ты думаешь, что я могу быть кем-то другим? — озадаченно спросил Джайал. Держа меч перед собой, он осветил им свое лицо. — Полно, не мог же я так измениться за семь лет.

Он смотрел на Аланду так умильно, что почти убедил ее. Повинуясь внезапному порыву, она повернулась к Маллиане, молча стоявшей рядом. В этот миг обе женщины стали союзницами.

— Это тот человек, которого ты видела в храме? — спросила Аланда.

— Похож, — недоуменно наморщилась та, — но у того был шрам вот отсюда и досюда. — Она провела пальцем по правой щеке.

— Ты видела его? — Джайал резко повернул голову, словно его двойник мог прятаться где-то в тени.

— Значит, есть кто-то другой, похожий на тебя? — шагнула вперед Аланда.

Лицо у Джайала вытянулось — он понял, что его врага здесь нет.

— Да, есть — он в точности такой же, как я, только душа у него противоположна моей. Если он причинил вред твоей подруге, знайте: я скоро ему отомщу.

— Она мне не подруга, — презрительно бросила Аланда. — Но скажи мне — кто он, твой двойник?

— Это долгая история, требующая веры и времени. Он взял меня в плен и привел сюда. Я шел в хвосте отряда, который напал на Фарана, а потом мне удалось бежать.

— Выходит, это он ушел в лабиринт.

Джайал обернулся к мерцающим огням.

— Он ушел туда? Тогда я должен следовать за ним.

— Это очень опасно, — жестом остановила его Аланда.

— Я все равно пойду! — Он оттолкнул ее руку.

— Тогда ты умрешь — это древний магический лабиринт.

Смесь вызова и отчаяния отразилась на лице Джайала.

— У него есть книга моего отца с заметками, которые барон сделал, побывав здесь семь лет назад. Он найдет Сферу и обретет могущество, получив нужные ему знания!

— Туда ушли также двое наших друзей — возможно, они остановят его, — успокаивающе сказала Аланда.

— Кто они?

Аланда не ответила. Голон мог вернуться в любой момент, и нужно было убрать отсюда Фуртала. Лучше пока не говорить Джайалу о Талассе.

Но Маллиана уже обрела дар речи, а с ним и все свое ехидство.

— Один из них — жрец бога Ре, а другая хорошо тебе известна, — с улыбочкой произнесла она.

— Как так?

— Это твоя невеста, — удовлетворенно фыркнула Маллиана. — Таласса.

— Таласса там?

— Так близко и так далеко, молодец. Сомневаюсь узнаешь ли ты ее после всех этих лет.

— Довольно! — вмешалась Аланда, опасаясь, чтобы этот разговор не зашел слишком далеко. Но Джайал знаком велел ей замолчать, сделавшись вдруг очень спокоен.

— Кто ты? — спросил он Маллиану.

— Кто же, как не та, что кормила твою Талассу и эту вот старую ведьму, без меня они бы с голоду померли. Я верховная жрица Сутис.

Джайал, слегка дрогнув, точно от удара, обратился к Аланде:

— Ты была с Талассой все эти семь лет?

— Я все тебе объясню, — сказала она, стремясь поскорее уйти отсюда, но он не слушал:

— И вы все это время пробыли в храме Сутис? Аланда молча кивнула.

— Я всю ночь, — тихо сказал Джайал, — только об этом и слышу. Таласса... — Его голос сорвался. — Таласса, говорили мне все эти бродяги и воры, стала храмовой шлюхой.

— Тебе говорили верно, Иллгилл. — Маллиана растянула в улыбку накрашенные губы, но Джайал обернулся к ней с такой яростью, что она отпрянула.

— Бога ради, позволь мне объяснить! — вскричала Аланда, метнув злобный взгляд на Маллиану. — Чародей Фарана вот-вот вернется — давайте сначала уйдем в безопасное место!

— Чародей Фарана? — внезапно опомнился Джайал. — Но где же он?

— В яме — он ищет там своего господина.

— Тогда пойдемте, — сумрачно решил Джайал. — Дождемся Талассы в другом месте и послушаем, что скажет она сама, когда выйдет.

— Если выйдет, — поправила его Аланда. — Не забудь, что твой двойник тоже там. — Фуртал и во время боя, и после него беспрестанно бредил, не сознавая происходящего. — Поможешь мне снести его?

Джайал впервые посмотрел на старика — и сумрачное лицо молодого Иллгилла, прояснившись было, опять омрачилось: он узнал Фуртала и увидел, как тяжело тот ранен. Став на колени, Джайал нащупал пульс старика — слабый и прерывистый. «Музыкант моего отца!» — прошептал он. Будет ли предел чудесам этой ночи? Джайал поднял Фуртала и, держа Зуб Дракона в одной руке, другой перекинул старика себе через плечо. Со своей ношей Джайал двинулся за Аландой, свернувшей в боковой ход, из которого недавно вышел он сам. Маллиана неохотно последовала за ними.

Голова у Джайала шла кругом. В свои двадцать пять лет он чувствовал себя таким же старым, как тот, кого он нес: прошлое настигло его, грозное и не согласное умиротворяться. Он не мог ничего вспомнить целых семь лет, но здесь, в Тралле, жизнь продолжалась без него. И многое переменилось, вопреки его ожиданиям найти здесь, вернувшись, все как было. Его воспоминания сохранились, точно мухи в янтаре, но все остальное стало неузнаваемым. Напрасны были его мечты — теперь он узнал, кем стала Таласса, и это знание сокрушило его: он не мог совместить свое идеальное представление о ней с грубой действительностью. Да, ее продали в рабство, и ей, возможно, не оставалось иного выбора, кроме службы в храме. Но Джайал чувствовал безысходную горечь, вспоминая те смертельные опасности, которым подвергался сам. Ради чего он шел ей навстречу? Ради гордости, которой его невесте недостало, чтобы предпочесть смерть позору. Но разве сам он не выбрал смерть в тот страшный день в пустыне? Разве Ре явившись Джайалу на круге умирающего солнца, не повелел ему жить, чтобы сражаться с Червем? Его разум отказывался думать об этом, не в силах преодолеть пропасти между надеждами и горькой правдой, открывшейся этой ночью. Джайал плелся дальше в горестном молчании — тяжесть ноши и боль ран сливались воедино с душевной болью.

Зуб Дракона светился, как раскаленное железо, помогая фонарю Аланды. Со свода капала вода, и плащи идущих влачились по маслянистым на вид лужам. Пройдя около двухсот шагов, Аланда остановилась, сочтя, видимо, что это место не хуже любого другого. Тьма коридора впереди, куда не проникал свет фонаря, сулила опасности не меньше тех, что остались позади. От лабиринта сюда достигал едва заметный проблеск — если кто-то двинется за ними в погоню, они увидят его.

Джайал осторожно опустил раненого на пол. Фуртал был, что называется, кожа да кости, но у Джайала, пока он его нес, разболелись все ушибы и порезы, и молодой Иллгилл рад был сложить свою ношу.

Медленно распрямившись, он встретился взглядом со старой дамой. Семь лет ничуть не изменили ее, точно такой же он видел ее в доме отца, накануне битвы. Хоть она не поддалась стремительному бегу времени. Ровно семь лет прошло с того дня, как они расстались: судьбы будто бы все это время вели их к встрече, превращая в ничто минувшие годы.

Кем бы Аланда ни была в храме Сутис и какую бы она роль ни сыграла в падении Талассы, Джайал нуждался в союзнике, который посоветовал бы ему, что делать дальше. Ибо все мысли Джайала теперь сосредоточились на одной-единственной цели: убить Двойника. Материя и тень нераздельны: если умрет один, умрет и другой. Таково заклятие Жезла. Джайал перестанет существовать, убив свою вторую половину. Он не знал, как угаснет его жизнь: быстро, как вспышка молнии, или медленно — но следовало быть к этому готовым. Аланде же придется доставить Зуб Дракона его отцу на далеком севере. Пусть она стара, но происходит из знатного рода — да и колдовская наука не чужда ей, как подозревал Джайал. Он отдаст ей меч тотчас же, а себе возьмет другой из тех, что валяются на полу в оружейной. На сей раз Двойник уж не захватит его врасплох — и один из них, или оба, умрут. Этим и кончится проклятие.

Аланда смотрела на него спокойно, будто ожидала рассказа о прошедших семи годах. Джайал тоже еще недавно желал бы узнать о ней многое. Но теперь он готовился к битве с Двойником. Придется отложить рассказ Аланды на потом, а возможно, Джайал никогда уже его не услышит.

Но если Аланда возьмет меч, она должна знать, что это такое и как должно послужить в битве с Червем. Ей надо рассказать все с самого начала.

И вот Джайал, поглядывая на вход в коридор, начал повествовать обо всем, что случилось с ним за последние семь лет. Вначале он едва цедил слова от усталости, но потом разошелся, и речь его потекла живее. Он еще ни разу не рассказывал этого ни единой живой душе — а за эту ночь уже дважды повторял историю своих странствий. Говоря о годах сомнений и промедлений, он не смел взглянуть в глаза старой даме и пару раз совсем замолкал, борясь с обуревающими его чувствами. Он говорил о битве, о безнадежности борьбы, об атаке на Жнецов, о своей ране и о том, что вспоминалось ему вновь при встрече с Фуризелем: о воскрешении с помощью Жезла. Потом началась история поисков меча, его обретения и возвращения в город. Затем последовал рассказ о самом страшном открытии Джайала — о встрече с Двойником. Во взгляде Аланды Джайал видел сочувствие, а когда его бурное повествование закончилось, он с удивлением обнаружил, что гнев его почти угас, словно он исповедовался перед жрецом и теперь ждал разрешения всех грехов и сомнений, которые он совершил и от которых страдал все эти семь лет.

Аланда, протянув руку, ласково потрепала его по плечу, и ему стало хорошо впервые за все одинокие годы, когда он не знал человеческого тепла.

— Ты добыл меч — одно из сокровищ Маризиана. Твой отец должен гордиться тобой.

— Если он еще жив.

— Он жив — я чувствую это.

— Я помню — ты наделена даром. Отец прислушивался к твоим советам. Помню, в ночь накануне битвы он говорил с тобой в своем кабинете.

— Считай мой дар чем хочешь, Джайал, — это и благословение, и проклятие. А отец твой меня тогда не послушал. В противном случае пролилось бы куда меньше крови.

— Ты знала, что должно случиться?

— Лишь смутно. Многое слишком близко касалось меня. Я видела пирамиду из черепов и вдов, рыдающих на улицах, но не знала, что окажусь в их числе, а голова моего мужа ляжет в пирамиду.

— Мы все пострадали, — тихо заметил Джайал.

— Не забудь и Талассу.

Джайал умолк, когда Аланда назвала это имя, и она могла только догадываться, что он испытывает. Но то, что он сказал после, удивило ее.

— Возьми Зуб Дракона, — сказал он, протягивая ей рукоять меча. — Если судьбы будут милостивы, ты найдешь моего отца. Расскажи ему, с какими трудами я его добывал, и что я не сдался, хотя и затратил на это так много лет.

— Ты сам отдашь его отцу, — сказала Аланда, отводя меч.

— Нет! Говорю тебе: я должен найти Двойника, и кто-то из нас должен умереть. — Джайал говорил громко, и это разносилось по всему коридору. Потом он умолк, и Аланда сказала:

— Подожди еще немного: другие вскоре должны вернуться из лабиринта.

— Если мой Двойник не совершил худшего.

— Посмотрим, — спокойно ответила Аланда. Оклик, раздавшийся со стороны главного туннеля, застал их врасплох, и у входа что-то мелькнуло.

— Это жрец! — воскликнула Аланда, устремляясь вперед с фонарем.

### ГЛАВА 39. ВОССОЕДИНЕНИЕ

Уртред и Таласса еще раз прошли сквозь мерцающие огни лабиринта. Медленность продвижения и тревога за друзей сводили с ума. Иногда перед ними в переливах серого света мелькал Двойник: однажды он показался далеко впереди, в другой раз — так близко, что можно было рукой достать, но когда Уртред протянул к нему руку, образ исчез и явился далеко позади, все время уменьшаясь в жемчужном сиянии. Потом воздух перед ними начал дрожать и плавиться: они близились к краю лабиринта. Как и прежде, им показалось, будто у них на ногах выросли крылья и мощная волна несет их с пугающей быстротой прямо к яркой воздушной завесе. Пролетев сквозь нее со вспышкой белого света, они внезапно остановились и пробежали по инерции несколько шагов. Они с трудом узнали место, откуда отправились. Сумрачный покой сменился картиной полного разрушения. Прямо перед ними в полу зияла дыра. В коридоре валялись обглоданные, обезглавленные, мертвенно-белые трупы. Уртред с Талассой сразу узнали Сереша по его кожаным латам, хотя его лицо скрывал какой-то серый нарост.

Таласса в ужасе отвернулась, а Уртред, насторожив все чувства, стал вглядываться во мрак.

Не обнаружив ничего опасного, он заставил себя еще раз осмотреть трупы, молясь о том, чтобы никого больше не узнать среди них. К его облегчению, ни Аланды, ни Фуртала там не оказалось.

Он решился позвать их. Его крик гулко пронесся по коридорам, отражаясь от древних камней гробницы. Потом кто-то отозвался из ближнего бокового хода — и Уртред узнал голос Аланды. Он и Таласса поспешили туда и увидели во мраке огонек фонаря, движущийся им навстречу, а за ним какой-то тускло-красный отсвет.

Скоро из мрака появилась Аланда с засохшей кровью на щеке.

— Ты ранена! — вскрикнула Таласса.

— Пустяки, — успокоила Аланда. — Фаран оказался ближе, чем мы думали, и его колдун убил Сереша.

— А Фуртал?

— Он там, в коридоре — ранен, но жив.

— Где же Фаран? — с тревогой спросил Уртред.

— Провалился в яму. Его чародей последовал за ним.

— Надеюсь, там ему и конец, — мрачно сказал Уртред. Его глаза привыкли к свету фонаря, и он различил за Аландой еще две фигуры. В одной он с изумлением узнал Маллиану. Странно было и то, что ей удалось пройти сюда по ночным улицам, и то, что они с Аландой оказались рядом. Но это изумление было ничто по сравнению с тем, что испытал Уртред при виде другой фигуры — мужчины с тускло светящимся красным мечом. Это был человек из лабиринта, называющий себя Джайалом Иллгиллом! Он взял Аланду в плен — иного объяснения нет. Уртред бросился на него, выставив вперед перчатки, но Аланда загородила ему дорогу.

— Уймись! — вскричала она, схватив его за руку.

— Ты что, не видишь? Это же он! Тот, кто напал на нас в храме!

— Это не он — это другой человек. — Аланда вцепилась в Уртреда с поразительной силой. Уртред хотел оттолкнуть ее прочь, но услышал позади вскрик и оглянулся. Таласса стояла, не сводя глаз с того человека, застыв от изумления и страха.

— Аланда права, — произнесла она дрожащими губами. — Он похож на того, но у него нет шрама!

И верно, человек с мечом мог бы сойти за зеркальное отражение того Джайала, только у этого оба глаза были на месте и лицо без изъяна.

— А кто же тот, другой? — спросил Уртред. Джайал, когда впервые увидел его маску, вздрогнул и поднял меч.

— Другой — это самозванец, — сказал он теперь, — и что бы он ни творил, я за это не в ответе. Я только вечером вернулся в город. Я узнал, чем занимался тот, другой Джайал все эти семь лет, и решил покончить с ним. Но все обернулось не так, как я ожидал. Он привел меня сюда со своей шайкой, и только нам двоим удалось спастись. Его-то вы, должно быть, и видели здесь.

— До чего же он похож на тебя, — сказал Уртред, недоверчиво разглядывая Джайала. Так похожи — и так различны. Тот Джайал, с которым он дрался в храме, был воплощением зла. Его повадки, его страшное лицо, его речи — все говорило о черной душе. Этот же человек, в отличие от своей злобной тени, благороден — это сквозит в каждом его жесте и слове.

— Я уже все объяснил госпоже Аланде, — продолжал Джайал. — И о том, волей каких обстоятельств попал сюда, и о том, как встретился со своим двойником. Эта история даже мне самому кажется странной, и я не стану упрекать тебя, если ты не поверишь мне, жрец.

— Мне довольно того, что тебе верят Аланда и Таласса. — Уртред взглянул на обеих женщин. Аланда согласно кивнула, но Таласса стояла отворотясь, словно не находила в себе сил смотреть Джайалу в лицо. Ревность кольнула Уртреда, несмотря на опасность, в которой они все находились, — он вспомнил, что она была помолвлена с этим человеком. Но их помолвка состоялась семь лет назад — неудивительно, что теперь они встретились как чужие. — Нам нельзя здесь оставаться, — быстро заметил Уртред. — Тот человек, твой двойник, ненамного отстал от нас.

— Я дождусь его у лабиринта, — заявил Иллгилл, — мне надо знать, что он видел там.

— Он видел то же, что и мы, — сказал Уртред.

— Что же видели вы? — встревожился Джайал. Уртред снова посмотрел на Аланду, и она снова утвердительно кивнула ему.

— Сферу: мир в виде разноцветного шара, вращающегося в воздухе. На ней отмечены три волшебных сокровища Маризиана.

— И что же? — поторопил Джайал. Уртред покосился на Аланду, и она сделала ему нетерпеливый знак — продолжай, мол.

— Одно из сокровищ находится здесь, в Тралле. Джайал поднял меч, и медный свет упал на его лицо.

— Вот оно: меч, похищенный Червем несколько тысяч лет назад. Мой отец послал меня в пустыню далеко на юге, чтобы отыскать его.

Уртред молча воззрился на меч, стараясь разгадать, в чем его сила. Велика она должна быть, какой бы ни была.

— Значит, ты проделал долгий путь, — сказал он Джайалу, — но еще дольше будет путь тех, кто захочет добыть остальные два сокровища: одно из них лежит за Палисадами, а другое — на покрытом льдами севере.

Джайал подошел к Уртреду, уже не опасаясь его маски.

— Так найди их, жрец, — их и моего отца!

— А что же ты сам и твой меч?

— Я уже говорил Аланде, что должен встретиться со своим двойником. Старая дама отказалась от меча — но ты жрец. Прими его вместе с божьим благословением. Я знаю, ты сумеешь управлять им!

— Но зачем? Разве тебе он не нужен?

— Меня скорее всего не будет в живых, жрец: тот, кого ты видел, то существо в лабиринте, хитростью проникшее в тайны моего отца, — он должен умереть, а я умру вместе с ним.

— Но почему?

— Мы крепко связаны с ним. Пока он жив, мое имя покрыто позором, а мой отец, которого он ненавидит, находится в опасности. Я должен убить его сейчас же, а с ним оборвется и моя жизнь.

— Странные слова ты говоришь, — сказал Уртред, взглянув на Аланду.

— Странные, но верные, насколько я могу судить, — ответила она. — Жезл открыл дорогу в теневой мир, и тот, другой, вышел оттуда.

— Кто же это совершил? — спросил Уртред, уже предугадывая ответ.

— Мой отец и верховный жрец Ре.

— Манихей?

— Он самый.

— Я видел его ночью, — после краткого молчания сказал Уртред.

Аланду это как будто не удивило.

— Тебе было видение? — спросила она.

— Да, он явился мне у Пруда Слепцов. Я совсем обессилел, и он пришел помочь мне, как обещал, покидая Форгхольм.

— Что он сказал тебе? — спросила Аланда.

— Сказал, что осужден жить в Стране Теней за тяжкое прегрешение...

— Он вызвал оттуда с помощью Жезла мое теневое подобие, — прервал Джайал. — И наши тела обменяли, когда я лежал при смерти. Манихей был убежден, что тот, другой, умрет, но он забыл, что человек не может жить без своей тени. И Двойник выжил, хоть и в моем покалеченном теле. Манихея же постигло проклятие, а с ним и меня. Шесть лет я тщетно разыскивал меч. Возьми его, жрец, — чтобы убить пса, волшебный меч не нужен. — Но Уртред опять не принял меча.

— Оставь своего Двойника в покое, — сказала Аланда. — Теперь мы знаем, что нам нужно, и можем уйти.

— Чтобы он следовал за мной на край света? Поверь мне, госпожа, он так и сделает: быть может, он не догонит меня ни завтра, ни на следующей неделе, но он всегда будет где-то рядом — и, чего доброго, захватит меня врасплох. А теперь я готов. Жрец говорит, что он скоро выйдет, — и я дождусь его у лабиринта.

— Я пойду с тобой, — вызвался Уртред.

— Спасибо тебе, но это слишком опасно: чародей Фарана может вернуться, и тогда конец нам обоим. Ты же, если я умру, должен будешь отнести меч моему отцу и поведать ему обо всем, что узнал в гробнице.

Джайал смотрел и говорил с такой мольбой, что Уртред едва заставил себя отвести от него взгляд, чтобы посмотреть на Аланду и Талассу. Обе молчали: старая дама уже высказала все свои возражения, а Таласса за все это время не сказала ни слова и ни разу не обменялась с Джайалом взглядом. Разве можно было за столь краткий срок преодолеть все, что легло между ними? Она понурила голову, не давая Уртреду ответа ни словом, ни жестом.

— Что ж, хорошо, — сказал он, взявшись за рукоять меча. Сила тут же хлынула в него через железные сочленения перчаток, и огонь загорелся в жилах.

— В нем заложено могучее волшебство, — сказал наблюдавший за ним Джайал. — Недаром он выкован из зуба скакуна богов.

— Такое оружие приличествует воину, а не жрецу.

— И все же подержи его при себе, пока не найдешь моего отца. — И Джайал с сумрачной усмешкой пошел прочь по коридору, по-прежнему не глядя на Талассу. Его силуэт мелькнул на фоне огней лабиринта и пропал.

Маллиана, которая все это время молчала, не менее других захваченная историей Джайала, теперь не упустила случая поддеть Талассу:

— Похоже, он забыл тебя!

— Что она здесь делает? — нетерпеливо воскликнул Уртред, вспомнив о присутствии верховной жрицы.

— Фаран ее привел, — ответила Аланда.

— Ты нам не друг, — сказал Уртред Маллиане, — и я охотно оставил бы тебя Фарану.

— Ишь, какой ты добрый, урод, — усмехнулась она. — Да если б я выдала тебя Червю еще в храме, ты бы тут не распоряжался.

Уртред не удостоил ее ответом, решив, что с верховной жрицей разберется потом, — ему было о чем подумать и без нее.

— Где Фуртал? — спросил он.

Аланда подвела его к сидящему у стены старику. Глаза Фуртала, хоть и открытые, остекленели: старый лютнист был совсем плох. Между тем пора было уходить: чародей Фарана не станет сидеть в яме всю ночь.

Аланда, думая, видимо, о том же, сказала:

— Нам нельзя возвращаться тем же путем, которым, мы пришли: надо поискать другой выход из пирамиды.

— По-твоему, он есть?

— Тут есть множество подземных коридоров: если мы спустимся пониже, то найдем какой-нибудь, выводящий наружу.

Уртред подумал о посохе, подаренном ему Ловцом Пиявок, и достал его из-за спины, где нес его все это время. Крохотный зеленый побег и единственный листочек, проросшие на посохе у алтаря Светоносца, никуда не исчезли.

— Нам с Серешем дал это один из обитателей Большой Дыры. Я помог им, а их глава сказал, чтобы я позвал их на подмогу, если будет нужда.

— Что это? — спросила Аланда, разглядывая посох

— Он сказал, что это ветвь старого дерева, но я знаю, как Ловцы Пиявок найдут нас.

— Эти существа способны на многое: быть может им уже известно, что мы в беде.

— Будем надеяться, — согласился Уртред. — Живые мертвецы, поди, уже так и кишат вокруг гробницы

Таласса смотрела в ту сторону, куда ушел Джайал, безразличная к Маллиане, маячившей рядом, как злобная тень.

— Надо идти: я понесу Фуртала, — сказал Уртред.

— А он? — Аланда кивнула вслед ушедшему Джайалу.

— Ты же слышала, что он сказал, — он принял решение.

— Позвольте мне поговорить с ним, — сказала вдруг Таласса, удивив всех.

— Ты считаешь, что это хорошая мысль? — ответила Аланда.

— Он знает, не так ли? — спросила Таласса. Аланда молча кивнула.

— Лучше нам поговорить сейчас: быть может, другого случая не представится. — И Таласса направилась следом за Джайалом.

— Поторопись! — сказал ей Уртред. — Голон скоро вернется. — Но он не был уверен, слышала ли его Таласса, уже отошедшая на несколько футов.


Джайал подобрал с пола чей-то меч и, попробовав, хорошо ли он уравновешен, встал у входа в туннель. Отсюда ему хорошо был виден край лабиринта. Он сжимал и разжимал пальцы на рукояти нового меча. Не Зуб Дракона, конечно, но сойдет. Двойник может теперь появиться в любой миг — и удар вот этого меча оборвет обе их жизни. Тогда все кончится — пусть бесславно, но кончится. Джайал был так занят своими мыслями, что не услышал приближающихся сзади шагов. Когда шаги стали совсем громкими, он резко обернулся — и тут же отвернулся опять, увидев, что это Таласса.

— Что тебе надо? — спросил он, стиснув зубы.

— Остальные хотят уйти, поискать другой выход из гробницы.

— Прекрасно — мы так и договорились.

— А ты не хочешь уйти с нами?

— Я уже говорил: я жду моего двойника.

— Фаран со своим чародеем могут появиться раньше, чем он.

— Придется рискнуть.

Таласса колебалась: ей хотелось сказать далеко не только это, но Джайал не смотрел на нее. Как много лет прошло! Будто бы то лето, когда они бегали, смеясь, в садах Иллгилла, осталось где-то в прошлой жизни. А как она страдала, думая, что он убит...

Что ж, он и верно умер тогда, семь лет назад. Он прав: прошлое уже ничего не значит ни для него, ни для нее.

— До свидания, — только и сказала она.

— Не забывай о мече, — сказал он, но не получил ответа — она уже шла к другим.

Таласса вышла из мрака, и ее отсутствующий взгляд сказал все без слов.

— Так он не пойдет с нами? — спросила Аланда. Таласса покачала головой. — Судьба еще сведет нас вместе. Его не было семь лет, а нынче ночью он вернулся. Верьте мне — мы не в последний раз видели Джайала Иллгилла.

— Ну, если ты так говоришь... — скептически сказал Уртред. Однако Аланда уже много раз оказывалась права — быть может, она и теперь говорит правду.

Аланда без лишних слов подняла фонарь и направилась во тьму подземелья.

### ГЛАВА 40. НЕКРОН

Пыль — пыль древних коридоров, тысячелетняя пыль гробницы, не потревоженная за века ничем, кроме сквозняков, оставивших на ней узоры. Таково было первое ощущение Фарана: пыль, забившая глаза и рот. Потом стал зудеть обрубок левой руки — руку оторвало, но когда? При взрыве или во время падения? Какая страшная потеря! Рваную культю обвевало холодом — и обнаженные нервы все еще отзывались болью на это холодное дуновение, хотя давно почернели и омертвели. Из обрубка медленно сочилась кровь.

Фаран чувствовал, что медленно уходит в смерть. Он уже испытал это однажды, полтораста лет назад, когда с ним расправились наемные убийцы. В ту ночь сверкали под луной серебристые клинки, и его кровь казалась черной на стенах, на белых простынях и на женщине, с которой он спал. Тогда было не так больно — жизнь просто вытекала из него, точно где-то прорвалась подпирающая ее плотина. Убийцы постарались на совесть, но все же недостаточно: потребовалась одна или две минуты, чтобы темная пелена покрыла мозг. Тогда он впервые вкусил смерть.

Братья-вампиры спасли его: доставили в Тире Ганд и поднесли к его губам Чашу. Он очнулся в склепе, думая что настал судный день, но тут же узнал раздирающую его жажду и заметил, что сердце едва бьется. Тогда он понял, кем стал.

А теперь он умрет снова, медленно, без капли крови, которая оросила бы его иссохшие вены. Всего через день-другой он превратится в сухую шелуху, в мумию, которую ничто уже не оживит.

Как он попал сюда и почему лежит под грудой камней, так глубоко, что его запорошенные пылью глаза не видят ничего, кроме мрака? Ему смутно вспоминались запутанные коридоры, треснувший пол и падающие колонны, древние, облезшие стенные фризы, облупившийся лик Маризиана на стене...

Гробница Маризиана — вот где он находится. Все казалось таким легким, он был так близок к цели. Потом взрыв, огонь, способный убить — и убивший.

Почему же он тогда еще жив? Фаран провел сухим языком по растрескавшимся губам и понял. Ему не дала умереть кровь, которую он ощутил на губах: не сухая кровь живого мертвеца, а настоящая, живая, сладкая кровь. Рядом лежал труп одного из Жнецов, рухнувших в яму вместе с ним, — кровь из расчлененного туловища орошала лицо Фарана, и князь медленно слизывал ее. Она была слаще на языке, чем малина. Фаран поглощал ее всем своим существом, как поглощает зеленый росток солнечные лучи — этот слабо струящийся источник, его аромат, спасали Фарана от бездны Хеля и второй смерти.

Он, должно быть, опять лишился сознания и очнулся, услышав зовущий его голос. Голос звучал глухо сквозь толщу заваливших Фарана камней, но князь узнал Голона и прокаркал что-то в ответ. Голон, вероятно, услышал его, ибо тут же раздался грохот разбрасываемых камней. Свет хлынул в глаза Фарану, обжегши его чувствительную радужку. Открыв их снова, князь увидел над собой изнуренное лицо чародея, осматривающего его рану. Вывернув шею, Фаран тоже взглянул туда и увидел торчащий из плеча обломок желтой кости. Сам себе удивляясь, он рассмеялся сухим горловым смехом. Полтораста лет он жил, медленно разлагаясь — потихоньку разваливался на куски, словно портновский манекен; даже бессмертие не искупает подобного бесчестья. Лицо Голона приобрело еще более тревожное выражение.

Он снова принялся разбирать завалившие Фарана обломки, но скоро прервал свой труд, и Фаран увидел поперек своего живота колонну трехфутовой толщины. Раньше он, как ни странно, ее не чувствовал, однако она лежала на нем, вдавливая его слипшиеся кишки в хребет.

В этот миг первый из мощных толчков потряс все вокруг. Зубы Фарана застучали, глаза вылезли из орбит, ушные перепонки чуть не лопнули. Шум шел отовсюду и ниоткуда, и от этого гневного рокота пыль сыпалась дождем с разрушенного потолка. Колонна сдвинулась. Беспамятство, к удивлению Фарана, вновь овладело им, и он соскользнул во тьму...


Голон дико озирался по сторонам. Склеп, где он оказался, был огромен и сложен из громадных каменных блоков. Во все четыре стороны от него расходились темные, двадцатифутовой высоты туннели, а груда обломков, под которой лежал Фаран, высилась точно посередине. Голон напряг зрение, стараясь понять, откуда идет звук. Грохот раздался снова, и его сопровождало столь сильное сотрясение, что у Голона помутилось в глазах. Затем каменная кладка одной из стен с громовым треском обрушилась внутрь, послав в зал новое облако пыли.

Когда пыль чуть рассеялась, Голон с изумлением увидел руку — большую, как дверь, серую, как камень, который она проломила. Рука слегка согнула пальцы, и снова камни с грохотом посыпались из стены, открыв мощное мускулистое предплечье футов шести в толщину и двадцати в длину. Рука была человеческая, но в двадцать раз больше, чем у любого человека. Один из гигантов, построивших город — сам Адаманстор, быть может, — очнулся от векового сна. Раньше Голон думал, что в этих гигантах было футов восемь, от силы десять росту. Но тот, кому принадлежал этот кулак, был раза в четыре больше, и силы у него, как видно, было довольно, чтобы обрушить всю пирамиду.

Голон не часто испытывал страх: науки, которые он постиг в храмовой библиотеке, все эти заклинания и заговоры отучили его бояться. Все вокруг привыкли отступать перед ним и его знанием. Но когда гигантская рука шевельнулась снова, обрушив часть стены, Голона объял голый и неприкрытый страх. Это ожившее страшилище, явившееся из седой древности, могло истребить и его, и все вокруг. Ведь в те времена, когда этот великан жил, магия, создавшая город, была обычна, как воздух. Тогда все умели то, чему в нынешнем поколении обучился один Голон. Оставалось последнее, отчаянное средство, ни разу не употреблявшееся за стенами храма Червя. Заклинание из Книги Червей, страшнее всех известных Голону. Но есть ли у него время? Будь что будет: только таким путем он может еще спасти Фарана.

На полу было как раз довольно места. С тревогой глядя на руку, опять застывшую неподвижно, Голон торопливо извлек из кошеля на поясе мел и расчистил пол от пыли и обломков, молясь, чтобы пыль не осела снова, пока он будет чертить. Слегка дрожащей рукой он принялся вычерчивать сложный иероглиф, похожий на цветок с множеством лепестков, где линии, подобно Иссу, пожирающему собственный хвост, бесконечно переплетались друг с другом. Сосредоточенно нахмурясь, Голон старался не упустить ни единой мелочи в узоре. Шум раздался снова — теперь в нем уже можно было узнать мощный рев. Трещина побежала через пол к Голону, словно гигантская змея, и мел затрясся в руке у мага. Не лучше ли спастись бегством? Но трещина, добежав до его ног, остановилась у самого круга, который он очертил. Голон вновь принялся рисовать, лихорадочно скрипя мелом. Закончив дело, он вскочил и раскинул свой черный плащ, воздев руки к потолку. Стараясь не торопиться, он запел молитву на древнем языке, которого никто не слышал уже много веков за пределами храма Исса:


О ты, владыка, всех древнее и почитаемее,

Ты, чья пища — прах, из коего все мы созданы,

Чьи глаза от века не видели солнца, врага твоего,

Ты, что бдишь, незримый, во тьме:

Услышь раба своего, владыка,

Ты, чье сердце есть бесконечный круг

В средине вселенной.

Помоги рабу своему в этот час,

И восславим мы тебя еще истовее.


Голон закончил, и в звенящей тишине из скалы снова донесся рев, снова посыпались камни, и в проломе показалась исполинская щека и красный глаз в пару футов шириной. Глаз уставился на Голона.

Маг был слишком испуган, чтобы двинуться с места. Заклинание не помогло: должно быть, он ошибся, рисуя знак. Но тут из-под растрескавшегося пола до него дошла слабая дрожь, которую произвел не погребенный гигант, а нечто другое. С потолка снова посыпалась пыль — сперва тонкими струйками, потом ливнем. Челюсть Голона затряслась помимо его воли, и глаза полезли из орбит. Весь воздух точно разом выпили из туннеля, и стал слышен шум — гул сходящей лавины, топот тысячи скачущих лошадей, более громкий, чем рев гиганта. Голон вперился в северный туннель, откуда, как ему казалось, шел звук, но на большом пространстве, видимом ему, ничего не было заметно.

Тогда он оглянулся на руны, которые начертал на полу. В середине круга малым смерчем вилась пыль, постепенно принимая очертания. Сначала Голон различил громадный череп, после длинное, покрытое панцирем тело, заканчивающееся хвостом, как у скорпиона. Пурпурный свет, исходящий от чудовища, озарил проломленную стену и скулу великана, а после хлынул по коридорам. Великан взвыл, когда фиолетовая вспышка ожгла ему глаза, и его кулак заходил вверх и вниз, круша стену, а Голон повалился на пол, не слыша собственного крика.

Демон вздымался над обломками, посылая завихрения пыли во все стороны. Его дыхание разило бойней, в его вопле слились крики тысячи убиваемых животных.

Лицо гиганта стало таять, точно восковое, черная желчь хлынула из его глаз и рта, и он взревел снова — так, словно тысяча скал столкнулась над головой у Голона. У мага лопнули барабанные перепонки, но он, как ни странно, остался в сознании, хотя его мозг вопиял о тьме, которая скрыла бы от него весь этот ужас.

Стены зала ожили — из них полезли головы червей, стремящихся в середину, к зачарованному кругу. Но за левой стеной копошилось нечто более мощное — и вот кирпич и штукатурка посыпались из нее градом, а в проломе появилась огромная голова. Она оскалила зубы и огласила склеп сотрясающим камни, полным слепой ярости ревом.


Аланда замерла на месте, услышав первый громовой раскат, донесшийся снизу.

— Что это? — спросила она, обернувшись к. остальным. Все, как и она, застыли, склонив головы набок, и вскоре услышали новый рокот. Пол затрясся у них под ногами, и пыль посыпалась с потолка.

— Это где-то рядом с погребальной палатой, — сказала Таласса.

— Голон, — буркнул Уртред.

— Тогда надо торопиться, — решила Аланда, пускаясь вперед во всю прыть своих старых ног.

Пыль все струилась с потолка, и что-то упало под ноги Талассе. Она закричала, Аланда обернулась к ней с фонарем, и все увидели бурую змею, уползающую прочь. Шум и тряска возрастали с каждым мгновением.

Страх снова холодной мантией окутал плечи Уртреда, проникая в грудь и сердце: Червь был близок, ближе, чем за всю эту ночь. Точно сам Исс явился в гробницу. Но страх сопровождался и другим ощущением, которое Уртред впервые узнал после испытания огнем: легким зудом в шрамах на месте старых ожогов. Зуд превратился в тепло — оно боролось с холодным страхом, растапливало его: душа огня вернулась, чтобы помочь Уртреду. Не Зуб ли Дракона, висящий в ножнах у пояса, делает это — или это бог благословляет своего жреца? Откуда бы ни исходила помощь, она будет кстати: от трех женщин и раненого старика толку чуть.

Тряска усиливалась: что-то преследовало их, и оно быстро приближалось; пыль и щебенка так и сыпались с потолка. Туннелю впереди не было конца. Изредка по сторонам попадались боковые ходы, где-то наверняка переплетающиеся друг с другом.

Сзади шел рев, подобного которому Уртред еще не слышал: точно там рвали в клочья прочный металл. Теперь с потолка сыпались кирпичи, и один ударил Уртреда в плечо. Аланда упала, но поднялась опять. Что-то громадное катилось по коридору, настигая их. Уртред передал бесчувственное тело Фуртала Талассе и крикнул, перекрывая шум:

— Идите!

— Ты ничего не сможешь сделать, пойдем с нами, — взмолилась Таласса, стараясь удержать старика.

— Иди! — вскричал он опять, толкая ее. Она покачнулась, перекинула руку старика себе через плечи и потащила его вслед за остальными.

Уртред ждал, стуча зубами от колебаний, сотрясающих коридор. В той стороне, откуда они исходили, стояла кромешная темень, и без фонаря Аланды он ничего не видел. Пришло время использовать свою силу, прибегнуть к семени огня. Уртред описал широкий круг рукой в перчатке, пламя вспыхнуло впереди сверкающей сетью. Увиденное пригвоздило Уртреда к месту.

Сначала ему показалось, будто туннель пожирает сам себя, беспрестанно сокращаясь. Но потом Уртред рассмотрел, что всю ширину коридора занял червь футов десяти толщиной, с целым частоколом зазубренных блестящих зубов во рту. Червь приближался к нему со скоростью бегущего человека. Он был уже в каких-то пятидесяти футах, и времени не оставалось.

Не задумываясь, Уртред, как прежде на площади, вскинул руку и послал по коридору вал огня. Пламя выжгло весь воздух у него из легких, и плащ загорелся. Потом раздался громовой рев — огонь в оранжевом всплеске столкнулся со своей целью. Кусок потолка рухнул, и Уртред повалился наземь. Рассмотрев, что происходит за пылевой завесой, он в ужасе откатился назад. Червь, хоть и медленно, продолжал двигаться вперед — его розовое рыло почернело и обуглилось, еще больше обнажив частокол зубов во рту.

Уртред послал ему навстречу другую стену огня, но жрец был простерт на полу, и второй вал получился не столь мощным, как первый, — это был лишь огненный дух по сравнению с прежней клубящейся стеной. Однако из слепого рыла чудовища повалил жирный дым, и оно остановилось футах в трех от Уртреда. На миг Уртреду показалось, что он убил червя, но тот все полз, нацелившись зубами ему в ногу. Уртред затаил дыхание в ожидании смертельного укуса.

В этот миг из бокового коридора справа появился кто-то, и Уртред успел заметить, что это Джайал. Наклонившись, Джайал оттащил Уртреда прочь от сомкнувшихся челюстей. Червь снова двинулся вперед, зацепив зазубренным резцом Уртреда за плащ. Но Джайал выдернул Зуб Дракона из-за пояса жреца, и меч, описав сверкающую дугу, обрушился на тупое рыло червя. Клинок погружался в голову чудовища, пока не добрался до кучки нервных узлов, заменяющих мозг, — длинное туловище червя дернулось и затихло.

Уртред перевел взгляд с мертвого чудища на своего спасителя.

— Ты спас мне жизнь, — с трудом глотая воздух, выговорил он.

— Пустяки. Пошли — нам надо спешить. Оттуда, где зародился этот, могут явиться и другие: Фаранов чародей вызвал демона.

— А твой двойник?

— Против демона ему не устоять, — мрачно усмехнулся Джайал. — Двойник заперт в лабиринте: он умрет, если выйдет оттуда, как умер бы я, если б стал дожидаться его. Потому-то я и вернулся.

— Так ты идешь с нами?

Лицо Джайала отразило внутреннюю борьбу — но он решился, увидев идущую к ним Аланду. Она взглянула на мертвое чудище, закупорившее туннель, потом на обоих мужчин — и не стала спрашивать, почему Иллгилл здесь.

— Маллиана сбежала от нас — ушла в боковой коридор, — сказала она.

— А Таласса?

— Осталась с Фурталом. Я вернулась, когда шум прекратился — посмотреть, как тут дела.

— Джайал убил чудовище, но могут появиться другие.

— Ты идешь с нами? — спросила Аланда у Джайала.

— Иду, — помолчав, сказал тот. — Если мой двойник и выживет, то разве что чудом — тогда я убью его при следующей встрече.

— Жезл по-прежнему у твоего отца: барон сможет изгнать его обратно в его мир.

— Возможно. Но я уверен лишь в одном: если мы не поторопимся, то погибнем все.

— Тогда скорее, — сказала Аланда, ведя их за собой во мрак.


В яме теперь кишмя кишела всякая ползучая тварь: ленточные и слепые черви, змеи и громадные десятифутовые чудища, напоминающие гигантских многоножек. Все они сползались к пурпурному крутящемуся демону. Пурпурный смерч медленно всасывал в себя обломки с пола, кружа их в своей воронке. Колонна, придавившая Фарана, последовала за обломками камня, точно невесомая. Однако воющий смерч не трогал ни Голона, ни Фарана, который начал медленно приходить в себя. Голон помог ему подняться. В теле Фарана скрежетали сломанные кости, но требовалось время, чтобы выяснить, что он себе повредил, — он был нечувствителен к боли, и лишь сквозняк, холодивший обрубок руки, беспокоил его.

Ни один из них еще не сталкивался так близко с подобной мощью — мощью превыше страха и разумения. Голон понимал, что им нельзя здесь оставаться, хотя демон до времени не тревожил их. Маг распростер свой плащ и произнес фразу па древнем языке. И он, и Фаран сразу же начали подниматься в воздух к выходу из ямы, оставляя картину хаоса за собой.

Змеи и черви летели мимо них прямо в пасть демону. Смерч, по мере того как поднимались Голон с Фараном, все рос и рос, и чем больше ползучих тварей поглощал он, тем более четкую форму обретал: появилась рогатая голова, где вместо кожи кишели черви, а змеи вились на месте рук и волос.

Фаран и Голон взлетели над ямой. Внизу стоял оглушительный шум. Из всех углов верхнего зала тоже ползли всякие гады, сваливаясь в яму. Оттуда начал валить белый дым. Голон, оглядевшись, сразу же заметил, что оба солдата убиты. Значит, мятежники бежали, — но пусть, демон вскоре убьет их. Голон никогда уже не узнает, что скрывается в лабиринте, — возможно, это и к лучшему.

— Скорее, князь, — сказал он, таща Фарана за рукав.

— Где Таласса?

— Ушла — они все ушли.

Фаран с поразительной силой стиснул уцелевшей рукой плечо Голона. Князь, даже однорукий, был сильнее десятерых и куда сильнее чародея. Он впился в Голона мерцающим взглядом, который подчинял себе принцев и вельмож, живых и мертвых.

— Мы найдем их, убьем предателей, и я возьму себе Талассу, хотя бы это стало последним, что мне суждено совершить!

Голон посмотрел в коридор, полный пыли. Потолок трясся от колебаний, идущих снизу, и мог вот-вот обвалиться. Если это произойдет — им уже не спастись. Надо тянуть время, пока возможно.

— Они, должно быть, вернулись к выходу в Город Мертвых.

— Тогда и нам нужно туда, пока они не достались Братьям. — И Фаран устремился вперед со всей доступной ему быстротой, хотя переломы явно мешали ему.

Но тут из лабиринта выбрался человек и встал, ошеломленно глядя на Фарана с Голоном и гадов, льющихся в яму. Голон узнал его: он шел в хвосте напавшего на них отряда. Пришелец быстро очнулся от первого потрясения и шмыгнул к боковому ходу. Но по знаку Голона из трещин в полу выросли корни и обвились вокруг его лодыжек, повалив его на пол. Он корчился, не в силах освободиться от пут.

Голон подвел к нему Фарана. Незнакомец в отчаянии рвал корни руками и в малодушном ужасе поднял глаза на выросшие над ним две фигуры.

— Вот он, пес, заваривший всю эту кашу! — плюнул Голон, решив оставить его демону. Но Фаран, приглядевшись к неизвестному, вскричал:

— Да ты посмотри, кто это! Это лицо я узнал бы всегда, несмотря на шрам и бороду.

— Кто же он? — спросил Голон, нервно поглядывая па белый туман, валящий из ямы.

— Не кто иной, как Джайал Иллгилл — верховная жрица сказала правду!

— Я не сын Иллгилла! — пропищал Двойник. — Пощадите! Я знаю то, что может вам пригодиться.

Пол опять сотрясся. Времени оставалось в обрез, и Фаран быстро принял решение.

— Возьмем его с собой, а допросим позже. — Голон, сомневаясь, все же скрестил запястья, и путы слетели с ног Двойника. Тот, шатаясь, поднялся на ноги.

— Смотри, без фокусов! — предостерег Голон, толкая его вперед и поддерживая Фарана. Двойник послушно пошел впереди, прижимая к груди сломанную руку. Они заковыляли по коридору, с трудом держась на ногах, — пол под ними вспучивался и содрогался. С потолка позади обрушилась огромная каменная глыба. Они добрались до лестницы, которую усеивали теперь ошметки сухой краски, что сыпалась, как снег, с фресок по обе стороны ступеней. Трое стали карабкаться вверх, большей частью на четвереньках — пыль душила их, а кирпичи падали то слева то справа. Потайную дверь сорвало с петель, а помещение за ней по щиколотку залило водой из прорвавшегося бассейна. В зале, где властвовал демон огня, стоял густой белый туман. Трое, задрав головы, увидели над собой ночное небо — верхушку пирамиды снесло. Осыпь из земли и камня вела вверх, к спасению. От пробитого в полу туннеля, по которому они сюда пришли, не осталось и следа.

Они взобрались наверх — и свежий воздух, хоть и насыщенный болотным газом, показался им кристально чистым после удушливой атмосферы гробницы. Гигантские ступени пирамиды были завалены битым камнем и землей. В городе над кладбищем вовсю пылали храмы Ре и Сутис. На восточном небосклоне едва брезжил серый проблеск. Но даже этот, едва заметный просвет возвещал, что время живых мертвецов на исходе: скоро дряхлое солнце вернется и вновь загонит Братьев под землю, погрузив тех, кто не испил крови, в вечный сон.

На верхней ступени стояла фигура, растерянно глядя на осыпь под собой. Изодранная в клочья юбка почернела от сажи, темные волосы висели космами, однако по фигуре легко было узнать верховную жрицу Сутис. Почувствовав чье-то присутствие, она повернулась к мужчинам. Фаран и Голон поравнялись с ней, прежде чем она успела убежать. — Где Таласса? — рявкнул Фаран на трепещущую жрицу, с ужасом взиравшую на обрубок его руки. Удар Голона привел ее в чувство.

— Они... они там, внизу.

Фаран в гневе оглянулся. Пирамида продолжала медленно проваливаться внутрь. Трещины змеились по ее бокам, и каменные блоки рушились в провал. Густое облако пыли поднималось вверх, предвещая скорый обвал всего сооружения.

Маллиана попыталась смягчить удар:

— Они говорили, что поищут другой выход — они думали, что здесь их будут ожидать Братья.

— Есть ли он, другой выход? — спросил Фаран Голона.

— За века это забылось, но возможно, и есть.

— Куда он может вести?

— В город — или на болота.

— Они будут искать лишь тот путь, что ведет на болота! — Фаран вырвался от Голона и понесся по крутым ступеням вниз, к покрытому туманом Городу Мертвых. Он скользил по осыпи, не обращая внимания ни на раны, ни на то, что лишь одна рука помогает ему удерживать равновесие, ни на опасную быстроту спуска.

### ГЛАВА 41. РАЗБИТАЯ ЛЮТНЯ

Таласса сидела на корточках рядом с Фурталом подле затянутого ряской пруда. За прудом виднелась ведущая куда-то арка. Туннель, начинающийся за ней, уходил во тьму. Сверху в пруд с унылым звуком капала, колебля тину, вода.

Видно было, что Фуртал очень плох. Перчатка Фарана оставила багровый рубец на правом переднем полушарии его лысого черепа, и вся половина головы превратилась в сплошной кровоподтек. Один глаз так налился кровью, что в темноте казалось, будто один глаз у Фуртала красный, а другой белый.

Увидев свет фонаря, Таласса подняла глаза, но никак не отозвалась на неожиданное возвращение Джайала: ее взгляд вновь обратился к Фурталу, который силился прийти в себя.

— Не надо бы его трогать, — тихо сказала она. Старик, как видно, услышал ее: он поднял костлявую руку и вцепился в рукав ее платья, пробормотав:

— Оставьте меня.

— Вздор! — с жаром сказала Аланда, опускаясь рядом с ним на колени. — Помнишь, о чем мы говорили на кухне? К рассвету мы будем на болотах!

Слабая улыбка скользнула по окровавленным губам Фуртала:

— Помню, госпожа моя, мы собирались идти на север.

— Вот-вот! Давай-ка мы поднимем тебя на ноги.

— Болот мне не одолеть, — слабо качнул головой Фуртал. — Оставьте меня. — Голос его звучал решительно, хоть и слабо. Аланда с отчаянием оглянулась: кому-то придется нести Фуртала. Уртред, делавший это и раньше, с готовностью выступил вперед, не дожидаясь просьб. Продев руки под мышки старику, он осторожно поставил его на ноги, а потом перекинул его себе через плечо. На другом плече он нес посох Ловца Пиявок.

— Пошли, — сказал он. Лишь легкое напряжение в голосе показывало, как ему тяжело — под маской усталости не было видно. Из коридора до них докатился новый мощный толчок, и камни заколебались под ногами. Уртред едва не упал. По всей гробнице слышался грохот летящих вниз камней. Следовало поспешить. Пруд нельзя было обойти по краю, и оставался единственный путь — вброд. Аланда, подняв фонарь, осторожно ступила в воду.

Внезапно пруд взбурлил, заставив всех зажмуриться. Аланда упала назад, на каменную кромку. Раскаленный фонарь зашипел, когда на него попали брызги, но Аланда смотрела не на мигающий фитиль, а на то, что явилось из глубины пруда.

На миг все приросли к месту, не в силах пошевельнуться.

Змея футов восьми в длину, в зеленой слизистой чешуе под цвет воды, с красными глазами и желтыми зубами, истекающими ядом, выгнув шею, нависла над Аландой и готовилась нанести удар.

Но тут из глубин гробницы до них дошел новый толчок. Змея шлепнулась на пол и уползла, скользнув мимо ног Уртреда, прочь, во тьму.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Таласса, опускаясь на колени рядом со своим старым другом.

— Хорошо, дитя, я только промокла, а от этого не умирают. — Аланда встала и, не смущаясь тем, что только что чудом избежала смерти, снова вошла в пруд. Под водой оказались ступени, и она спускалась по ним, пока вода не дошла ей до пояса. Тогда она двинулась вброд, высоко держа фонарь и волоча за собой плащ, точно свадебный шлейф.

Остальные последовали за ней. Таласса помогала Уртреду удержаться на скользких ступенях, а Джайал замыкал шествие. Они прошли под аркой. Туннель впереди вливался в какое-то просторное помещение. Все его пространство, насколько достигал свет, было покрыто черной водой. Футах в двадцати над головой шла галерея, поддерживаемая кирпичными столбами. На нее вела обросшая тиной лестница, а во все стороны из зала расходились коридоры.

Аланда остановилась, не зная, какой путь выбрать. Крепко зажмурив глаза, она задумалась. Путь надо искать в голове. Она уже как-то прошла через катакомбы, когда уносила останки своего мужа с поля битвы. Тогда она руководствовалась старинной картой. Теперь карты под рукой нет — остается положиться на прозрение. Но, как и всякий раз, когда Аланда пыталась предсказать собственную судьбу, будущее представлялось ей полнейшим мраком. Она открыла глаза. Ох, как много коридоров. Одни ведут к спасению, другие — к смерти. Впервые чувство полной безнадежности овладело ею. Но не успела она предаться отчаянию, как Таласса крикнула:

— Смотрите! — и указала на галерею. Прямо над ними мерцал свет фонаря. Сначала Аланда видела лишь круг света и трехпалую руку, держащую фонарь, и только потом различила вверху голову, похожую на змеиную.

— Это Сашель! — вскричал Уртред.

— Кто? — переспросил Джайал, отпрянув при виде этого существа.

— Ловец Пиявок — он друг нам.

Существо уже спускалось вниз, отбрасывая фонарем широкую полосу света. Джайал покрепче взялся за рукоять Зуба Дракона. Но Уртред уже брел по воде навстречу Сашелю, согнувшись под тяжестью Фуртала. Тот ждал его на нижней ступеньке.

И снова Уртред услышал его слова у себя в уме:

— Где Сереш?

— Погиб в гробнице.

Ловец Пиявок торжественно кивнул головой:

— Он был слишком горяч, чтобы прожить долго, да упокоит Огонь его душу. А с тобой, Маска, как я и предсказывал, мы встретились еще до исхода этой ночи. Старец увидел тебя в огненном горшке — он узнал, где находится посох, и понял, что ты нуждаешься в помощи. Теперь я отплачу тебе услугой за услугу и выведу тебя с твоими друзьями на волю.

От нового толчка вода дождем хлынула с потолка на тихую гладь озера, шипя при соприкосновении с фонарями и Зубом Дракона. Ловец Пиявок остался невозмутим.

— Кончилось время человека на этой скале, которую вы зовете Траллом. Много веков назад, когда она была островом посреди моря, мой народ жил здесь в мире. Потом сюда явились люди со своими мертвецами: с тех пор и доныне вы не дали нам ничего, кроме смерти. Но теперь пришел ты и пришла она. — Он кивнул на Талассу. — Она заплатит за вас все долги: я видел это на огненных шарах ночью, когда другие спали. Она принесет нам Второй Рассвет.

— Но как быть с демоном, которого вызвал Фаран? — спросил Уртред.

— Это порождение Червя — он может существовать лишь во мраке ночи или катакомб. Когда настанет рассвет, мой народ выйдет и встретит солнце. Больше мы не будем хворать.

С этими словами Сашель повернулся и стал подниматься наверх. Уртред сделал остальным знак следовать за ним.

Бесконечные залитые водой темные коридоры сменяли друг друга, а Сашель все шел вперед ровным шагом, удаляясь от источника разрушительных колебаний. Они прошли через пещеру, где собрались другие ловцы пиявок, греясь у своих огненных горшков. В голове Уртреда звучали их испуганные речи, в то время как новые взрывы сотрясали подземелье. Голоса саламандр преследовали его и тогда, когда Сашель повел отряд вниз по вырубленным в скале ступеням.

Впереди Уртред увидел сумрачное пространство Большой Дыры — они вышли в ущелье, бегущее по ее дну.

Сашель повел их вдоль бурного потока сквозь арку, где вода падала шумным каскадом с пятидесятифутовой высоты. Они спустились по ступеням у края водопада. Внизу водяные пары насыщали воздух густым туманом. Призрачно мерцая фонарями во мгле, отряд вышел к широкому подземному каналу. Полузатопленные барки, обросшие зеленой тиной, гнили у его берегов. Крысы разбегались прочь, увидев свет. Сашель вел их еще полмили, пока они не уперлись в железные ворота, заграждающие большую арку. За воротами мрак казался уже не столь густым, и на путников пахнуло зловонным болотным воздухом. Ворота, видимо, выходили в ров, окружающий Тралл.

— Здесь я должен оставить вас, — сказал Сашель, — я нужен своим сородичам. Ворота — последняя преграда на вашем пути, и в твоей, Маска, власти открыть их.

Уртред положил Фуртала на пол и поклонился.

— Ты спас нас всех.

— А девушке еще предстоит спасти нас — смотри, береги ее. — Сашель взглянул напоследок на Уртреда своими красивыми глазами, повернулся и исчез во мраке столь же внезапно, как и появился.

— О чем вы с ним толковали? — спросил Джайал, от которого ускользнула суть мысленной беседы.

— Он нам друг: он вывел нас на волю.

— Мой отец, бывало, охотился па них в катакомбах ради их шкур.

— Тогда просто чудо, что он помог нам. Давай подумаем, как выйти за ворота.

Уртред хотел опять поднять Фуртала, но Джайал сделал это за него.

Толчки и колебания, сопровождавшие их во время всего пути через подземелье, стали слабее, словно то, что зародилось в темных глубинах Маризиановой гробницы, теперь замоталось в кокон и обдумывало свой следующий шаг. Уртред порадовался, что они уходят и не узнают на себе, что это будет за шаг.

Чем ближе к воротам, тем сильнее делался запах болотных газов. За воротами виднелся заросший водорослями ров и белая пелена тумана. Засовами служили железные брусья в руку толщиной. Уртред осмотрел те, что запирали ворота с его стороны, взялся за брус и потянул на себя так, что мускулы вздулись. Древнее железо заскрипело и подалось, осыпав пол ржавчиной. Уртред отодвинул второй засов и вышел за ворота, а остальные за ним.

Они оказались на каменном карнизе над рвом тридцатифутовой ширины. Ров этот был вырыт, чтобы оборонять город во время осады, но теперь стал непреодолимым препятствием для желающих уйти из города. Уртред взглянул вверх: там поднималась отвесная скала, и неведомо было, что там на вершине. Неужто они оказались в ловушке?

Аланда протиснулась мимо Уртреда и стала вглядываться в растительность, покрывающую ров. Потом двинулась по узкому карнизу, придерживаясь за обросшую лишайником стену. Таласса на вопросительный взгляд Уртреда только пожала плечами: у старой дамы явно был какой-то план. Они последовали за ней. Вскоре она нашла то, что искала: место, где растения так переплелись, что образовали настоящий мост между берегами. Но человека этот мост, на взгляд Уртреда, выдержать не мог. Травяной настил покачивался от ветра, веющего с болот, заставляя колебаться водоросли внизу. Аланда нагнулась, и ее фонарь отразился в воде, как звезда. Она простерла руки ладонями вверх, и растения вдруг будто ожили. Корни, стебли и листья начали сплетаться, точно под парой невидимых рук. Эти руки продвигались все дальше к другому берегу рва, оставляя за собой ковер из лилий и камыша, прочный на вид, как циновка.

Таласса во все глаза глядела на Аланду, словно погруженную в транс. Девушка не раз видела доказательства пророческого дара Аланды, но понятия не имела, что та умеет колдовать.

Старая дама, очнувшись и заметив изумление остальных, с улыбкой распрямила спину.

— Идемте, это вполне надежно, — сказала она и ступила на ковер. Он слегка заколебался под ее ногами — Аланда раскинула руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и пошла через ров. Другие, переглянувшись, последовали за ней. Она была права: травяной мост оказался очень прочным и лишь слегка прогибался под их тяжестью. Они перешли на тот берег, где стеной стоял камыш в рост человека. Воздух казался сладким после затхлой гробницы и городской вони, хотя, по правде говоря, здесь клубился такой же сернистый туман, как и во всем Тралле: это свобода пахла столь сладостно. Тишь и покой нарушал только шелест камыша.

Джайал принялся прорубать мечом тропу в камышах, Аланда светила ему, а Таласса поддерживала Фуртала — и Уртред получил возможность оглянуться на городские утесы. Сквозь туман просвечивал огонь пожаров, а справа, где скалы спускались к Городу Мертвых, чернела пирамида Маризиана, вздымаясь высоко над пятидесятифутовыми стенами города.

Помимо тумана и зарослей камыша, вокруг чувствовалось что-то еще — сначала Уртред не мог взять в толк, что, но потом понял: небо, едва видное сквозь туман и валящий из города дым, чуть заметно просветлело. Приближался рассвет, а ночь была на исходе. Другие уже углубились на двадцать футов в камыши, и Уртред поспешил за ними.

Он вошел в Тралл всего двенадцать часов назад, а теперь они казались ему двенадцатью годами, если не веками. Все события, последовавшие за гибелью брата и смертью Вараша, произошли под покровом тьмы. Во тьме Уртред узрел видение, обрел свою прежнюю силу, во тьме сражался с упырями, попал под чары Талассы и увидел в гробнице Маризиана такое, что за предшествующие века видел только один человек. Точно ураган промчал его сквозь эту ночь, а ныне занимающийся рассвет сулил возвращение к здравому разуму и вселял надежду. Уртред догнал Талассу, тащившую Фуртала по прорубаемой Джайалом тропе.

— Светает, — взволнованно шепнул он. Таласса обернулась к нему. Лицо у нее было изнуренное и грязное, волосы слиплись, и она вся дрожала от холода. Уртред и сам должен был бы устать до предела, но огонь, помогавший ему сражаться с исполинским червем в гробнице, все еще бежал по его жилам. Он мог бы идти еще хоть целый день. Впрочем, им всем придется пересечь болото до того, как настанет ночь и вампиры пустятся за ними в погоню. Но у Талассы был такой вид, словно она и шагу больше не в силах ступить.

— Давай-ка его мне, — сказал Уртред, снова взваливая Фуртала на себя. Старик опять бредил, и всякое резкое перемещение только ухудшало его состояние.

Таласса поблагодарила и вновь повернулась к Джайалу, рубившему камыши. Джайал молчал все время, пока они шли по залитым водой коридорам гробницы, хотя не раз мог бы заговорить с ней. Глядя на него, Таласса никак не могла преодолеть замешательство, охватившее ее при первой встрече. Он так похож на того, другого — только по шраму их и можно различить. Тот, другой злобен и жесток — этого Джайала она помнила восемнадцатилетним, выезжающим на битву ровно семь лет назад: гордым, молчаливым и непреклонным.

Неужто он вернулся сюда за ней? И да, и нет, полагала Таласса. Он вернулся в Тралл не только из-за нее. Но она помнила, каким идеалистом он был в свои восемнадцать лет. Его подавлял отец, а ровесники, считая его идеалы устаревшими, потешались над ним. Перед нашествием Фарана эти его приятели таскались по кабакам и непотребным домам — все, кроме Джайала. Она могла себе представить, что он пережил, узнав, что его невеста сделалась частью того гнусного мира, который он некогда так презирал. Гордость была присуща ему еще с юности — она сжигала его изнутри.

Лучше бы они не встречались. Ее собственным идеалам настал конец семь лет назад, а вместе с ними погибла и всякая память о Джайале. Она была уверена, что его череп лежит в пирамиде на болотах вместе с тысячами других.

И вот теперь, по воле судьбы, они приближаются к месту битвы на болотах. Джайал рубил камыши так неистово, что ясно было, он тоже сознает это. Он оглянулся, и Таласса поймала его затравленный взгляд. В этом взоре не было радости, не было огня: проклятие давило его тяжким грузом. Он, точно призрак, явился нарушать покой ее и других живущих, чтобы вкусить жизни, которой не способен более наслаждаться.

Уртред боролся с мечущимся в бреду Фурталом. Под ноги жрецу подвернулся болотный корень, и он упал на колени. Старик скатился с него, продолжая молотить руками, несмотря на все попытки Уртреда утихомирить его. Таласса и Аланда поспешно склонились над Фурталом. Он приходил в себя.

— Где моя лютня? — ворчливо спросил он, хватившись, что она больше не висит у него на плече.

— Ты разбил ее о голову вампира, — сказала Таласса, стараясь обратить это в шутку. Старик, как видно, услышал ее — он затих и наморщил свой окровавленный лоб, стараясь вспомнить.

— Да, помню! И что же, убил я его?

— Нет, его убил другой.

— Сереш?

Таласса взглянула на Аланду: говорить или нет? Старушка, стиснув плечо Фуртала, сказала как можно мягче:

— Сереш погиб.

— Да, теперь я вспомнил, — сморщился старик. — Их было слишком много. Сереш сражался, но... Джайал, подойдя к ним, спросил:

— Как он?

— Этот голос мне знаком, — удивился Фуртал.

— Верно. Это я, Джайал Иллгилл. Я вернулся в Тралл.

Лицо старика оживилось:

— Я знал, что ты жив! Ты принес меч?

— Да. — И Джайал поднял светящийся клинок перед слепыми глазами Фуртала.

— Я вижу что-то — это свет! Сколько раз мы говорили об этом с твоим отцом — теперь я умру счастливым. Ступай к отцу и скажи, что в рабстве я пел прежние песни и умер, думая о нем! — Разговор истощил силы старика, и он снова впал в полузабытье, но вдруг встрепенулся снова: — Где моя лютня?

— Разбилась, — терпеливо повторила Таласса, утирая ему лоб своим подолом.

— Как же я воспою возвращение моего господина?

— Мы найдем тебе другую на севере.

— На болотах нет ни одной. А лучшие в старину делались из дерева, добываемого в Лесу Потери — там, в Чуди. — Старик заморгал, перебарывая боль. — Возьми меня за руку, малютка, — сказал он Талассе. Она протянула белую руку — Уртреду казалось, что в жемчужном предутреннем свете ее рука сияет подобно водяной лилии. Старик сжал ее в своей. — Мне открылось будущее — ты увидишь место, где делают эти лютни, золотые лютни...

— Ты тоже увидишь его! — воскликнула Таласса, но старик затряс головой.

— Нет, песок утекает — я мог лишь надеяться, что умру вот так, свободным — на болотах, вдали от своей темницы... — Он приподнял голову, прислушиваясь к ветру в камышах, и ветер, точно только этого и ждал, налетел с запада, разогнав пелену тумана, и горный воздух порвался в сернистый смрад болота. Фуртал вдохнул полной грудью. — Слушай, я расскажу тебе кое-что о Чуди о которой ты знаешь лишь из баллад да из старушечьих сказок. Я побывал там много лет назад...

— Там никто не бывал! — вмешался Уртред. Но старик продолжал:

— В последние дни, когда боги жили на Земле, их дворец, говорят, стоял на Сияющей Равнине. Я видел это место — тогда я еще был зрячим: их костры до сих пор горят там, и днем и ночью посылая столбы дыма в небеса. Но к ним нельзя подходить, хотя ночью они служат хорошим путеводным знаком. Увидишь огненные столбы, а к востоку от них — безверхие башни. К ним тоже не подходи: их посещают призраки богов. Что же до тамошних жителей, вспомни баллады: они такие и есть, как там говорится, непримиримые враги человека. Лишь те, кто живет около Кузницы, помогут тебе и станут твоими друзьями.

— Но как нам найти эту Кузницу? — спросил Уртред.

— Ты уже видел ее — в гробнице. — «Откуда старик знает, что мы видели Сферу?» — подумал Уртред, но не стал придираться к словам умирающего. Быть может, тот первый огонек и есть Кузница.

Старик впадал в забытье, и всем пришлось нагнуться совсем низко, чтобы слышать, что он говорит.

— Моя лютня пропала, — бормотал он, — а без лютни я петь не могу. Никогда уж мне больше не петь. — Это были его последние слова — старик захрипел, и смертная судорога свела его члены. Таласса хотела ему помочь, но он дернулся только раз и затих. Аланда сморщилась, и слезы потекли у нее по щекам. Она уронила голову на грудь Фуртала. Слепые глаза старика смотрели в затянутое туманом небо.

— Он ушел от нас, — сказал Уртред, кладя руку па плечо Аланде.

— Ушел, чуть-чуть не дождавшись рассвета, — простонала она, глядя в светлеющую высь.

Таласса помогла ей подняться. Встал и Уртред. Таласса, содрогаясь от тихого плача и поддерживая Аланду, смотрела на серую ленту рассвета над восточными горами.

В Уртреде все омертвело, и он ничего не чувствовал. Он посмотрел на лицо старика при свете фонаря и отвернулся. Джайал уже ушел вперед по прорубленном им тропе.

— Нельзя хоронить его здесь, — сказал наконец Уртред. Все его существо восставало против мысли о похоронах приверженца Ре в сырой болотной земле. — Священные птицы не слетают на топкие низины, и Фуртал в День Воскресения достанется Червю.

— Не бойся, жрец, — подавив слезы, сказала Аланда, — мы поднимем его туда, где вода не коснется его тела.

Мягко высвободившись от Талассы, она расправила плащ и этим будто вернула себе прежнюю уверенность. Повернувшись к зарослям камыша, она протянула руки ладонями вверх— и растения начали сгибаться и переплетаться, образуя четыре столба по краям прямоугольника. Потом верхнее пространство между ними перехлестнули зеленые побеги, за ними последовали более толстые стебли — и вскоре на столбах возник прочный помост.

А среди камыша и травы на нем вдруг расцвели шиповник и эглантерия.

Никто за все это время не произнес ни слова — не было надобности в словах и теперь. Уртред поднял старика на руки. Тот весил не больше ребенка, и его лысая голова тоже походила на младенческую — так безмятежно он спал. Уртред с благоговением возложил старика на помост.

— Пусть найдут тебя птицы Ре, — молитвенно произнес жрец, — пусть они, насытившись тобой, отнесут тебя к Ре, дабы он хранил твое тело вплоть до Возрождения. И да сделает сияние Ре светлыми твои дни в раю. И да услышат твою лютню во Дворце Белой Розы.

Уртред почти не знал старика, но слова заупокойной молитвы застревали у него в горле. Он отвернулся, не в силах смотреть на заплаканные лица женщин, и поплелся по тропе за Джайалом — вся бодрость покинула его, и губы шептали мольбу о скором пришествии рассвета.

### ГЛАВА 42. РАССВЕТ

Со своего наблюдательного поста на вершине храма Исса князь Фаран смотрел на увитые туманом болота и на светящееся небо. Ему удалось спуститься с пирамиды Маризиана без дальнейших повреждений. Кое-кто из Братьев все еще оставался около нее, но от живой стражи не осталось и следа. Теперь по всем городским стенам стояли караульные — живые мертвецы, способные подметить малейшее движение в темноте. Но за тот час, что Фаран провел здесь, никто еще не заметил Талассы с ее спутниками — а скоро станет поздно. Не пройдет и часа, как на равнину хлынет свет из-за восточных гор: Ре освободится от ночного плена в чертогах Исса, а Фарану вместе с Братьями придется укрыться во мраке подземелий.

И блажен будет тот, кто укроется от дневного света: увиденное Фараном в городе напомнило ему картины семилетней давности. Трупы, белые как мел, порой растерзанные на куски, валялись на улицах. Повсюду клубился дым и летали искры от горящих домов. При переходе через храмовую площадь Фарана смутил высокий воющий звук из храма Ре, объятого пламенем. Это был многотысячный вопль тех, кто сгорал заживо в святилище. Их кровь не достанется Братьям, и многие, вставшие ныне из могил, так и не утолят своей жажды.

Виновница всех несчастий Братьев, Маллиана, закутавшись в плащ, взятый с мертвеца, всю дорогу жалась к Фарану. Несытые вампиры принюхивались к ней, желая избежать второй смерти ценой ее крови. Фаран мог бы отдать ее им, но это было бы слишком просто: он питал иные намерения относительно верховной жрицы Сутис. Колдовство Голона вновь удержало упырей на расстоянии. Другой их спутник, тень Джайала, словно бы не имел запаха — вампиры относились к нему как к одному из своих, не как к живому. Здесь была какая-то тайна, но Фаран собирался раскрыть ее позднее — после того, как найдет Талассу. Выбравшись из гробницы, этот человек, казалось, преодолел свой страх, и легкая улыбка играла на его рваных губах. Но его книга, книга Иллгилла, была теперь у Фарана, и князь, опять-таки позднее, намеревался допросить его о ней. Сначала нужно найти Талассу.

Сейчас они все стояли на вершине пирамиды Исса, обвеваемые ветром с гор, которые делались все виднее с приближением рассвета. У Фарана невыносимо ныла культя руки — каждый порыв ветра резал ее как бритвой; ничего подобного он не испытывал со времен своей первой смерти. Но глаза его, несмотря на это, продолжали неустанно обшаривать болота вокруг города. Хотя здесь, наверху, бушевал ветер, внизу по прежнему лежал густой туман. В нем блуждали болотные огни, делаясь все тусклее в серых проблесках рассвета.

Фаран, в который уже раз, выругался. Неужто Таласса погибла в гробнице? Фаран воочию видел силу Голоновой ворожбы и не сомневался, что демон копит мощь для последнего сокрушительного удара. Да, она могла погибнуть — но как знать? Жрец и старая ведьма, что сопровождали ее, вряд ли сдались бы так легко.

В этот миг снизу подал голос одни из караульных. Фаран поспешно перешел на ту сторону, откуда раздался крик, и стал вглядываться в темноту. К юго-западу от него светилась пирамида черепов, а к ней медленно двигался крохотный красный огонек. Меч Иллгилла — оружие, скинувшее его, Фарана, в яму! Он снова взглянул в небо: в серой полосе над Ниассейским хребтом появились белые проблески. Погоню на болотах застанет рассвет — Таласса уходит!

Он снова выбранился. Да, она ускользает от него — это невыносимо. Лучше бы ее растерзали на куски Братья, чем дать ей наслаждаться свободой без него.

Вскочив на парапет с безумием в душе, он посмотрел на храмовую площадь. В тени, подальше от огней, кишели Братья — все, сколько было их в Тралле с тех пор, как Червь сделал свой первый укус. Раньше Фаран думал, что в катакомбах их около двух тысяч, но внизу, казалось, их было куда больше, тех, кто умрет второй смертью на рассвете, поскольку в городе не осталось ни единой капли крови. Сколько их там? Пять тысяч, а то и больше — и это только на площади. Еще тысячи, без сомнения, рыщут по улицам и катакомбам, вынюхивая кровь, пока свет дня не убил их.

Фаран сохранил достаточно сил, чтобы перекрыть голосом гул пожара и вой ветра. Его слова разнеслись далеко над пепелищами и пылающими домами, неся тем, кто его слышал, последнюю надежду на вечную жизнь в смерти:

— Братья! В Тралле нет больше крови. Вы видите — луна почти закатилась. Ре сызнова вырвался из пут нашего владыки. Но к югу от городских ворот, где я угасил Огонь на поле битвы, еще есть кровь. Ступайте туда, Братья, пока не настал рассвет, и пейте досыта во имя Исса, не щадя никого!

Ропот пробежал по толпе вампиров, и все скопище, колыхнувшись, повалило к воротам цитадели.

Фаран ощутил в глазу какую-то влагу и вытер ее уцелевшей рукой. Слеза. Единственная слеза за полтораста лет. Никогда он не стиснет в руках мраморно-белой шеи Талассы, никогда не ощутит ее сладкой, как ягода, крови на своих губах, никогда не овладеет ею. Братья в своей бессмысленной похоти растерзают то, чем он так дорожил...

Он подумал, не последовать ли за Братьями, презрев близость рассвета. Что из того, если восходящее солнце обратит его в пар? Все лучше, чем эта достойная осмеяния полужизнь, когда он не может иметь ничего, что искренне желает. У Фарана вырвался мучительный стон, и он заскрежетал зубами так, что рот наполнился костяной крошкой.

Голон, говоря ему что-то, помог сойти с парапета. В помрачении Фаран позволил чародею увести себя внутрь пирамиды. Там ожидал Калабас, окутавший плащом изувеченную руку князя. Не все еще потеряно — у него есть книга Иллгилла. Где бы ни был его враг, Фаран найдет его. Семь лет он ждал — теперь он отправится в путь и навсегда угасит Огонь.

Он лишился Талассы, но в его жизни еще оставалась цель. В запасе у него вечность — или время, оставшееся до угасания солнца. И он добьется успеха.

* * *

На болотах становилось все светлее. Путники выбрались из высоких зарослей камыша, и туман быстро редел под ветром, задувшим с востока. Показалась дорога — белая от костей близ моста через ров и бурая дальше. Слева в жемчужно-сером свете мерцала пирамида из черепов — ярче в этот предрассветный час, чем в сумерки.

Джайал устало оперся на меч — он более получаса прорубал дорогу в камышах. Пряди его светлых волос прилипли к измазанному сажей лицу. Пот залил его кожаную кирасу, мокра была и рубаха под ней, а раненая рука болела невыносимо. В серых проблесках рассвета он сообразил, где находится: каприз судьбы привел его к тому месту, где он семь лет назад сражался за дело своего отца. Чем быстрее рассветало, тем более знакомым казался ему пейзаж. Вот пригорок, где стоял отцовский шатер, вот круги пепла на месте погребальных костров, вот ямы, из которых в сумерках встали упыри. Только пирамиды из черепов не было здесь тогда. Джайал видел еще скрытую туманом дорогу на протяжении полумили — на ней не было заметно никакого движения. Двустворчатые городские ворота на том же расстоянии позади еще не открылись, и туман там был особенно густ из-за смешавшегося с ним дыма.

Джайал подумал о Туче, носившем его семь лет, брошенном им в гостинице Скерриба. Джайал, хотя и вырвался из города, не чувствовал себя целым. Уцелела какая-то часть, носящая на себе Зуб Дракона и обладающая знанием, где искать остальные сокровища, но с потерей Тучи Джайал терял последнюю связь с прошлым, с семью годами своих странствий.

Он отдышался и, слабо кивнув своим спутникам, медленно зашагал по топкой земле к дороге. Тогда он услышал звук — звук, которого не слыхал уже семь лет, и кровь, как и в тот последний раз, застыла у него в жилах. Это завывали костяные рога Жнецов, неотделимые от тумана и отчаяния, от пирамиды черепов и мощенной костями дороги. Уж не призраки ли убитых солдат встали в предрассветный час над ратным полем? Но тут городские ворота начали отворяться с немилосердным скрипом, слышным в тихом воздухе даже на таком расстоянии. Оттуда повалили фигурки, похожие на муравьев: Джайал насчитал двадцать, потом к ним прибавилось еще двенадцать, еще и еще — он потерял им счет. Их были сотни, и их слитный вой уже несся по воздуху, обжигая холодом хребет. Фигурки едва ползли вперед, но Джайал уже видел, что вампиры вполне успеют отрезать их от дороги. Придется поворачивать обратно в болото и попытать удачи там: благодаря Аланде, Уртреду и близкому рассвету они еще могут спастись.

Но тут сзади раздался тревожный крик: Уртред указывал рукой на давнее поле битвы. Джайал точно перенесся на семь лет в прошлое. Земля шевелилась, как и тогда, когда из нее вставали упыри. Из торфа лезли скелеты, опутанные паутиной пурпурного света. Кости и обломки костей — все, что пропустили жрецы Исса, когда мостили дорогу, — вылезали и скакали взад-вперед, точно зловещие насекомые. Джайал обернулся к дороге — за эти несколько мгновений переменилась и она. Пурпурный свет играл на ней, и даже отсюда было видно, что она извивается, будто живая. Вампиры, теряя равновесие, валились с нее в болото или в ров. Другие разбегались от нее прочь, словно спасаясь от землетрясения.

В каждом черепе, лежащем в пирамиде, вспыхнул колдовской пурпурный огонь, и глазницы засветились, как фонари.

Взгляд Джайала упал на пирамиду Маризиана. Туман длинными космами отходил от нее, и она стала ясно видна. По всей ее четырехсотфутовой высоте переливался пурпурный свет, и каменные глыбы падали с нее вниз. Потом, точно при извержении вулкана, ее верхушка взорвалась, подняв в воздух еще множество камней. Пурпурный смерч футов ста высотой хлынул наружу — в вихре смутно виднелся рогатый череп и покрытое панцирем тело. Крылья тенью простерлись над Городом Мертвых, заколебав огни, горящие у цитадели.

Джайал закричал: что-то словно тисками стиснуло его правую лодыжку. Костяная рука вцепилась в него. Он стряхнул ее, взмахнув ногой, — она упала в двадцати футах от него и поползла прочь, точно краб. На всем поле битвы из земли явились оплетенные травой черепа и прочие части тел: как умудрились жрецы оставить там столько костей? Джайал повернул к остальным. Все трое сгрудились на островке сухой земли — том самом, где когда-то стоял отцовский шатер. В отводной канавке вокруг кишели, булькая, ожившие кости. Джайал перескочил на холмик и встал, оценивая положение.

Опасность грозила со всех сторон. Вампиры все еще валили из ворот, несмотря на то, что вся дорога ощетинилась костями. Первая волна уже хлынула на болота, не боясь воды, которая могла разъесть их высохшие тела.

Через несколько минут они доберутся до пригорка. Повсюду с лязгом метались кости, мерцая магическим огнем. Холодная тень накрыла путников, и они увидели, как вздымается над гробницей демон, заслоняя собой рассвет. Он все рос и рос, всасывая в свою воронку пыль и камни. Что-то светлое мелькнуло у ворот, и в гуще вампиров, льющихся из города, возникло замешательство. Они расступились, словно разделенные невидимой рукой, и между ними пронеслось серое пятно. Джайал уже видел, что это конь, скачущий галопом. Этого серого в яблоках коня он узнал бы повсюду: Туча! Точно в свои молодые годы, когда он носил барона Иллгилла на охоту, он мчался по дороге, будто она была вымощена камнем, а не колючими костями. Вскоре Джайал узнал и всадника, вцепившегося ему в холку: это был Фазад, мальчик из трактира. Вампиры не могли даже коснуться лошади и наездника — Туча летел так, словно старший Иллгилл снова приказал ему вынести своего сына с поля битвы. Фазад, единственный из всех жителей Тралла, сумел бежать из города.


Фазад намертво вцепился в серую с белыми прядями гриву коня. Всю ночь, с тех пор как вампиры вломились в гостиницу Скерриба, Туча носил его по городу. В поисках безопасности они перебирались с места на место — конь чутьем избегал многочисленных сборищ вампиров. Тем не менее, их несколько раз окружали, но конь прорывал кольцо, топча вампиров, и уносился прочь. Уже стало светать, когда Фазад, устало подняв голову, увидел, что они оказались около городских ворот. Он удивился, как это конь принес его сюда, но вокруг было тихо, и за последний час они не встретили ни одного вампира.

Небо становилось все светлее, и Фазад впервые подумал, что им, пожалуй, все-таки удастся спастись. Но тут со всех сторон сразу послышался гул — из боковых улиц к воротам валом валили вампиры. Почему-то не учуяв Фазада, они сняли засов с ворот и потекли наружу, сотня за сотней. Впереди в сером свете брезжила мощенная костями дорога, но что-то странное творилось с ней: она извивалась и вздымалась, точно под ее полотном шевелилось что-то живое. Но Тучу это не смутило. С громовым ржанием конь встал на дыбы и ринулся в проем. Вампиры шарахнулись от него в обе стороны, и он вылетел на дорогу, не пугаясь костей, лезущих ему под копыта. Но вот кости остались позади, и копыта Тучи застучали по твердой земле. На юго-западе виднелось кольцо Огненных Гор, и Туча несся туда — к свободе.


— Лети, Туча! — крикнул Джайал — он словно наблюдал со стороны картину собственной скачки с поля битвы. Теперь он, подобно Манихею и остальным, что смотрели тогда ему вслед, собравшись вокруг отцовского шатра, знал, что он умрет, а Фазад будет жить. Конь и всадник исчезли в пелене тумана, и вампиры, пытавшиеся преследовать их, убедились в тщете своих попыток, примкнули к тем, что брели через болото к пригорку.

Джайал повернулся к Уртреду — им оставалось всего несколько минут до того, как вампиры доберутся до них. Разум его оцепенел, не в силах ничего придумать. Положение выглядело безнадежным. Демон, взвившийся над гробницей Маризиана, медленно повернул к ним голову, и холод пробежал по спине Джайала — холод, от которого мозг стыл в костях и паралич сковывал члены. Кости на болоте пришли в еще более неистовое движение. Костяные руки уже всползали на пригорок, клацая пальцами.

Но Уртред смотрел не на демона, а туда, где справа, ярдах в двухстах от них, светилась огнями пирамида черепов. Оттуда шел оглушительный шум, напоминающий пение цикад в летнюю ночь, и Уртреду пришлось прокричать, чтобы его услышали: — Надо идти к пирамиде!

Джайал отпихнул ногой первую из ползущих рук. В своем ли жрец уме? Раз черепа ожили, как и эти руки, они любого на куски разорвут. Но жрец продолжал кричать что-то, указывая на восток. Джайал проследил за его рукой. Над чернеющими утесами Тралла, за крутящимся телом демона, небо над восточными горами зажглось красной зарей — красный отсвет лежал на заснеженных вершинах и гряде облаков. Солнце готовилось взойти. Но на болотах пока что лежала густая тень, отбрасываемая утесами Тралла, — в ней вампиры могли ничего не опасаться. Надо взобраться повыше — туда, куда скоро упадут первые лучи солнца. И единственная возвышенность вблизи — это пирамида черепов.

Не раздумывая, четверо путников бросились к ней через лужу у подножия пригорка, отбрасывая ногами кости, цепляющиеся за одежду. Из камышей внезапно поднялся скелет, но Уртред треснул его сбоку по черепу — и череп разбился вдребезги.

Они уже достигли подножия пятидесятифутовой пирамиды. Черепа оглушительно трещали, каждый из них издавал тихий стон, как некогда его владелец, умирающий на поле битвы. Обрывки бесед, мольбы, нежных слов, последних мыслей смешивались в этом гаме. Четверо, стоя перед скрежещущим холмом, оглянулись назад. Вампиры уже расплескивали воду вокруг пригорка. Кости докучали им не меньше, чем живым, но они приближались неотвратимо — и были их тысячи. Уже можно было различить их изможденные лица и заплесневелые одежды — ветер, разгоняющий туман, донес даже запах бальзамических мазей.

Несколько черепов внезапно покатились вниз. Аланда уже начала карабкаться на пирамиду, но поскользнулась и сбросила их. Черепа упали к ногам Уртреда, бормоча что-то и ругаясь. Аланда снова полезла вверх, Таласса и Уртред за ней. Джайал заткнул Зуб Дракона за пояс и тоже полез, скользя по громко протестующим черепам, отдергивая руки от лязгающих зубов. Сорваться можно было в любую минуту. Джайал проследил за катящимся вниз черепом: первые вампиры уж добрались до пирамиды и тоже карабкались вверх.

Джайал был где-то на полпути, а все остальные — почти у вершины. С отчаянием он взглянул на восточные горы. Багровый отсвет над ними стал еще ярче — и вот первый луч прорезал небо и зажег склоны Огненных Гор на западе. Но громада Тралла все еще заслоняла пирамиду черепов от солнца, оставляя ее в тени. Похоже, игра была проиграна.

Уртред первым добрался до вершины. Джайал видел лица женщин, глядевших на них сверху, потом череп у него под ногой подался, и он начал падать. Рука Уртреда молниеносно, как атакующая змея, вцепилась в руку Джайала; тот чуть не лишился сознания от боли, когда остальные когти перчатки впились в него, — не помог и кожаный наручень. Джайал повис, скользя ногами по гладким черепам в тщетных поисках опоры. Кто-то ухватил его за лодыжку. Он взглянул вниз, увидел торжествующе разинутый желтозубый рот, лягнул ногой — и вампир покатился вниз, прихватив с собой еще двух. Но весь склон пирамиды уже кишел упырями. Рыдая от отчаяния, Джайал подтянулся вверх по руке Уртреда — Аланда и Таласса держали жреца за ноги — и оказался на вершине.

Уртред быстро встал, взглянул на багровеющее небо, словно ища в нем вдохновения, и резко взмахнул рукой сверху вниз. Огонь расцвел в воздухе и покатился вниз по пирамиде, обугливая покрытые лишайником черепа. Огненный шар ворвался в гущу вампиров — их сухая кожа вспыхнула, словно старый папирус, и пламя понеслось дальше неукротимой волной, сметая все на своем пути.

Джайал в отчаянии озирался по сторонам. Усеченная верхушка пирамиды образовывала площадку размером около десяти футов, середину которой отмечал почерневший от огня череп, — он, единственный из всех, не светился пурпурным бесовским светом. Джайал сразу же понял, что это череп Манихея, увенчавший пирамиду вместо головы того, кто ушел из рук Фарана: отца Джайала.

Над краем возникло лицо мертвеца — Джайал обнажил Зуб Дракона и обрушил на голову вампира, расколов ее надвое. Сухие мозги брызнули оттуда, как опилки. Джайал повернулся в другую сторону, но теснота на площадке мешала ему, позволяя наносить удары только сверху вниз. Другой вампир уже вылез к ним на вершину. Джайал столкнул его плечом за край. На другой стороне пирамиды метался Уртред, молотя железными перчатками упырей. Вот он отклонился назад, и оранжевое пламя вновь хлынуло из его рук. Когда дым рассеялся, вампиры исчезли. Закричала Таласса — прорвавший оборону вампир обхватил ее. Уртред тут же, ухватив его за нос и за горло, свернул ему голову. Таласса упала прямо на череп Манихея. Вампиры валом хлынули на площадку. Они вцепились в правую руку Джайала, и он качался из стороны в сторону, отбиваясь согнутым локтем. Кто-то ухватил его за ногу, стараясь повалить, — Джайал стряхнул вампира, но потерял равновесие и упал навзничь. Острые зубы блеснули над ним, готовясь укусить, но тут все вокруг залило красным огнем, и лицо вампира сползло с костей, точно облитое кипятком. Из глазниц повалил пар. Тело отклонилось назад и мешком свалилось с пирамиды. Джайал дико повел глазами вокруг: вампиры дымились в предсмертных корчах и рушились вниз.

Солнце, благословенное солнце, взошло на небо. Красный луч коснулся вершины скалы и залил своим сиянием пирамиду. Демон таял, распадаясь на мелкие облачка, трескотня черепов стала тише и скоро умолкла совсем. Джайал поднялся на ноги, наслаждаясь слабым теплом светила. Солнце быстро заливало восточный склон пирамиды, сметая вампиров, испепеляя их. Уцелевшие сгрудились в кучку на теневой стороне, сделавшись пленниками тени. Услышав рыдание, Джайал обернулся и увидел, что Таласса лежит, а Уртред с Аландой стоят рядом с ней на коленях. Струйка крови окрасила уголок ее рта, а лицо было еще бледнее, чем обычно. Шея слегка искривилась, и на ее мраморной белизне виднелось то, что походило на любовный укус, но любовник в порыве страсти укусил чересчур глубоко: из отметин зубов сочилась кровь.

Джайал знал, что это значит: достаточно и одного укуса. Он не убивает человека, но делает его другим. Зараза уже проникла в кровь Талассы: через месяц кожа ее начнет сохнуть, а глаза станут чувствительны к свету. Яд струится по ее жилам, бесповоротно меняя ее, — даже алая заря не в силах ее спасти.

В сердце Джайала словно нож повернули: он так радовался тому, что остался в живых, а женщина, которую он когда-то любил, скоро станет хуже, чем мертвая.

Прикончит ли ее жрец, как велит ему долг? Как же несхож будет конец Талассы с началом ее дней. Джайал тоже опустился рядом с ней на колени. Она дышала хрипло и неровно. Аланда наложила руки на рану, вновь и вновь повторяя какое-то заклинание на неизвестном Джайалу языке. Когда она убрала руки, кровь перестала сочиться, но отметины зубов остались.

— Мое искусство тут бессильно, — дрогнувшим голосом сказала Аланда.

Из-под маски жреца донеслось странно звучащее сдавленное рыдание. Он встал, запрокинув свою уродливую маску к солнцу, и тут же склонил голову к почерневшему черепу рядом с Талассой, словно обращался и к солнцу, и к нему.

— Мне нужен меч, — тихо сказал он.

— Зачем? — спросил Уртред, взглянув на Зуб Дракона.

Голос жреца шел будто издалека:

— Манихей обещал, что поможет мне один раз. Он перенесет нас в место, где царит покой и где Таласса сможет поправиться.

— Но Манихей умер — смотри, от него один череп остался!

Жрец пристально посмотрел на Джайала, и в утреннем свете тот впервые разглядел какое-то движение за глазными щелями маски.

— Ты должен верить, — сказал Уртред, протягивая руку.

Джайал, словно в трансе, протянул ему меч.

— Что ты хочешь делать?

— Меч перенесет нас в Кузницу, где находится первый волшебный предмет.

— Как можешь ты быть так уверен?

— Так обещал мне мой учитель, а он никогда не лжет.

Джайал не успел больше вымолвить ни слова — жрец поднял меч к солнцу, и клинок вспыхнул, как радуга. Джайал глядел на ослепительный свет, чувствуя, как его затягивает в сияющую глубину. Верхушка пирамиды черепов начала вращаться — сперва медленно, потом все быстрее. Джайал, чувствуя головокружение, поскорее отвел глаза и взглянул на город. Утесы Тралла заволокло плотной пеленой дыма и тумана, за которой ничто не шевелилось. Солнце растопило демона, но он все еще таился в тумане, охотясь за теми, кто пережил эту ночь. Джайал заметил, как тянутся щупальца тумана на равнину, к пирамиде черепов. Демон, однажды вызванный, не умирает, а лишь слабеет от солнца.

Теперь Джайала тянуло во тьму, все еще окутывавшую город, — в извечный мрак, в землю. Он оторвал оттуда взгляд и вверился вихрю, кружившему вокруг черепа Манихея. Вершина пирамиды тут же завертелась снова, фигуры Уртреда, Аланды и Талассы утратили четкость очертаний, меч превратился в яркую точку, куда их всех втягивало. Джайала тоже всосало в исчезающий свет, и он почувствовал, как мимо свистит пустота, — а после все стало черно.

Очнулся он от пения птиц.

## Полунощная Чудь

> Дейву Моррису — другу, советчику, вдохновителю

### Путешествие в Скрытое Королевство. Поиск начинается

Отблеск надежды

> Великий город Тралл пал под натиском Тьмы. Под светом умирающего солнца поля, которые когда-то приносили богатые урожаи, перестали плодоносить. Человечество разделилось на два враждующих лагеря: поклоняющиеся Богу Света и слуг Вечной Ночи. С каждым днем убывает сила солнца. Но и в темноте сверкает луч надежды, пророчество исполняется — появилась Светоносица.

Аланда потрясла головой. — Нет, если мы действительно в Северных Землях, как ты предполагал: Мазариан принес с севера все, что мы знаем, включая язык, на котором мы говорим. А народ девочки оставался здесь все столетия, которые прошли с момента ухода Маризиана.

— А ты внешне очень похожа на нее.

— Так и должно быть, — сказала Аланда, поглядев на ребенка. — Я же говорила тебе, жрец, что мой народ тоже пришел из этой земли, из места, которое называется Астрагал. Я думаю, это не слишком далеко отсюда.

— Хорошо бы узнать поточнее, где мы находимся, — заметил он.

— Тогда не подходи ближе — она боится тебя до смерти.

— Скажи ей, что мое лицо — только маска.

— Она еще ребенок. Как она может не бояться? — Тем не менее, услышав человеческую речь, выходившую из-под маски, девочка немного успокоилась. В то время, пока они разговаривали, она глядела то на одного, то на другого.

— Дитя, ты понимаешь меня?

Девочка кивнула.

— Скажи мне, как тебя зовут.

Ребенок еле слышно что-то пробормотал, но Аланда все-таки услышала. — Ее зовут Имуни.

— Где ты живешь? — ласково спросила Аланда. Девочка опять пробормотала что-то, чего оба мужчины не расслышали, и слегка кивнула в сторону входа в пещеру, как уже делала раньше.

Аланда повернулась к Уртреду и Джайалу. — Это место называется Года. До него совсем близко, надо только немного спуститься вниз. Она — дочка старосты.

— Почему она пришла сюда в темноте и одна?

Аланада опять спросила, девочка опять что-то прошептала в ответ. — Она пришла сюда, чтобы принесли подношение в святилище, — сказала Аланда, указывая на мешочек на полу. — Но когда она вошла, то обнаружила, что стражи пробудились.

— Она думает, что мы стражи?

Аланда утвердительно кивнула. — Она говорит, что на нижней полке стояли три каменные статуи, напоминавшие нас. — Теперь оба мужчины уставились на нижнюю полку. Яркий свет солнца лился из входа, и на нижней полке стали видны три отполированных круга. Камень вокруг них был изъеден сочащейся сверху водой, а они были чистыми и нетронутыми, как если бы на этих местах что-то стояло. Каждый из них вспомнил, что, когда они очутились здесь, то стояли в точности на тех самых местах на нижней полке.

Рука Уртреда коснулась плаща, как если бы он ожидал, что он сделан из камня, а не из шерсти. Однако материя была мягкой. Камень стал плотью.

— Тогда, если мы стражи, кому посвящено святилище?

Глаза Аланды не отрывались от их лиц. — Светоносице.

Все повернулись и посмотрели на верхнюю полку, на которой лежала Таласса, чье лицо в свете солнца казалось мертвенно-белым.

— Неужели кто-то знал, что Светоносица придет, что ее ум перейдет в эту статую, даст ей жизнь? — недоверчиво спросил Джайал.

Аланда кивнула. — Маризиан: он написал много книг пророчеств. Он предвидел этот день.

Уртред все еще смотрел в лицо Талассы. — Быть может он и предвидел этот день, но предвидел ли он то, что случилось с Талассой, то, что ее укусит Живой Мертвец?

— Должно быть лекарство, — сказала Аланда.

### ПЕРВАЯ ГЛАВА. Свет над Равнинами

Ночь. Кровопролитие почти закончилось. Битва при Тралле была проиграна. Барон Иллгилл стоял на том самом холме, на котором утром разбил свой шатер, и склоны которого сейчас были покрыты мертвыми и умирающими, зачастую лежавшими друг на друге. Только немногие из его людей остались с ним, окруженные со всех сторон неисчислимыми рядами черных воинов врага, Жнецов Скорби. Жнецы стояли на нижних склонах холма, звук их костяных рогов разносился над всем болотом. На каждом был шлем, на лицо надета маска-череп. И каждый глядел жадным взглядом на маленький круг последних людей барона. Они собирались атаковать.

Барон приготовился к концу. Он бросил на землю щит. Свинцовый сундук с Теневым Жезлом стоял у его ног. Он открыл его и ослепительный голубовато-белый свет ударил в воздух. Он увидел, как ряды врагов качнулись назад, подальше от неожиданного света. Он осторожно вынул светящийся Жезл и завернул его во флаг легиона. Но даже накрытый Жезл сиял через красно-оранжевое полотно как волшебный фонарь, освещая трупы, лежавшие на склонах, похожие на скошенные снопы пшеницы. Он поднял Жезл левой рукой, в правой он держал меч.

Эта война началась только из-за того, что он завладел Жезлом, и теперь, когда враги заметили его, вся армия Фарана увидела свою настоящую цель. Волна Жнецов Скорби, одетых в бронзовые доспехи, хлынула вперед, их костяные рога заревели голосом смерти. Они поднимались по склонам, их ноги скользили по трупам, задние ряды толкали передних. Мечи сверкнули и ударились друг о друга. Но натиск Жнецов остановить было невозможно. На барона навалилась масса тел, и, уступая их натиску, он пятился назад, пока не потерял равновесие и не упал на стенку шатра.

Оттолкнувшись спиной, он опять встал на ноги. Враг в маске-черепе тут же бросился на него. Барон ударил слева направо и увидел, как его меч отлетел в сторону, ударившись о шейную броню Жнеца Скорби. Жнец ударил в ответ, барон сумел отбить удар, а потом оттолкнул противника со страшной силой, которую дали ему долгие годы тренировки. Но еще больше Жнецов напали на него слева; он отступил, парируя Жезлом. Удар бронзовой булавой разорвал ткань и выбил ослепительную вспышку света из зачарованного металла. Какое-то время он мог видеть только пламя вспышки, и больше ничего. Вокруг него толкались тела, он не мог пошевелить ни рукой ни ногой. Его потащило влево и вниз, к склону. Он покачнулся и упал, перевернулся через голову, потом еще и еще. Тем не менее он держал Жезл, мертвой хваткой. Едва он опять поднялся на ноги, как новый толчок направил его вниз, в глубину болот, подальше от ворот Тралла. Он опять попытался встать на ноги, но бесполезно, поток тел нес его вниз. На этот раз даже его ноги не касались земли. Давление тел было настолько велико, что он почувствовал, как теряет сознание.

Как только давление ослабло, его зрение прояснилось. Каким-то чудом он был свободен. Он взглянул вверх, на холм, но тот оказался очень далеко от него — слабый силуэт едва освещенный огнем погребальных костров.

Сердце стало биться медленнее, голова прояснилась. Сейчас он в безопасности. И вместе с этой мыслью пришла вина. Почему мечи врагов не коснулись его, когда его люди падали как были на бойне? Быть может свет Жезла ослепил их? А может быть они испугались, увидев в этом призрачном свете человека, который потерял все и не боялся смерти, как не боялся и убить нескольких из них? Или было что-то божественное на лице правителя города, и это парализовало руку, которая должна была его убить?

Правителя? Нет, он потерял все: город и королевство, которым управлял. Теперь он самый обыкновенный смертный: пища для стервятников, как и его люди. Ему помогла судьба, оттолкнув его от убийц, оставив невредимым, когда все остальные умерли. Судьба, которая приказала ему жить, жить и видеть то, к чему привели его решения. Разве он не послал своего сына Джайала на поиск меча этой самой ночью, поиск, который должен привести Червя к концу, несмотря на то, что битва проиграна?

Однако случилось то, что случилось, он жив. Теперь он должен хорошо обдумать свое бегство. Медленно и осторожно он пошел по болоту, темный торф засасывал его ноги. В почти полной темноте он ощущал, что множество людей бредут рядом с ним, но он не знал, были ли это друзья или враги. На востоке неясно вырисовывались огромные стены Тралла, а за ними возносилась в ночь пирамида гробницы Маризиана.

Гробница Маризиана: да, вот из-за кого все началось. Маризиан, вот настоящий творец всего этого ужаса, всего кровопролития. Барон знал: именно то, что он нашел бросило его в круг боли; никогда, до самой смерти, ему не удасться вырваться из него. Он спросил себя, а его друг, Верховный Жрец Манихей, удалось ли убежать ему; но тут он вспомнил слова Старца — Манихей заранее знал, что умрет. По меньшей мере в этой битве он нашел покой.

Жезл тяготил его, оттягивал вниз левую руку. Даже через флаг легиона барон чувствовал его силу, а его жар начинал жечь руку и левую часть лица даже через забрало шлема. Свет Жезла окрасил окружающий туман в голубовато-белый цвет. Пока барон устало шел через болото, другие беженцы появлялись в круге света и исчезали из него — еле волочащие ноги фигуры, на мгновение превращавшиеся в резкие силуэты. Он замечал их лица: его собственные люди, изнеможенные, покрытые кровью, глядящие куда-то вперед, за тысячи миль перед собой, не обращающие внимание на то, куда они идут, или сколько раз упали. Жалкие остатки разбитой армии.

Его черно-красные доспехи были отчетливо видны в свете Жезла. Даже если люди узнавали его, они не спешили помочь своему командиру. Барон вспомнил старую мудрость, которую любил повторять его отец: у победоносного генерала много друзей, потерпевший поражение всегда один. Он и был один в круге света, рев яростной битвы мало-помалу затихал в ушах, и его место занимало глубокое отчаяние. Он шел через ночь, наедине с собой. Он вспоминал прошлое и чем темнее становилась ночь, тем больше он думал о сыне.

Восемнадцать лет он выковывал характер мальчика, восемнадцать лет он ругал его, ободрял, учил, иногда бил; и готовил жить в жестоком мире. Так как барон знал, что проклятие свершится, знал, что случится с городом, который он унаследовал от многих поколений Иллгиллов и который как раз сейчас грабили, а жителей убивали и насиловали.

Были и другие, которые тоже знали это. Ясновидящая, Аланда, говорила с нем несколько месяцев назад, еще до того, как он начал раскопки могилы Маризиана, и предупредила о том, что произойдет: об этой ночи убийств и о тяжелом проклятии, которое падет на него из-за того, что он осмелится использовать магию для возвращения сына из лап смерти. И тем не менее этим утром он повел свою армию в бой, обрек тысячи на верную смерть. Почему? Рок, путь судьбы, человек не в состоянии свернуть с него, он должен пройти его весь, даже если в конце только гибель и разрушение.

Но, волей Ре, его сын проскакал через ряды врагов, добрался до Пяти Гор, вскарабкался на перевал, и теперь перед ним открыта дорога на юг. Куда он пойдет? Суррения, Астардинское Море, пустыни Юга. Он повернулся, чтобы посмотреть назад, но ночь уже скрыла и дорогу и горы. Где-то там была надежда на будущее. Надежда на то, что где-то далеко в Орморике сын найдет меч, Зуб Дракона, оружие, которое может изменить судьбу, как это мог бы сделать Жезл, если бы Манихей использовал его раньше; Жезл мог бы вернуть смерти ее права и отправить в поля мертвых этих сходящих с ума по крови живых мертвецов, таких же смертельных, как и вампиры Фарана. Он должен спасти Жезл. Придет день, и он найдет человека, который сможет владеть им, такого же искусного пироманта, каким был Манихей.

Ноги понесли его по широкой дуге вокруг северных стен города. Утопая по щиколотку на каждом шагу, барон упрямо брел по чавкающему болоту, и через нескольких часов чудесным образом обнаружил, что идет по твердой земле. Древняя дорога на север — ее широкие плиты, погруженные в болото, казались гигантскими кусками тверди, проглоченными черной жижей. Своим внутренним взором он увидел ее как стрелу, летящую на север. Теперь, когда была дорога, по которой можно идти, барон ощутил в себе новые силы. Где-то впереди, примерно милях в пятидесяти, начинаются предгорья Палисадов. Он перенесет Жезл через них, в Северные Земли, пройдет через Сияющую Равнину и Полунощную Чудь, и принесет его в Искьярд.

В глубокой древности Легионы Огня воевали с Чудью, и кто-то из тех, кто выжил в этой войне, оставил записки, в которых написано, что дорога на север все еще проходима, даже в горах. Внутренним зрением он видел эти почти незаметные тропы, светящиеся в ночи. Зима только начинается, сугробы не должны быть слишком высокими. Человек сможет пройти там, если будет осторожен.

Он опять двинулся вперед, бредя через стоячую болотную воду, иногда проваливаясь по пояс. Он чувствовал, что болото старается утопить его, а тяжесть доспехов тянула его вниз. Но свет Жезла горел в его душе, а голос Жезла говорил с ним, утверждая, что он не должен погаснуть в этих болотах. Час шел за часом, а он стиснув зубы сражался с хваткой трясины, и его ноги уже горели от боли. В какой-то момент он чуть не потерял сознание, но заставил себя собраться и посмотреть вперед, нет ли опасности. И он увидел яму, со дна которой поднимались пузыри, намного более глубокую чем все, через которые он прошел, и которая могла проглотить взрослого мужчину. Он обошел ее, прорубив мечом путь через камыши ростом с него. И в левой руке горел Жезл, обжигая его кожу. Невозможно было глядеть не прищурясь на его неугасимый свет.

Внезапно и с трудом он сообразил, что за ослепляющим сиянием Жезла ночь стала не такой темной, скорее серой, и скоро рассвет. Он посмотрел обратно, на юг. Скала Тралла поднималась из болота не меньше, чем в десяти милях сзади; черная колонна дыма из нее упиралась в небеса.

Этот дым унес с собой его дом и его мечты: внутренним зрением он видел зал с портретами предков, превратившийся в ад, кабинет, в котором он оставил Джайалу инструкции под охраной демона; все это пожирает тот самый огонь, которому он поклонялся.

Барон откинул голову назад и усмехнулся, когда горькая ирония событий дошла до него. Потом потряс головой, пытаясь привести ее в порядок. Нет, это не тот путь. С такими мыслями можно быстро сойти с ума; слишком легко соскользнуть в пропасть, из которой нет возврата. Вместо этого он повернул глаза на запад — теперь он мог ясно видеть вынырнувшие из темноты Огненные Горы, четкие линии на атласе ночи — сумел ли Джайал добраться до них?

Барон знал, что мальчик должен это сделать: невозможно отрицать судьбу и пророчество. Даже то, что он сам выжил, была предопределено — каким-то образом он знал, что сумеет убежать — иначе почему он, составив подробный план для Джайала, сам пошел на север? Почему отдал ему своего собственного жеребца, Тучу? Когда накануне битвы он написал письмо и засунул его в седельную сумку лошади, он спросил себя, почему вообще он написал его. Теперь он знает ответ.

И, похоже, провидение послало ему еще одно указание: в ясном свете рассвета он увидел лошадь без всадника, щиплющую траву на берегу болотного пруда, поводья были наброшены на голову. Он побрел к ней, убрав меч в ножны и сняв одну из своих металлических рукавиц. Когда барон подошел, лошадь, до того косившаяся на свет Жезла, вздрогнула и слегка отошла в сторону, но он пробормотал ей что-то успокоительное и положил руку на холку, успокаивая ее. Вставив ногу в стремя, он с трудом сел на лошадь, а Жезл вставил в переднюю луку окровавленного седла. Мерин нервно дернул гривой, почувствовав нежелательное тепло на спине, но остался достаточно послушным.

Барон поглядел на серую воду болота, простиравшуюся перед ним. По меньшей мере несколько сотен ярдов. На мгновение у него появилось сильное желание обмануть судьбу, взять Жезл и бросить его в воду. Рука, в которой он держал его всю ночь, и так горела страшной болью, несмотря на защиту металлической рукавицы. Так что же это такое: благословение или проклятие? Пускай болото решит судьбу человечества. Разве он не самый обычный смертный? Разве, как Манихей и предупреждал его, вес этой штуки не слишком велик для него одного? Барон ощущал и его силу и его ужас, как никогда раньше. Если он бросит его в воду, быть может другое поколение найдет его? Он слышал о давно исчезнувших и умерших людях, которые вновь появляются на свет, идеально сохранившись в болотном торфе. Почему бы Жезлу тоже не появиться на поверхности, найденному каким-нибудь странником через неизвестно сколько лет?

Но как только все это пришло ему на ум, он ощутил магию Жезла, магию, которая давала власть, средство, которое обещало легкий доступ к тайному миру, скрытому от глаз смертных, и сила которого делала человека всемогущим. Обладать этой силой — вот чего он хотел больше всего на свете, и ее притяжение он впервые испытал, когда проник в лабиринт Маризиана и увидел сверкающий в темноте могилы Жезл. Выкинуть это чудо было выше его сил.

Почти час он оставался на месте, споря сам с собой, когда заметил, что красный шар солнца уже высоко поднялся над Ниассейским Хребтом. За это время некоторые из его товарищей, выжившие в битве, тихо подошли к нему и молча встали вокруг на краю болота; все они были одеты в разные мундиры легионов, которые на рассвете прошлого дня он гордо вывел против армии Фарана. Теперь их нарядные одежды были запачканы и изодраны. Многие из них были ранены. Серые, измученные лица глядели на него тяжелым, обвиняющим взглядом.

Почему они пришли за ним сюда, почему ругают его и обвиняют в поражении? Разве эти глупцы не понимают, что это все было предопределено, как предопределен восход солнца каждое утро? Шло время, все больше и больше их появлялось из тумана. Один или два сидели на усталых от боя лошадях, скорее похожих на кляч. На лошадях были остатки блестящих попон, и здесь, в болоте, они казались грустными созданиями, которые принесли за собой загубленные мечты молодости.

Никто не произнес ни одного слова. Все глядели на него, как если бы ждали того, что скажет он. Хватит призраков! Иллгилл ударил сапогами по бокам мерина, тот вскинул голову, вздрогнул, но не двинулся — и он устал. Но еще один удар заставил его пойти вперед, хотя и опустив голову низко к земле. И голова Иллгилла тоже низко склонилась над лукой седла. Лошадь и всадник пересекли болото, найдя путь среди камышей. Несмотря на почти полное истощение, Иллгилл слышал за собой звук ног, вытаскиваемых из болотной жижи и шорох камышей — некоторые из его людей решили пойти за ним. Он не стал глядеть назад, чтобы пересчитать их: Жезл наполнял его сознание, его свет говорил ему, что в случае нужды он один сумеет пересечь горы и уйти в Северные Страны.

Он скакал все утро, не поднимая глаз от гривы лошади, чтобы посмотреть вперед; он знал только то, что едет по старой дороге, так как копыта лошади иногда ударяли по древним, заросшим мхом камням. У лошади, по меньшей мере, есть инстинкт самосохранения, который он сам потерял: его не обеспокоило бы даже, если бы мерин завез его в самую глубь болот.

И барон не глядел назад до тех пор, пока, ближе к концу дня, не увидел за самым дальним краем болот несколько невысоких холмов, поднимавшихся из твердой земли. Предгорья; сами горы были еще почти невидимы, так, неясные серые линии, тянувшие к небу через туманный воздух севера.

Тогда он остановился, повернул лошадь и посмотрел на тех, кто следовал за ним. Они появлялись из тростника как призраки. Они шли, шатаясь, безучастные ко всему, с опущенными головами. Но когда они видели, что лошадь и всадник остановились, каждый из них тоже останавливался, поднимал свою усталую голову и смотрел на него. Хотя за все это время его мозг оцепенел, теперь он внезапно ощутил, как если проводит военный смотр, и принялся методично пересчитывать их, как если был на храмовой площади и собирался занести их в список. На середине он сбился, когда от изнеможения его голова наклонилась и едва не ударилась о грудь, но он не дал себе потерять сознание и заставил себя пересчитать их снова.

Сто тринадцать человек; вот все, что осталось от Рыцарей Жертвенника и Легиона Огня: спешенные всадники с оружием, копейщики, обслуга баллист, лучники. Сто тринадцать из двадцати тысяч. Внезапно шум в ушах утих и зрение прояснилось. Сто тринадцать, подумал он — вполне достаточно для того, что он собирался сделать.

Он опять повернул свою лошадь к Палисадам, зная, что теперь у него есть армия. И если эти люди пришли так далеко, разве они не последуют за ним дальше, за Палисады, в страну, куда никто не ходил по меньшей мере тысячу лет?

### ВТОРАЯ ГЛАВА. Легион Огня

Битва произошла в то время года, когда последние мягкие осенние дни боролись с ледяным дыханием зимы. Но на пилообразных вершинах Палисадов всегда царствовала зима, независимо от времени года. Ледяные трещины, ледники, узкие как хвост дракона перевалы, покрытые глубоким, по пояс человеку, снегом. У людей барона оказалось с собой очень мало средств для подъема в гору: несколько достаточно коротких веревок, оказавшихся в вещевых мешках, и несколько импровизированных костылей, сделанных из кинжалов.

Попытка пересечь горы была настоящим самоубийством, но выбора не было: они пошли в горы зная, что обратной дороги нет. И если они умирали, то умирали без жалоб.

Больше всего людей унесли лавины. Настоящие снегопады начались как только они прошли предгорья. Даже издали снежные карнизы, прилепившиеся к вершинам и перевалам, выглядели угрожающе; когда же они вышли на древнюю дорогу, ставшую горным серпантином, на склонах окружающих гор оказалось множество ненадежных снежных козырьков.

Первая лавина сошла на второй день. Небо было ясно-синим, горные вершины четко вырисовывались в нем. И тут они увидели, как снежный козырёк над ними оторвался от склона. Колонна остановилась заворожено глядя, как по склону вниз к ним скользит огромная масса снега, странное и красивое зрелище. Потом пришел грохот обвала, грохот, который поглотил все остальные звуки.

Барон слышал, как люди, регулярно переходившие горы, рассказывали о когтях лавины, о белой пыли, летящей вниз перед массой снега, катящейся позади. После этого дня он стал ненавидеть зрелище скользящей вниз белой волны, за которой с оглушительным шумом несся чудовищный пласт снега, падавший с какого-нибудь остроконечного пика и похожий на огромный вал, обрушивающийся на пляж во время бури! Потом, быстрее, чем самая быстрая лошадь, быстрее, чем ягуар, белая лава, так не похожая на огненную, но такая же смертельная, оказалась над ними. Лава, которая, как цемент, облепила своих жертв.

В первый день им потребовался час, чтобы докопаться до первого тела. У многих из тех, кто копал, оказались обморожены руки — лопат у них не было. Несмотря на все их усилия, человек уже умер, задушенный плотным снегом.

В первый раз они потеряли только четверых, но на следующий день сошла другая лавина и одним ударом взяла тридцать человек. После второй лавины барон приказал выжившим перестать копать: не было никакой возможности победить белое море, ревевшее вокруг них, белое море, которое хоронило в себе все надежды; их слабые попытки тонули в хаосе снега и камня. Он помолился Ре, чтобы тот взял души тех, кого проглотил снег.

Они карабкались вверх по дороге, превратившейся в еле видимую тропинку. На ночь они выкапывали ямы в снегу, в которых спасались от жестокого пронзающего ветра. Когда они подошли к самому высокому из сверкающих голубых пиков, начались снежные бури, хватавшие человека целиком и сбрасывавшие вниз, на верную смерть, а вместе с бурями приходили баньши, зловеще воющие духи, помещенные сюда богами, которые хотели оградить от появления смертных свой запрещенный мир севера. Их вой походил на звук, который раздается когда рвется ткань, но в сотни раз громче, и сопровождался потусторонними завываниями, то высокими, то низкими, а сами баньши плавали и кружились в порывах жестокого ветра. Несколько человек сошло с ума и бросились в пропасть, только бы не видеть и не слышать их.

Тем не менее не лавины и не баньши, а жажда была их самым страшным врагом. Парадокс: в этом море замерзшей воды ее не могло утолить никакое количество съеденного снега. Подъем требовал так много энергии, что человек терял больше жидкости, чем мог получить от пригоршни снега. Многие из них страдали от обезвоживания, а потом начинали бредить. Они исчезали из своих ночных укрытий, несомненно уводимые горячечными миражами колодцев с водой. Никто не видел, куда они шли или куда падали. Но каждое утро все меньше и меньше людей выныривало из снега.

В сознание барона, в месте, куда не могли проникнуть ни завывания ветра ни жажда, находился общий план гор; он превосходно помнил карту местности, которую выучил, когда был еще мальчиком: легендарные имена вершин, вызывавшие восхищение у школьника, вызывали страх у взрослого мужчины. Они поднимались все выше, пик за пиком оставались позади, но барон всегда искал один, стоявший на самой крыше мира. Внезапно на какое-то мгновение тучи разошлись и он заметил его через падающий снег, белый, с изломанными гранями, похожий на копье, устремленное в небо: Сегрон, самый высокий в Палисадах. Под ним находился перевал, за которым начинался спуск с гор.

Именно тогда он осмелился опять пересчитать своих людей, в первый раз с того времени, как они вышли из болот. Он делал это медленно, педантично, касаясь каждого из них своим обмороженным пальцем. Но на этот раз подсчет не занял у него много времени, хотя он совсем не торопился: только пятнадцать человек выжило. Девяносто восемь погибло.

Люди уже проходил через перевал под Сегроном. В последний раз это было тысячу лет назад, во время похода Легиона Огня против темных созданий, живущих на севере. Но и та экспедиция проходила в очень тяжелых условиях: никто из легиона не вернулся в Тралл, хотя они вышли летом. А теперь в этих горах, находящихся в тени умирающего солнца угнездилась зима, навсегда.

Только однажды после этого легиона человек пытался пересечь Палисады. Фуртал, придворный певец, как-то раз спел песню о холодной зимней ночи в дворце на Серебряном Пути. Он и был единственным человеком, вернувшимся из самой последней, несчастной экспедиции. Он никогда не говорил о том, что там произошло, за исключением нескольких загадочных строк:


Рядом с Сегроном стеклянный грот

Там гордая армия стоит и ждет.

Перед ними зло гнездится в горах,

Равнина Призраков и древний страх.

На Юге — тепло, но не греет оно.

Там Дом вдовы, а дитя больно.


Настала ночь, когда они подошли к перевалу под пиком. Небо грозило новым ураганом. Темное пятно в снегу, покрывавшем каменный склон, подсказало барону, что в основании горы находится скрытая пещера. Они пересекли замерзшее маленькое горное озеро и проломили ледяной занавес, скрывавший вход в пещеру.

Внутри, в синей глубине пещеры, они нашли своих предшественников. Они казались серыми статуями, ряд за рядом стоявшими у задней стены пещеры. Трупы, полностью замерзшие и идеально сохранившиеся во льду. Предки были одеты для войны, войны, которая бушевала тысячу лет назад: древние чеканные доспехи, на плечах округлая броня, на голове острый шлем. Древние мечи и щиты лежали рядом с ними, тоже замерзшие; куски металла около их ног.

В пещере было невероятно тепло по сравнению с ледяным холодом снаружи. Тем не менее температура была ниже нуля. Оставаться здесь означало умереть, и очень быстро; вот тогда они бы присоединились к этим мертвым предкам.


Иллгил не знал, откуда у него появился голос, но этот голос принадлежал другому времени; тому времени, когда он приказал инженерам вскрыть могилу Маризиана, несмотря на протесты жрецов Ре; тому времени, когда он приказал открыть все ворота Тралла и всей армии выйти из них навстречу Фарану Гатону; тому времени, когда его слово было законом.

Когда человек слышал такой голос, он молча подчинялся, несмотря на изнеможение, и все, кроме двоих, последовали за ним, когда он приказал уйти из пещеры и оставить смерть за собой. А те двое, которые остались, уже сейчас выглядели, как покойники. Барон бросил на них последний взгляд и нырнул в снежную бурю, бушевавшую снаружи.

Несмотря на летящий снег они нашли несколько маленьких каменных пирамид, указывающих дорогу вниз, за перевал. Очевидно, некоторые из древних легионеров выжили и ушли на север.

Осталось так мало его людей, что, наконец-то, даже их не самой длинной веревки хватило, чтобы связаться между собой. Буря и не думала униматься, и они спускались по ледяному склону, который из-за вечного ветра был так сглажен, что казался льняным полотном, туго наброшенным на плечо горы. Мир вершин и облаков лежал справа под их ногами; каждый шаг казался шагом в пропасть, которая ждала их. А над их головами с подветренной стороны северного лица Сегрона предательски свисали ледяные карнизы. Время от времени они смотрели вверх, ожидая лавины и грохота обвала. Но пока они пробивались через снег, доходивший им до колен, то слышали только вой ветра, треск своих потертых сапог и шорох поношенный одежды. Лавина так не сошла и ветер ослаб, как если бы древние боги наконец неохотно признали: люди будут жить.

Все эти дни Илгилл прожил как во сне, утоляя жажду и голод жалкой пищей, которую принесли его люди, и мясом лошадей, которых они зарезали в предгорьях. Но тринадцать выжили. И у него все еще был Жезл, а Жезл по-прежнему испускал яркий свет, когда у них над головами висели облака, а вокруг было не видно ни зги из-за снежной бури.

Они мало-помалу спускались, связанные вместе одной веревкой: иногда его тянули остальные, иногда он тянул их. Они стали частью одного существа, их индивидуальные сознания исчезли, и это существо сражалось за свою жизнь. Если один падал на остром как бритва кряже, другой не говоря ни единого слова поднимал его, и первый, не пробормотав ни единой благодарности, снова включался в коллективный спуск.

В конце концов они ушли с самых высоких склонов Сегрона. Они спустились по леднику, расколотому шестифутовыми трещинами, по непрочным снежным мостам пересекли голубые пропасти. Дважды эти мосты рушились, превращаясь в снежную пыль. И оба раза упавших людей, от изнеможения даже неспособных испугаться, вытаскивали обратно.

Конец ледника. За ним висячая долина.[4] Они спустились по черно-белому каменистому откосу, на котором не сумел вырасти ни один куст, и погрузились в поднявшийся густой туман, в котором едва видели друг друга; туман завивался вокруг них, как если бы хотел проверить их на прочность, а потом поднялся и растаял в небе.

Когда они уже спустились достаточно низко и опасность уменьшилась, Илгилл начал выходить из ступора — бредового состояния, к которому он относился как к силе, вошедшей в его сознание; сердце забилось быстрее, несмотря на лед, по-прежнему сковавший душу. Все тринадцать выживших спустились с Пика Сегрона. Легион избранных. Провидение или Жезл, а может быть они оба вместе, сохранило их: они перевалили Палисады.

Но потом на них опять накинулась снежная буря. Пришлось опять сделать ямы в снегу и зарыться в них, на двое суток. Двое умерло от укусов холода; еще один ушел в бурю, пока другие спали; больше его не видели. Оставшиеся десять жестоко страдали, но их сознание было закалено пройденными испытаниями, так как те, кто пересек Палисады, превратились в людей со стальной волей.

Вот имена тех девяти, кто остался вместе с бароном: Эндил Спарроухоук, Горвен Уайтблэйз, оба Рыцари Жертвенника; Андул, брат Горвена, сквайр; Ниракс Храбрый; Зар Суркут; Отин, сержант в армии семейства Суркут; Минивер, дворянин из Суррении, присоединившийся к армии Иллгилла прямо перед сражением, и Аргон с Крастилом, единственные два солдата, которые выжили. История забыла имена остальных: укушенных насмерть морозом, сошедших с ума, попавших под лавину или оставшихся в пещере, когда спасение было совсем близко.

Тех двоих, которые умерли во время последнего спуска, похоронили и насыпали сверху каменные пирамиды, в верхушку которых воткнули мечи. Иллгилл и остальные девять вышли в путь, не слишком надежно связанные старой потрепанной веревкой, и ни у одного из них не было силы вытащить другого, если бы кто-нибудь упал. Из еды у них осталось несколько последних замороженных кусков лошадиного мяса, нарезанных тонкими ломтиками и лежавшими в их сумках. Все они отчаянно хотели пить, несмотря на снег, который они постоянно пихали себе в рот.

На исходе дня облака поднялись, и в первый раз за неделю они увидели закат солнца. В его сиянии горы из голубых и белых стали пурпурными и розовыми. И через просвет между двумя покрытыми снегом пиками они увидели кое-что другое. Уходящий вдаль треугольник зелени, окаймленный горами: Равнина Призраков. На востоке они увидели поверхность, блестящую рубиново-красным цветом под лучами солнца: Сияющая Равнина, место битвы богов, хаотическое нагромождение пластинок слюды, отражающее солнечный свет прямо на западные горы. За нею, похожие на тонкий узор, вплетенный в голубое небо, были видны колонны белого дыма, достигавшие неба: этот дым все еще шел от места последнего сражения, где боги истребляли друг друга десять тысяч лет тому назад.

Иллгилл повернулся лицом к своим людям. В первый раз за весь этот смертельный поход он почувствовал себя живым, и его покрытое волдырями лицо сияло мессианским пылом. Он рассказал им о том, что земля, которую они видят, была Страной Лорн, домом богов, описанной в песнях и в Книге Света. Девятеро поглядели друг на друга, не осмеливаясь даже надеяться, что они действительно окажутся там, настолько далеко от них казалась эта земля от их одинокого горного насеста. Потом опять поднялся ветер, начал выть, налетела яростная буря, как если бы злилась на горстку людей, сумевших пройти через горный проход. Все быстро выкопали убежище в земле. Ночью они слышали голос древнего бога гор, ревевшего и бушевавшего в своих владениях в поисках выживших, которые не обращая внимание на его гнев и жажду мести жались друг к другу, стараясь сберечь каждую частичку тепла.

На следующий день, когда шторм ослаб, им пришлось выкапываться из земли: это был последний шторм, как если бы прекрасная земля под ними протянула свои руки вверх, к запрещенным вершинам, и заставила ветер утихомириться. Небо стало лазурно-голубым, и в первый раз за две недели они увидели хищных птиц, паривших в потоках теплого воздуха высоко над ними. Никто из выживших не взглянул назад, на черные громады из снега, льда и камня, которые забрали почти весь отряд. Вместо этого они вошли в горловину между двух выветренных утесов. Спуск был достаточно крутой, но они медленно шли вниз, шаг за шагом, по берегу быстрого потока с черной водой, осторожно пересекая водопады, которые падали вниз, в мифическую землю, лежащую под ними.

Вот так десять пришли в Лорн; они принесли с собой несколько свидетельств своей прошлой славы: у Зара была с собой куртка с гербом семейства Суркут, которую он обматывал вокруг своего замерзшего тела как плащ; у Спарроухоука был флаг, разорванный ветром на полосы, и который, тем не менее, все еще развевался на конце копья Эндила, том самом, которое он сломал о бронзовые латы одного из Жнецов Скорби в битве месяц назад. И другие захватили с собой маленькие вещицы, напоминавшие им о прошлой жизни, семье и друзьях. И все гордо несли оружие, так же гордо, как они несли его утром в Тралле, в то самое утро, которое, казалось, было вечность тому назад.

Сам Иллгилл держал в руке Жезл, завернутый в закопченные остатки штандарта, штандарта Легиона Огня. Свет обжег его руку, рана загноилась, но потом тепло Жезла выжгло весь гной. Его лицо было покрыто волдырями и шелушилось, так как было слишком близко к сияющему свету, днем и ночью.

А потом челюсти гор с удивительной легкостью разжали свою ледяную хватку. Угрюмые потоки стали веселыми ручейками, искрящимися под солнечными лучами, появились первые ели, стали попадаться лазурно-голубые горные озера, наполненные настолько чистой водой, что каждый, даже самый маленький камень под поверхностью воды был виден совершенно отчетливо, как в зеркале. Странным образом воздух казался теплее, чем по ту сторону гор, хотя прошел уже месяц и должна была начаться зима. Стали попадаться участки каменистой почвы, на которых не было снега. Десятеро начали оживать, отходить душой. Позабыв о смерти они шутили, утоляли жажду чистейшей водой и радовались теплым лучам солнца.

И когда они утолили жажду, Иллгилл поднял свою искалеченную руку, призывая к молчанию. Ниже себя они могли видеть землю, похожую на одеяло из разноцветных лоскутков: древние поля и стены, сложенные из грубых камней, прорезанные ниточками белых ручейков. Но стены были простыми линиями на верхушках холмов, и казались давно заброшенными. Вероятно достаточно цивилизованные люди жили здесь, когда-то. Но он знал из книг и пророчеств, что сейчас здесь живут величайшие враги человечества: Полунощная Чудь. Разве следы вымершей цивилизации не были достаточно веским доказательством того, что силы зла изгнали человечество из северного мира? За серовато-коричневой равниной внизу он мог видеть еще одну горную гряду, оскалившуюся снежными пиками. Сломанные Вязы: дом Полунощной Чуди.

Тем не менее, пока он глядел на мрачные горы, раздумывая и колеблясь, с севера прилетел теплый ветер. Быть может это знак, что за зачарованной страной находится что-то лучшее?

Иллгил положил Жезл на камень и повернулся к остальным. Его обгорелое лицо шелушилось. Губы обветрились, было больно двигать языком, но, в конце концов, он заставил себя открыть рот и сказать, — Под нами лежит наше будущее — позади смерть и пыль. Сколько из наших братьев умерли с тех пор, как мы вошли в горы? — Он поднял глаза к вершинам, невинно поднимавшимся в голубое небо. — Мы не забудем их, хотя никогда не найдем их могилы. Теперь они часть гор, а их души будут жить со священными птицами Ре — в отличие от тел они не сгниют, но, полностью сохранившиеся, будут ждать Второго Рассвета. Теперь нас только десять, но мы братство, спаянное вместе Жезлом и штандартом Легиона Огня. Теперь это наш легион, а вы все — мои кровные братья. Барды еще споют о нас, когда придет время.

— Куда мы пойдем? — спросил Горвен.

Иллгилл показал на север. — Когда я раскопал могилу Маризиана, я увидел его магическое устройство для поиска, Сферу. Оно показало мне весь мир, мир, давно потерянный нашими отцами. За следующий горной грядой находится лес, Лес Лорн. Там находится второй приз, второй артефакт, который Маризиан когда-то принес с севера: Талос, Бронзовый Воин. — Он опять поднял Жезл и благоговейно протянул его к солнцу, держа обеими руками, как подношение. — При помощи Жезла мы найдем его.

— Кто такой этот Бронзовый Воин? — спросил Горвен.

Улыбка исказила запекшиеся губы барона. — Он был воином Ре: гигант, закованный в бронзовые доспехи от макушки до пят, тридцать локтей в высоту; из его глаз вылетал огонь, который испепелял врагов, пытавшихся сражаться с ним.

— И он подчинится тебе?

Барон покачал головой. — Не мне: Книга Света говорит, что он подчинится только тогда, когда его позовет Светоносец.

— Но разве ты не несешь свет, свет Жезла? Разве ты не Светоносец?

Барон опять слегка улыбнулся, его замерзшая борода хруснула, когда лед, сковавший ее, раскололся. — Нет, не я, но тот, кто придет позже.

— Но из Книги Света мы знаем, что Маризиан принес с севера три могущественных предмета, — вмешался Зар. — Какой третий?

По лицу барона прошла тень. — Третий? Это меч Зуб Дракона. Сейчас он находится на Юге.

Все повернули головы назад, к мрачным горам, возвышавшимся сзади.

— Но, милорд, как же мы добудем его? — спросил Зар.

Барон посмотрел на Зара отсутствующим взглядом, как если бы даже не услышал его, а потом тряхнул головой, стряхивая с себя воспоминания. — Хорошой вопрос на который трудно ответить. Когда я увидел, что битва проиграна, я понял, что пришло время для отчаянных решений. Хотите знать, что случилось с Джайалем? — Никто не сказал ни слова, потому что все думали, что сын барона погиб в бою. Но в глазах барона появился неожиданный блеск. — Я послал его на Юг на поиски меча.

— В одиночку? — удивился Зар. — Перед Палисадами нас было больше ста — а теперь нас только десять. Разве у него есть хоть один шанс пересечь горы?

Были времена, когда барон задушил бы человека, задавшего такой вопрос, на середине фразы, но горы уровняли их всех, так что он выслушал Зара до конца. — Огонь и Провидение приведут его сюда, — терпеливо сказал он. — Верьте мне — ведь Джайал мой сын.

— Да будет так, — согласился Зар, а другие пробормотали что-то вроде одобрения, которое, однако, немедленно унес порыв теплого ветра с севера.

Не произнеся ни единого слова Иллгилл пошел вниз по склону на север, держа Жезл перед собой, окунув лицо в голубовато-белое свечение. Его люди пошли за ним, хотя страх перед ужасным теплом, сжигавшим его лицо и руки, а также страх перед сумасшедшим светом в его глазах, заставлял их держаться от него подальше.

Они спустились на равнину и увидели полосу старой дороги, едва поднимавшуюся над плоской саванной перед ними; прямая как стрела она вела к мрачным горам впереди. Хотя довольно быстро стало темно, никто не спорил, когда барон не остановился и продолжил идти вперед, потому что Жезл разгонял наступившую темноту.

Так Легион Огня вошел в Землю Лорн.

### ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Имуни

Семь лет спустя.


Все остальные цивилизации, которые, как Лорн, когда-то существовали на севере от Палисадов, был уничтожены в битве богов десять тысяч лет назад. Их города сровняли с землей, их королевства обезлюдели, и в них жили только темные создания, сеющие разрушения: Полунощная Чудь.

Тем не менее на северных склонах Палисадов было еще одно место, которое не видел ни один южанин, хотя барон и его легион прошли рядом с ним семь лет назад. Крошечная часть человечества, пережившая все трудности и беды, которые обрушивались на нее на протяжении столетий, прошедших с битвы богов. Число людей в нем постоянно уменьшалось, и теперь все выжившие жили в маленькой деревне, прилепившейся к склонам горы Года. Деревню тоже называли Года.

Это была беспорядочная куча серых каменных зданий, чьи крыши были почти незаметны среди камней долины, в которой они находились. После мешанины крыш, обрывов и серых, безжизненных склонов гор, долина внезапно разглаживалась и становилась ровной как стол. Здесь была маленькая область, покрытая разноцветным одеялом из изумрудных полей, похожих на зеленые пруды, уютно устроившиеся в долине — зеленых там, где паслись стада яков, цвета жженой охры там, где урожай был собран, и черных там, где выжигали стерню.[5]

Деревню окружал намного более впечатляющий пейзаж. На севере река суживалась и заканчивалась в узкой V-образной горловине между двумя горными склонами.

Там река Года переливалась через край мира: белый стремительный поток грациозной дугой падал с высоты трех тысяч футов на пустую травянистую степь, которую жители деревни называли Равниной Призраков.

Эта равнина по форме напоминала амфитеатр: на юге Палисады, а на севере ряд зазубренных пиков, Сломанные Вязы, дом Полунощной Чуди. Линия более низких гор на западе связывала эти две могучих горных гряды. На востоке Сломанные Вязы заканчивались рядами оврагов и темных лощин. А за ними, там, где встает солнце, простиралась пустыня, плоская и пустая, за которой был конец света; она исчезала там, где встречалась с небом. Это и была Сияющая Равнина, место последнего сражения богов. За краем мира до сих пор поднимались вверх белые колонны дыма, похожие на нарисованные мелом белые линии на фоне голубого неба. А за горизонтом была громадная пустота воздуха. Жители деревни со страхом говорили о путешествиях по этим местам и с ужасом о тех, кто перевалившись через край, бесконечно падал вниз.

Долина Призраков делилась пополам очень узкой и глубокой расселиной, бегущей с севера на юг. Она походила на гигантскую трещину, расколовшую серую равнину, и ее называли Барьер Айкена. После падения с высоты в три тысячи футов Река Года исчезала в глубинах Барьера, после чего текла, как считали жители деревни, к центру земли, в Подземный Мир Исса. На юге Барьер исчезал внутри Палисадов в огромной пещере, известной как Логово Харкена, возницы богов. Некоторые говорили, что это та самая пропасть, в которой находятся жеребцы-драконы, на которых ездили боги, и что их туда поставили еще в Старые Времена.

На севере Барьер доходил до подножья Сломанных Вязов и исчезал в еще одной пещере, находившейся под самым высоким горным пиком, который назывался Равенспур.

Сломанные Вязы: место зла. Даже внешне его вершины казались мрачными и угрожающими, главным образом из-за мглы, которая за последние два года окутала его угольно-черные склоны, пики и острые как нож кряжи из красного песчаника. Кое-где, ближе к вершинам, прилепились древние развалины, и изредка их черные силуэты внезапно показывались через разрывы в облаках. Именно оттуда каждую зиму приходили стаи волков, и, когда зимние бури выли громче всего, сам Великий Волк, Фенрис. И именно там, каждые два поколения, собиралась Черная Туча, которая предсказывала наступление темного времени. Как и сейчас.

Туча висела там вопреки всем усилиям ветра, удивительно теплого, благоухающего близкой зимой, который носился над полями и жилищами жителей деревни. Некоторые говорили, что такой благотворный ветер прилетает из королевства Лорн, которое, впрочем, ни один из деревенских никогда не видел. Он дул весь год, хотя зимой был и не такой теплый.

Жители деревни не вели записи, и их знания передавались устно из поколения в поколение. Обязанности жреца выполнял староста. Его звали Гарадас. Все жители деревни почтительно склоняли голову, когда он проходил, потому что он нес в себе мудрость поколений, передававшуюся от одного старосты другому со времени Мазариана, волшебника, жившего много лет назад, который нашел это место и выстроил святилище в горах.

Гарадас знал, что означает появление Черной Тучи. Последний раз она появилась сто лет назад, еще до времени его дедушки. Теплый ветер вскоре умрет. Спустя несколько месяцев весна запоздает, а зима будет длинной. И тогда народы Полунощной Чуди выйдут из своего темного королевства, в котором они размножались все предшествующие годы и отправятся на север, в магическое королевство Лорн, в надежде задуть навсегда огонь, который посылает теплый ветер в Году.

Года была окружена высочайшими вершинами Палисадов, и каждая из них называлась по имени одного из «первоначальных» предков: Высота Сегрона, Спящий Гигант, Наковальня, Острие Стрелы и еще много других. Духи предков жили в покрытых снегом пиках, куда орлы приносили кости из кладбища, расположенного над деревней. Духи жили в облаках, которые неподвижно стояли прямо над вершинами, похожие на белые паруса на мачтах гор в синем спокойном небе.

Справа от деревни проходила древняя дорога, спускавшаяся сюда с перевала между Высотой Сегрона и Спящим Гигантом. Как раз по этой дороге великий волшебник Маризиан ушел из Искьярда в Южные Земли, путешествие, из которого он никогда не вернулся. Никто из деревни не рисковал приближаться к ней, во всяком случае с того памятного дня семь лет назад.

Маризиан обещал их предкам, что настанет день, когда южане придут на эту землю. В сумерках того дня один из горцев, пасших свое стадо на вершине утеса, увидел далеко внизу группу похожих на муравьев фигур, двигающихся по дороге на север. Такого никто видел на протяжении сорока поколений. Это могли быть только люди с Юга, предки жителей Годы. Возможно, что они, наконец-то, принесли новости от Маризиана.

В том месте, где водопад Года падал в долину, издавна находилась веревочная дорога, по которой можно было спуститься на равнину. Льда еще не было, и Гарадас послал несколько людей вниз. Спуск занял много часов, и за это время наступила полная темнота. В черноте ночи люди видели вдалеке только яркий свет на дороге, и этот свет медленно двигался на север в сторону Сломанных Вязов.

Начался первый в сезоне снегопад, еще больше замедливший их движение, так что они добрались до равнины только на восходе солнца. На дороге они нашли только еле различимые в снегу следы. Пришельцы вовсе не собирались их ждать, а направились к Полунощной Чуди, месту, к которому жители деревни боялись даже приближаться.

Потом последовали долгие и жаркие споры. Были ли это те, о которых Маризиан говорил им и кого они ждали все это время? Почему они прошли прямо по дороге, не повернув в Году? А потом внимание горцев привлек яркий отблеск чего-то металлического высоко в горах. Как будто под лучами солнца заблестел металл. Несмотря на опасность, сам Гарадас повел их вверх по древней дороге, намного выше, чем кто-нибудь их из осмеливался взбираться.

Они поднимались два дня, добравшись до того места высоко в горах, где их предки жили под Пиком Сегрона. Добравшись до ледяного склона они увидели то, что заметили из долины, находившейся намного ниже. Сверкающий на солнце меч торчал из каменной пирамиды: могила. Они пошли еще выше и нашли мертвых людей, замерзших в пещере под самым Сегроном — закованных в доспехи, с золотыми и серебряными флагами, их замороженные лица и тела была как мраморные. Это были гиганты. Следы вели из пещеры, как если бы мертвые вернулись к жизни.

Жители деревне в ужасе бежали оттуда, и на обратном пути двоих из них унесла снежная буря. Кто бы не спустился с гор, смертными они не были. Только Маризиан мог пересечь горы, а он был наполовину богом.

Так что они вернулись, тем же вечером собрали всех жителей в доме Гарадаса и рассказали им историю о замерзших воинах-гигантах под Пиком Сегрона.

Настала седьмая годовщина тех памятных событий. Для людей Года пришло время ежегодного жертвоприношения святилищу. В двух тысячах футов над деревней, у самого истока реки, протекавшей по долине, находились руины города, в свое время основанного Маризианом. За истекшие столетия ветер и вода уничтожили почти все, не осталось ни одного каменного столба выше нескольких футов, но все еще, несмотря на разбросанные повсюду камни, можно было ясно различить следы улиц. Руины тянулись вплоть до верхушки горы, заканчиваясь огромными каменными колоннами. В то время, когда горы были молодыми, потоки лавы застыли в виде гигантской каменной волны. Предки вырубили в ней ступени, не меньше пяти футов в ширину, которые вели на маленькое плато, в центре которого росли несколько дубов. Их было ровно четыре, символизируя четырех богов, которые жили в пещере за ними.

Каждый год один единственный соловей свивал гнездо в этой рощице. Никто не знал, откуда он прилетал, или был ли это один и тот же, появлявшийся здесь поколение за поколением: он казался бессмертным. Тем не менее каждый год с началом лета его песня весело лилась над древними развалинами, но по мере приближения зимы его напев становился все более и более жалостливым вплоть до того дня, когда он, наконец, улетал на юг.

Каждую осень совершалось жертвоприношение четырем духам, жившим в пещере. Бросали жребий, чтобы из всех юных девушек, живших в деревне, выбрать ту, которая совершит его. В этом году короткую соломинку вытащила дочь старосты, которую звали Имуни. Она с беспокойством ждала, когда придет день конца лета, так как приношение, которое люди Года посылали вместе с юной девственницей, необходимо было принести прямо перед отлетом соловья. Не слишком рано, когда птица еще поет, иначе жертва — вино, снег и букет из пшеницы и цветов — потеряла бы всю свою силу: снег растает, вино прокиснет, а цветы завянут. Тогда деревня будет наказана сильным дождем с градом, который погубит посевы, фрукты на деревьях покроются плесенью, а урожай уменьшится. Но намного хуже, если приношение будет сделано после того, как птица улетит, так как тогда весь следующий год деревню ждут одни несчастья: женщины будут выкидывать, а не рожать; голод и болезни, а снежные бури захватят всю весну.

Каждый год приносили в жертву яка и по его внутренностям староста предсказывал, когда улетит соловей. Пока Гарадас предсказывал правильно. Предыдущим поколениям не всегда так везло.

Было три часа до рассвета того самого предсказанного Гарадасом дня, дня жертвоприношения. Имуни ждала в холодной гостиной каменного дома. Когда-то она гордилась тем, что живет в самом большом доме деревни, а у ее отца и матери есть слуги. Но в этот час дом напоминал скорее могилу, чем место, где живут люди, так как она никогда не вставала так рано. Никто не бегал и не суетился, как бывало обычно, в камине не горел огонь, дым не висел над низкими стропилами, а твердо утрамбованный земляной пол был холоден от воздуха гор.

Большую часть вечеров самый главный человек деревни приходил сюда, садился в свое любимое кресло, жевал бетель и до позднего вечера говорил о делах, попивая перебродившее молоко яка. Но последней ночью все было совсем иначе, и ничего из этого не будет, пока она не вернется обратно — если вернется. Ах, если бы можно было вернуть жизнь назад! Ей только девять. До этого дня ее обязанности были совсем просты: наполнять кожаные бокалы, полученные от одного старика в обмен на добрые слова и костяные безделушки, которые она и другие дети вырезали во время долгих и скучных часов, пока пасли стада яков. Еще несколько дней назад там было ее место; быть там — вот все, чего она хотела от жизни.

Но сейчас в камине не билось веселое пламя и холод земляного пола сочился через ее тонкие сандалии. Все было тихо. И только от ее матери, Идоры, сидевшей на стуле около двери, исходила молчаливая поддержка. Снаружи была самая темная ночь, которую только можно себе представить: ни одно животное не шевелилось в сарае, петухи молча сидели на своих насестах. Казалось, что весь мир застыл, остановился, ожидая мгновения, когда мать подаст ей знак выйти из дома и одной отправиться в горную пещеру, дом духов.

Холод и страх накинулись на нее; она не могла перестать дрожать. Молча она спросила себя, смогла бы она заговорить, даже если бы это было разрешено.

Неделю назад казалось, что до путешествия еще целая вечность; а теперь она подумала, что оно налетела на нее со скоростью самого быстрого коня. И раньше часто бывало темно, когда она вставала, но темнее, чем сегодня не было никогда — и абсолютная тишина. Тишина, которая заполнила все вокруг — молчание сердца горы.

Она вздрогнула, когда мать внезапно встала. Внутренние часы сказали ей, что время пришло. Серце Имуни подпрыгнуло и застряло в горле, как только она встала. Настало время выйти из дома. Мать вынула толстый шерстяной плед из корзины, стоявшей перед входной дверью, и накрыла им ее плечи. Он был слегка велик для нее, так что его край волочился по полу и шуршал, когда она шла. Потом мать дала ей жировую лампу, мерцавшую в терракотовом кувшине, и полотняный мешок, в котором находилось приношение этого года: венок, перебродившее молоко яка и, самое последнее, мешочек снега, собранный вчера деревенским людом на склоне над деревней. Даже через полотно мешка она чувствовала холод смерзшихся снежных кристалликов.

Все было готово. Они подошли к двери дома, мать взяла ее за руку и вывела на улицу. Никто не ждал снаружи, так как считалось, что зима будет тяжелая и неудачная, если кто-нибудь увидит девственницу, поднимающуюся по тропинке в гору. Девочка должна идти одна, никем не замеченная. Мать начала шептать ей, а холодный осенний воздух превращал ее дыхание в пар.

— Помни: не дай лампе погаснуть, Имуни, — сказала Идора, легкая дрожь в голове выдавала ее беспокойство. Имуни молча кивнула. — Пусть Бог Солнца сделает твои ноги быстрыми, и ты будешь у святилища раньше его. — Потом она погладила лицо дочери и кивнула в направлении горы.

Имуни подумала о тысяче вопросов, которые она хотела бы задать Идоре, вместо того, чтобы идти по темной дороге вверх; но прежде, чем она осознала, что делает, ноги сами понесли ее по неровным камням, которыми была вымощена улица, а плед волочился за ней по замерзшей мостовой. Поравнявшись с последним домом она оглянулась назад, и увидела только белую ступу,[6] светившуюся в слабом свете ее лампы. В полной темноте ночи мать стала невидимой. Теперь она была одна, одна во всем мире.

Имуни вдохнула побольше воздуха, и пошла дальше, ночь поглотила ее, странные предметы и одежда матери занимали ее мысли достаточно долго, пока она опять не осознала, что уже вышла из деревни, одинокая и испуганная. Вот роща диких яблонь. Под ногой хрустнула сухая ветка, а потом в темноте перед ней вырисовалась вторая ступа.

Имуни взглянула назад на спящую деревню, борясь с искушением спрятать священные предметы и подождать здесь до утра. Она скажет всем им, что была в старом городе и принесла жертву духам. Но нет, через год следующая девочка не увидит того, что должно остаться от ее приношения. А если к тому же зима будет суровой и многие умрут, или еще больше детей родятся уродами или вообще мертвыми, все жители деревни обвинят ее и только ее. Имуни прошла мимо ступы, постоянно поднимаясь все выше, вот она уже среди каменных россыпей; споткнулась о довольно большой камень, лежавший на еле заметной, особенно в темноте, тропинке, перешагнула через другой, а глаза выискивали следующий ориентир.

Немного погодя она взглянула на восток, к Сияющей Равнине, но и там не было ни лучика света: до рассвета еще по меньшей мере часа два. Мать послала ее слишком рано, беспокоясь о том, чтобы она была около святилища в установленное обычаем время. Имуни считала себя достаточно взрослой для своего возраста, так как прислуживала отцу в родительском доме в то время, когда остальные дети уже давно спали, но сейчас к ней вернулись все страхи детства. Каждый порыв ветра, колыхавший ветки пихт, каждая тень, отбрасываемая низкорослыми кустами, росшими по краю тропинки, наводили на нее ужас. Она вспомнила о волчих стаях, рыскавших в горах. Три года назад девочка, посланная, как и она, в горы, исчезла; только позже нашли кусочек материи, вырванный из ее плаща… В тот год была ужасная зима, зерно в амбарах заплесневело, остатков хватило только до оттепели. Многие умерли от голода и их тела отнесли на кладбище, откуда орлы унесли их в небеса…

Имуни упрямо шла, не обращая внимания на холод, зажженный фитиль плавал в жире, трепеща и норовя угаснуть при каждом порыве ветра. Одна, завернутая в кокон слабого света, как если бы находилась в своей вселенной, окруженной темнотой другого мира, она по-настоящему удивилась, когда дошла до первой серой стены разрушенного города и увидела каменные террасы, вздымающиеся над ней. Она пошла по тропинке вверх, к большому утесу, через то место, в котором жили и умерли предки, чувствуя, как их духи клубятся в воздухе вокруг нее. Пустынные улицы, по которым когда-то ступали их ноги, пустынные площади, на которые когда-то смотрели окна их домов. Она почти слышала их голоса, смех, их крики… Внезапно Имуни достигла конца развалин.

Она поглядела на большие ступени, вырезанные в склоне горы. Они поднимались к священной роще, из которой через шум ветра она услышала жалобный напев песни соловья. Птица все еще здесь. Она не опоздала. И в этот момент Имуни остановились. Конечно, она никогда не бывала здесь: никто из детей не входил в рощу и в пещеру за ней, даже в самых дерзких мечтах. Но другие девочки, которые побывали здесь раньше, чтобы сделать жертвоприношение, рассказали, что ждет ее выше.

Сразу за священной рощей находится пещера. Она была выдолблена в утесе давным давно, еще во времена Маризиана. Внутри, в дюжине ярдов от входа в нее, расположена комната статуй. Их четыре, расположенные на двух уровнях: первый немного выше уровня пола, второй над ним.

Три человеческие фигуры стояли на первом, нижнем уровне. Говорили, что лица фигур сильно пострадали от талой воды, капавшей с потолка пещеры, но, тем не менее, все еще можно было разобрать то, что жители деревни, следуя указаниям Маризиана, вырезали столетия назад.

Во-первых там была фигура, которую все девочки, бывшие в пещере до нее, боялись больше всего: в центре Трех стоял он, демон. Его лицо представляло из себя мешанину из шрамов и ожогов, носа, губ и ушей не было, а там, где должны были быть глаза, выдолбили две глубоких дыры. Руки он протянул вперед, и они были похожи на когти хищной птицы. Хотя это была только статуя из камня, она наполняла ужасом сердца ее предшественниц.

По обе стороны от демона стояли еще две фигуры. Справа стояла статуя старой леди, слегка сгорбленной и закутанной в толстый плащ, с резкими, орлиными чертами лица. Девочки говорили, что было что-то знакомое в ее лице. Хотя над ним хорошо поработала вода, лицо женщины казалось очень добрым и удивительным образом напоминало лица многих деревенских старух. Контраст между старой леди и жестоким демоном, стоявшим рядом с ней, был просто разительным. Безусловно женщина олицетворяла все добро на свете; но тогда демон со шрамами — зло?

Следующим был воин. Девочки, которые были в святилище до нее, рассказывали, закрывая улыбку руками, о прекрасном лице юноше, о силе его рук и ног, о его высоком, благородном лбе, и о том, как храбро он держит в руке обнаженный меч… В деревне не было никого, говорили они, кто мог бы сравниться с ним красотой, хотя он был только выветрившимся камнем. Все девочки, побывавшие в этом месте, молчаливо молились, чтобы их будущий муж был бы хоть чуть-чуть похож на этого воина.

И последняя фигура, на высоком постаменте. Она лежала на каменной полке. Девственница гор, Светоносица, объект поклонения и дух, стороживший деревню. Именно она каждый день пробуждалась при первых лучах света, когда они, пролетев над восточными равнинами, попадали в эту пещеру. И если можно сказать, что воин был идеалом мужской красоты, то Светоносица, безусловно, олицетворяла женскую грацию, говорили предшественницы Имуни. Глаза Светоносицы были закрыты, но тонкие черты лица обрамлялись пышными густыми волосами. Тело было задрапировано в тонкую одежду, слегка растрепанную. Прекрасное стройное тело, к тому же высокое, выше любого самого высокого мужчины в деревне. Сотни раз эту сцену в пещере описывали ей, и из-за постоянных повторений она стала какой-то близкой и знакомой, как старая подруга.

Но теперь она была на склоне горы, одна, в темноте, и сильный страх давно прогнал знакомые мысли и образы, которые могли бы поднять ей дух. Да она скорее вошла бы в Логово Харкена, чем в пасть пещеры, ждавшей ее наверху.

Колеблясь, она опять обернулась и посмотрела на Сияющую Равнину. Показалась ей, или действительно темнота еле заметно посерела, появился какой-то свет? Она поспешно поставила лампу на землю, скинула рюкзак, вытащила оттуда приношение и крепко зажала его в одной руке, а в другую опять взяла лампу. Ступеньки манили ее, но нужно еще было прочитать молитву. Да, но слова, слова, которым мать так мучительно обучала ее? Она поискала их, но была настолько испугана, что они не пришли: сильный страх вымыл их из памяти:

— Дух Света…., — что?

Она могла вспомнить только просьбу к стражам святилища не убивать ее. Но конечно так и будет, если она войдет без молитвы! Демон проснется, и она умрет в его когтях.

Она начала плакать, плечи вздрагивали от рыданий. Она обязана найти в себе силу духа, ведь с каждой секундой становилось все светлее и светлее. Имуни вытерла слезы и, взглянув на серое небо на востоке, решительно пошла через руины. Внезапно в полумраке появились очертания гор. Но слов по-прежнему не было. Она опять закрыла глаза, но сознание было пусто. Сколько драгоценных минут она простояла, не в состоянии пошевелиться от страха?

Когда Имуни опять оглянулась, то увидела, что все небо на востоке было в оранжево-красных пятнах, а с севера наплывали серые облака. Через тонкую материю мешочка, который она крепко сжимала в руке, Имуни почувствовала, что снег начал таять. Еще немного, и будет слишком поздно: солнце ударит в статую в пещере, а приношение для приветствия Солнценосицы на месте не будет.

Она войдет в пещеру без молитвы. Глубоко вздохнув, Имуни начала торопливо карабкаться вверх по ступенькам, и когда оказалась наверху, запыхалась настолько, что еле дышала. Перед ней находилась маленькая роща из четырех деревьев. Внезапно песня соловья резко изменилась, теперь это уже не был свободный поток трелей, которые она слышала раньше, но грубое и насмешливое карканье. Как? Ведь раньше его голос казался таким прекрасным? Но солнце все выше и выше: время стремительно убегает. Она побежала через тени деревьев.

И вот она перед входом в пещеру. Последний взгляд назад: золотой диск солнца поднимается над Сияющей Равниной, тени от гор бегут по плоским степям, неожиданно резкие тени от утесов и горных склонов. Имуни резко повернулась и вошла в темноту, один шаг, два, а потом она наступила на край пледа: лампа выпала из руки, а она сама покачнулась. Кувшин разбился, горящее масло лизнуло ей ноги, пока она пыталась не упасть. В языках пламени она увидела каменные полки у задней стены святилища.

Пусто. Нижняя ступенька была пуста: статуи демона, воина и старой леди исчезли. Быть может подруги врали ей? Неужели их никогда не было? На верхней полке что-то лежало — быть может статуя Светоносицы. Но когда она вытянула шею, чтобы лучше посмотреть, то в усиливающемся утреннем свете увидела, что грудь статуи медленно поднимается и опускается. Это был живой человек. Она сделала шаг назад. На пол за ней упала тень, она резко повернулась. Перед ней, освещенная лучами золотого диска солнца и светом разбитой лампы, стояла фигура, закрывавшая вход. Она не смогла разглядеть ее лица, зато отчетливо увидела висящие по бокам похожие на лапы руки с острыми когтями, которые, казалось, сейчас вцепятся ей в горло.

Демон пробудился…

### ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. Огненный Переход

Тралл


Когда первые лучи солнца упали на болота, Уртред стоял на вершине пирамиды черепов. Над головой он держал Зуб Дракона. Солнце медленно поднималось над каменной громадой города, превращая его в резкий силуэт, горящий через туман, уцелевшие вампиры сгрудились на теневой стороне пирамиды, их тела вспыхивали, горели, превращались в кучки пепла… Опять Ре победил своего брата Исса в темном лабиринте ночи. Бог опять принес свет в мир людей.

Солнце дало Уртреду силу, его лучи пробудили семена огня, спавшие в его венах. Он знал, что он сам и его товарищи должны уйти отсюда. Да, восставшие из мертвых вампиры умирают, сжигаемые лучами солнца, омывающими пирамиду. Скоро не останется никого из них. Но в Тралле их по-прежнему ждала опасность: там был Фаран и там был демон, которого призвал чародей Фарана. Некрон: Пожиратель Душ. Самая черная аватара Исса. Исполнились древние пророчества Маризиана: пять тысяч лет назад он предвидел этот день, видел все это разрушение, знал, что после этой ночи в городе и окружающих его болотах не останется никого из людей.

Уртред закрыл глаза и увидел семена огня, пляшущие за закрытыми веками: они походили на светлячки, беспорядочно мечущиеся во всех направлениях. Его сила вернулась, сила, которая у него была в Форгхольме в тот день, когда он, ребенок, создал из воздуха Огненного Дракона, в тот день, когда он узнал, что он пиромант. По иронии судьбы тогда он потерял свою силу в пламени, которое обожгло его и изуродовало его лицо, на всю жизнь. Теперь сила вернулась к нему. Это сделала любовь: любовь обретенная и любовь потерянная. Все его тело кололи иголочки силы, сраставшиеся, соединявшиеся вместе в огненную массу, все его сознание наполнилось их пламенем. Больше ему не нужна магия маски. Сейчас он полетит, полетит вместе с лучами солнца, несущимися над землей, полетит не зная куда, но это будет та самая землю, которую ему обещал Манихей, где ему откроются тайны прошлого и будущего…

Его душа была как орел перед полетом: уже представляющий себе синее небо и ветер под крыльями, хотя до сих находящийся в гнезде. Весь его дух устремился вверх, к новорожденному солнцу. Наконец он открыл глаза и взглянул вниз. Там, рядом с его ногами, лежали тысячи черепов, но он нашел взглядом один. Этот один гордо стоял в стороне от других, обожженный молнией, приоткрыв рот, как бы насмехаясь над глупостью мира: это было все, что осталось от его учителя, Манихая. Уртред молча попрощался с ним, в его ушах раздавался рев бушующего пламени, который почти утопил все мысли. Мир начал кружится вокруг него, как вокруг оси, он больше не был в состоянии контролировать силу, рвущуюся наружу.

Он не слышал слов силы, слов, которые он узнал когда-то из книги Манихея о пиромантии, и которые пришли незваными из расплавленного озера его сердца. В его голове вообще не было ни одной сознательной мысли: он видел только меч, Зуб Дракона, крестовину которого он держал между собой и шаром восходящего солнца. Вся его энергия устремилась в крестовину рукоятки и за нее, сознание последовало за ней. Несокрушимый, могучий орел, вдохновенно взмывающий в небеса.

Мир начал крутится все быстрее и быстрее; очертания скалы Тралл и солнца расплылись. Крутясь, он с отчаянием взглянул на Талассу, лежашую у его ног; несмотря на всю свою веру он решил, что видит ее в последний раз, так как Ре наверное возьмет их к себе, в сердце солнца, в Зал Белой Розы, где все они сгорят в безжалостном свете. Он впитал ее образ, спутанные золотисто каштановые волосы, тонкие черты белого как снег лица… потом, в долю секунды, он увидел двойную рану на шее, из которой сочилась кровь, разорванную одежду, открывавшую грудь с розовыми сосками, и царапину над ней. И хотя половина его уже летела вверх, половина осталась, желая прикоснуться к мягкости ее щеки и поцеловать ее…

Эта мысль почти сбросила его вниз на землю, к низменным желаниям и нежным удовольствиям. Он едва не упал вниз с той высоты, на которую вознесся его дух, далекое пятнышко в голубом доме неба, и это падение убило бы его душу, как умирает любая птица, ударившись о землю. Но он опять закрыл глаза и превратился в того, кем, согласно пророчеству, он должен быть стать: неземное огненное существо. Желание вспыхнуло и сгорело, как бумага в пламени, а белый невесомый пепел поднялся в небеса. Он пошел вместе с ним и взял с собой остальных: Талассу, Джайала и Аланду — он чувствовал их всех рядом с собой в огненном аду. Его тело осталось позади и он увидел Таласу такой, какой она будет, и какой уже была в Святилище Светоносца: чистейшее видение, сверкающая Наяда, которая стояла преображенная перед ним тогда, которая одним прикосновением открыла могилу Мазариана и показала ему, что все древние тайны не более, чем прах и кости.

Потом и эта мысль была уничтожена скоростью полета, так что теперь он мог только видеть и чувствовать.

Силу раскаленного меча он ощущал как горящий факел, зажженный от сердца солнца. Меч, который мгновение назад был только несколькими фунтами инертного металла, теперь казался крылатым светом. И он летел вместе с ним. Мир крутился вокруг него, свет солнца становился все слабее и слабее, пока не стал крошечным световым вихрем, к которому притягивало меч. Наконец даже этот свет потух, и начался огненный переход; вслед за мечом он полетел через бездну ревущей темноты, где сам воздух вопил и стонал, а ветер становился то холодным, то горячим. Как рыба-лоцман рядом с акулой, Уртред плыл рядом с мечом через океан темноты, пока, далеко впереди, опять не появился крошечный световой вихрь, а потом его внутреннее зрение опять наполнилось золотым и оранжевым пламенем умирающего солнца. Он погрузился в этот огонь, точно такой же, как Священный Огонь в Форгхольме, но на этот раз его не обожгло.

А потом возникло ощущение беспорядка, темнота вернулась, полет быстро закончился и он ощутил как его дух ударился на землю, как бросившийся вниз сокол. Но не было ни потери сознание, как бывает у тех, кто разбивается до смерти, ни хруста треснувших костей…

Уртред обнаружил, что стоит на твердом камне. Первым ощущением был холод, а потом полная темнота. Через мгновение он осознал, что его глаза были ослеплены ярким светом солнца. Потом зрение восстановилось, темнота ушла, а свет вернулся, мерцающий в темноте неяркий свет клинка Зуба Дракона, который он все еще держал над головой, но могучая сила, энергия, перенесшая их сюда, уменьшилась, почти исчезла, как если бы путешествие выпило ее до дна. Он стоял на низком камне в темной пещере, ее черный камень искрился под мерцающим светом меча. Свежий ветер дул от входа в пещеру, принося с собой печальную песню птицы, быть может соловья.

Он повернулся. Справа от него стоял Джайал, тряся головой, как если бы проходил в себя после удара. Аланда, на чьем бледное лицо было больше морщин, чем обычно, стояла слева. В тяжелом, наполненном сыростью воздухе пещеры при каждом выдохе из их ртов вылетало облачко пара. Да, они выжили, но где Таласса? Уртред опять повернулся, и увидел за собой каменную полку. Таласса лежала на ней, похожая на статую, вырезанную на могиле. Она была в точности такая же, какой он видел ее раньше: без сознания, тяжелое дыхание, из раны на шее течет кровь. Но живая. И опять с его губ слетела молитва. Они пролетели через сердце солнца. Он дотронулся до Ре и остался в живых. Безусловно охраняющий дух Бога благословил их.

Еще одно мгновение он глядел на Талассу, наслаждаясь этим зрелищем. Потом отвернулся, голова все еще кружилась. Сколько времени прошло? Ему показалось, что путешествие через центр солнца заняло не больше секунды, и, одновременно, на него ушла целая вечность. Что это за место и какой сейчас час?

Уртред опустил Клык Дракона, и, перевернув клинок, протянул его Джайалу. — Вот, — сказал он. Юный рыцарь почти бессознательно взял его, голова Джайала все еще поворачивалась то вправо, то влево, он никак не мог понять, что его окружает. Он уставился на Уртреда, потом на меч, пытаясь найти слова, но не получалось.

Хотя голова Уртреда никак не хотела перестать кружиться, к нему уже вернулось ощущение того, что надо срочно что-то делать. Он вскарабкался на верхнюю лавку и встал на колени рядом с Талассой. Он протянул было одну из своих перчаток, но, увидев стальные когти, тут же отдернул руку назад и выругался. Они разорвут ее нежную кожу… Как бы он не хотел коснуться ее, он мог только смотреть. В этот момент пришла в себя Аланда. Она также забралась на каменную полку и встала на колени рядом с Уртредом, затем сняла с себя плащ и укутала им Талассу. Потом осторожно коснулась лба девушки.

Ее глаза встретились с прорезями в маске Уртреда. — У нее жар, — сказала она.

Уртред уставился на ее лицо, голова наконец-то заработала. — Я знаю Пути Света, — медленно сказал он, — но Пути Исса — великая тайна. Тем не менее я читал, что душа того, кто укушен, не потеряна для Ре, если тот, кто выпил его крови, уничтожен.

Теперь и Джайал подошел поближе и смотрел на Талассу в полусвете меча. — Я видел, как вампир, который укусил ее, был сожжен солнцем.

— Я тоже — он вспыхнул, как огонь. Это единственный способ окончательно убить Живого Мертвеца, — сказал Утртед.

— Но тогда она не заражена?

Он повернулся и взглянул на молодого Иллгилла, — Я могу только молиться об этом, мой друг.

— Ей нужно тепло, — сказала Аланда.

— Здесь нет ничего, — сказал Уртред, оглядывая сырую пещеру.

— Что это за страна? — спросил Джайал.

Уртред медленно встал на ноги, его взгляд перепрыгнул за вход пещеры, из которого дул свежий ветер. — Здесь еще не рассвело. Мы были на широте середины мира, где ночи короче. Значит мы на севере или на юге.

— Ты не можешь сказать точнее?

— Ну, — ответил Уртред, — я могу только гадать — но я думаю, что мы на севере, за Палисадами, как и обещал Манихей.

— Тогда здесь должна быть зима. Но воздух теплее, чем в Тралле.

Уртред тоже почувствовал это. Да, холодно, но это холод перед рассветом. Теплый ветер быстро согреет коридоры пещеры. А что было написано о северных землях, лежащих за Палисадами? Разве это не земля непрерывной зимы? Тогда откуда этот ветер? На мгновение его сердце опустилось. Неужели он ошибся? Неужели предметы, которые они ищут, Бронзовый Человек и Теневой Жезл, стали еще дальше от них?

Уртред уставился на Зуб Дракона. Он достаточно много знал о тайном магическом законе соответствия: подобное притягивает подобное. Тысячи лет назад Маризиан принес все три артефакта с собой; теперь, когда они разбросаны по миру, разве тайное притяжение не притягивает их друг к другу, как магнит притягивается к металлу? И разве пророчество в Книге Света не обещало именно этого? Ведь там написано, что когда трое объединятся, тени отступят от солнца и последователи Исса потерпят поражение… но тут вспомнил: он же был в гробнице Маризиана. Он же видел, что Книга Света превратилась в прах. Ни в чем нельзя быть уверенным, даже в пророчестве, ведь это только одно из толкований Священной Книги последними поколениями жрецов. Уртред спрыгнул на пол.

— Лучше всего нам с тобой выйти наружу и посмотреть, что это за мир, — сказал он Джайалу. Юный рыцарь кивнул, пытаясь рассмотреть, что находится за дымной аркой света, испускаемого мечом. Оттуда опять послышалось птичье пение.

— Что это за птица, которая поет, когда темно? — спросил Джайал.

— Есть только одна — соловей, — из глубины пещеры ответила Аланда.

— Мы должны забрать свет, — сказал он старой даме, кивая на мерцающий клинок.

— Я присмотрю за Талассой, — ответила та.

Двое мужчин осторожно пошли вниз по коридору, теплый ветер стал сильнее. Серый свет падал из прямоугольного входа в пещеру, находившегося прямо перед ними. Через него были видны ветки деревьев. Опять послышалась птичье песня; они напрягли глаза, но не смогли разглядеть певца среди темных веток. Джайал сунул меч в ножны, чтобы свет, льющийся из него, не выдал их врагам, если те затаились поблизости; потом они осторожно пошли вперед и оказались на краю каменной площадки. Вокруг было темно, но все-таки они сумели разглядеть широкие ступеньки лестницы, вырезанные в каменном склоне прямо под ними. Издалека доносился приглушенный рев. Уртред вслушался и через мгновение узнал его: ревела река, падая вниз через теснину. Свет лился только с маленького кусочка серого неба перед ними. Казалось, что все звезды на небе потухли.

Свет, постепенно, становился все сильнее и сильнее. Было немного странно увидеть за несколько минут второй восход. Но разве не так будет в конца времени, когда сила Исса победит восходящее солнце? Книга Света говорит, что даже в этой абсолютной темноте придет Второй Рассвет, в результате которого возрожденное солнце вновь засияет над миром, навсегда победив владычество ночи. Это и была надежда мира. Уртред ощутил дрожь предчувствия, как если бы его благословили, показав видение конца времени.

Потом он увидел мерцающий в темноте под ними светлячок огонька. Оба мужчины инстинктивно отступили назад, в тень деревьев. Светлячок под ними заколебался, а потом начал зигзагом подниматься вверх, прямо к ним. Они внимательно глядели вниз, но светлячок остановился, по-видимому колеблясь, потом опять полез вверх. На востоке свет становился все ярче и ярче, так что они могли видеть силуэты гор вокруг себя, и огромные серые руины, покрывавшие горный склон под ними. Все было тихо, и только тонкий, пронзительный голосок распевал кусочки песни, уносимые прочь порывами ветра. Свет уже был близко, на ступеньках каменной лестницы. Соловей внезапно перестал петь, как если бы почувствовал вновь прибывшего.

Все небо на востоке уже было в красно-оранжевых пятнах. Первые полосы облаков вынырнули из темноты, как пена на сером море.

— Что будем делать? — тихо спросил Джайал.

— Иди и предупреди Аланду. Я посмотрю, кто это, — прошептал Уртред. Джайал кивнул и, пригнувшись к земле, вернулся в пещеру. Уртред скорчился в тени одного из деревьев и ждал. Наконец маленькая тощая фигурка, одетая в слишком большой шерстяной плед, появилась на плато и остановилась, явно колеблясь; ее силуэт четко выделялся в свете восхода. Он отчетливо разглядел лицо маленькой девочки в свете примитивной лампы, которую она держала в руке. Даже издали он заметил ужас на ее лице, дрожащие губы, а также нервные взгляды, которые она бросала в тени на плато.

Теперь, когда Уртред понял, что это только девочка, он мог выйти из укрытия, но вовремя вспомнил, как действует на любого его маска, если он появляется слишком внезапно. Поэтому он остался в тени дерева. Небо за ним стремительно светлело, и Уртред смог рассмотреть, что в ее руке зажат мешочек с какими-то вещами. Потом край солнца появился над далеким горизонтом, и тень, покрывавшая горы, исчезла. Но тут девочка встряхнулась, бросила отчаянный взгляд на восток, и кинулась в пещеру.

Уртред пошел за ней так тихо, как только мог. Свет солнца лился ему в спину. Ребенок бежал перед ним, потом наступил на край своего пледа и споткнулся. В следующее мгновение она выпрямилась и побежала опять. Уртред осторожно обогнул лужу с горящим маслом. Девочка перед ним внезапно остановилась, как вкопанная. Перед ней была пустая каменная полка; Таласса лежала на второй. Аланда и Джайал где-то спрятались. Девочка начала пятиться, потом повернулась, увидела Уртреда — ее лицо исказилось от страха и она закричала: крик ужаса, который как копье пронзил его, ведь он понимал, что она должна была увидеть.

Уртред держал руки по бокам, показывая свои мирные намерения, но она опять отшатнулась назад и побежала. Тут появились и Аланда с Джайалем, которые прятались в темноте в конце пещеры. Девочка бежала прямо к ним. Джайал протянул руку, пытаясь ее успокоить, но неожиданно это прикосновение исторгло из нее еще один истошный вопль. Мешочек с предметами, которые она держала в руке, упал на пол. Следующей на ее пути оказалась Аланда, и тут, странным образом, девочка внезапно успокоилась, что-то сообразив. Уртред мгновенно понял что: Аланда была той же крови, что она, и вообще могла быть ей бабушкой. У обоих были те же орлиные черты лица, высокие лбы и голубые глаза. Девочка во все глаза глядела на Аланду, мгновенно забыв ужас, охвативший ее секунду назад. Потом, вспомнив, где она находится, она взглянула назад и, опять увидев Уртреда, повернулась и забилась в самый дальний угол пещеры. Но Аланда уже начала говорить, пытаясь успокоить ее.

— Скажи ей, что я не хочу сделать ей ничего плохого, — сказал Утртред.

— Уже, — ответила Аланда, — но она все время повторяет одно и то же слово: демон.

— Она говорит на нашем языке?

— Немного измененном, как, наверно, говорили несколько столетий назад.

— Странно.

Аланда потрясла головой. — Нет, если мы действительно в Северных Землях, как ты предполагал: Мазариан принес с севера все, что мы знаем, включая язык, на котором мы говорим. А народ девочки оставался здесь все столетия, которые прошли с момента ухода Маризиана.

— А ты внешне очень похожа на нее.

— Так и должно быть, — сказала Аланда, поглядев на ребенка. — Я же говорила тебе, жрец, что мой народ тоже пришел из этой земли, из места, которое называется Астрагал. Я думаю, это не слишком далеко отсюда.

— Хорошо бы узнать поточнее, где мы находимся, — заметил он.

— Тогда не подходи ближе — она боится тебя до смерти.

— Скажи ей, что мое лицо — только маска.

— Она еще ребенок. Как она может не бояться? — Тем не менее, услышав человеческую речь, выходившую из-под маски, девочка немного успокоилась. В то время, пока они разговаривали, она глядела то на одного, то на другого.

— Дитя, ты понимаешь меня?

Девочка кивнула.

— Скажи мне, как тебя зовут.

Ребенок еле слышно что-то пробормотал, но Аланда все-таки услышала. — Ее зовут Имуни.

— Где ты живешь? — ласково спросила Аланда. Девочка опять пробормотала что-то, чего оба мужчины не расслышали, и слегка кивнула в сторону входа в пещеру, как уже делала раньше.

Аланда повернулась к Уртреду и Джайалу. — Это место называется Года. До него совсем близко, надо только немного спуститься вниз. Она — дочка старосты.

— Почему она пришла сюда в темноте и одна?

Аланада спросила, девочка опять что-то прошептала в ответ. — Она пришла сюда, чтобы принесли подношение в святилище, — сказала Аланда, указывая на мешочек на полу. — Но когда она вошла, то обнаружила, что стражи пробудились.

— Она думает, что мы стражи?

Аланда утвердительно кивнула. — Она говорит, что на нижней полке стояли три каменные статуи, напоминавшие нас. — Теперь оба мужчины уставились на нижнюю полку. Яркий свет солнца лился из входа, и на нижней полке стали видны три отполированных круга. Камень вокруг них был изъеден сочащейся сверху водой, а они были чистыми и нетронутыми, как если бы на этих местах что-то стояло. Каждый из них вспомнил, что, когда они очутились здесь, то стояли в точности на тех самых местах на нижней полке.

Рука Уртреда коснулась плаща, как если бы он ожидал, что он сделан из камня, а не из шерсти. Однако материя была мягкой. Камень стал плотью.

— Тогда, если мы стражи, кому посвящено святилище?

Глаза Аланды не отрывались от их лиц. — Светоносице.

Все повернулись и посмотрела на верхнюю полку, на которой лежала Таласса, чье лицо в свете солнца стало мертвенно-белым.

— Неужели кто-то знал, что Светоносица придет, что ее ум перейдет в эту статую, даст ей жизнь? — недоверчиво спросил Джайал.

Аланда кивнула. — Маризиан: он написал много книг пророчеств. Он предвидел этот день.

Уртред все еще смотрел в лицо Талассы. — Быть может он и предвидел этот день, но предвидел ли он то, что случилось с Талассой, то, что ее укусит Живой Мертвец?.

— Должно быть лекарство, — сказала Аланда.

— Ре вылечит ее, — ответил Уртред, хотя тяжесть на сердце говорила ему совсем другое. Аланда стала на колени рядом с деревенской девочкой, и взяла ее руку в свою. Имуни, в свою очередь, порывисто сжала ее руку; но на Уртреда она по-прежнему смотрела с испугом. Старая дама ласково поглядела на нее. — Имуни, мы не собираемся сделать тебе ничего плохого. Мы путешественники, с юга. Ты что-нибудь слышала о Южных Землях?

Девочка медленно кивнула. — Мой отец говорил мне о них. Когда я была совсем маленькой, какие-то странники пришли в горы с юга.

— Странники? — спросил Джайал, внезапно возбудившись. — Они были здесь?

Девочка покачала головой. — Нет, они пошли дальше на север через степи. Но мой народ нашел в горах их мертвых.

— Но кто-то выжил?

— Да: они несли с собой обжигающий свет, который можно было видеть даже из деревни.

На этот раз слова из девочки выходили легко и быстро, было видно, что ей льстит сосредоточенное внимание, с которым Джайал слушал ее.

Юный воин отвернулся и уставился на вход в пещеру. — Может быть это был Жезл — его свет ярче всего, что я видел в своей жизни. Мой отец жив, — сказал он, и его глаза вспыхнули внезапной надеждой.

Имуни настолько успокоилась, что отпустила руку Аланды.

Уртред, осторожно действуя своими когтями, подобрал упавший мешок и, ослабив шнурок, открыл его: внутри он нашел букетик цветов, сломанный горшочек, из которого шел запах спиртного, и маленький черный мешочек, из которого сочилась вода.

— Что ты собиралась делать с этими подношениями? — спросил он у Имуни.

— Это для Светоносицы и ее стражей, — ответила девочка. — Мак и пшеница для старой леди; вино для юного воина; снег для Светоносицы… — Ее голос внезапно оборвался. И ничего для того, кого она называет демоном, с кривой усмешкой подумал Уртред.

— Почему снег? — спросил он.

— Первый снег зимы пробудит Светоносицу от ее сна. Для того, чтобы в темное зимнее время ее свет не ушел из мира. — Уртред поглядел на мешочек. Нет сомнений, что этот обычай установил Маризиан, предвидя будущие события, когда это все будет иметь смысл. Быть может и такое событие, как рана Талассы. Иногда в старых ритуалах сохраняется какая-то, давно забытая правда.

— Что ты должна была сделать со снегом? — спросил он.

— Положить на губы Светоносицы.

Уртред вопросительно посмотрел на Аланду, которая слегка кивнула. — Делай все так, как если бы нас не было.

— Но она жива, — сказала девочка.

— Да, но она спит — а ей надо проснуться, — ответил Уртред.

Девочка неуверенно посмотрел на Талассу, лежавшую без сознания.

Аланда мягко подняла ее на ноги и вывела из темноты. Имуни боязливо взглянула на Уртреда, потом опустила взгляд на мешочек, лежавший в клещах его перчатки. Она потянулась вперед, дрожащими пальцами взяла черный мешочек и открыла, обнажив массу наполовину растаявшего снега. Сунув руку внутрь, она набрала горсть кристалликов, которые засветились в свете раннего утра.

— Давай, — сказал Уртред, кивая в сторону Талассы. Девочка, колеблясь, пошла к ней, постоянно оглядываясь назад, но глаза чужаков не отрывались от нее, так что она не осмелилась не послушаться. Она встала на ступеньку и, сжав снег в кулаке, выдавила ледяную воду на бледные губы Талассы. Ледяные бусинки падали вниз, ударялись о губы и бежали по подбородку. Таласса слегка застонала. Но не проснулась.

Аланда тоже встала на ступеньку и нагнулась над девушкой. — Таласса? — прошептала она. Таласса слегка пошевелилась, слабая улыбка разлепила ее губы и она медленно открыла глаза.

— Ты видишь меня? — спросила Аланда.

— Свет, — прошептала Таласса, опять плотно закрывая глаза. — Такой яркий…

— Мы все здесь, дитя: Я, Уртред и Джайал.

— А что произошло? — сонно спросила она, как если бы была готова опять соскользнуть в бессознательное состояние.

— Ты не должна спать, дитя, — твердо сказала Аланда. — Тебя укусил вампир, из второго сна ты можешь не выплыть…

Внезапно по лицу Талассы прошло выражение боли. — Теперь я вспомнила: я была на болотах, на верхушке пирамиды костей, живые мертвецы… — Она застонала, когда память о сражении вернулась к ней. — Верно, меня укусили. Аланда, я заражена их ядом! — Отчаяние перекосило ее бледное лицо.

— Вампир, который укусил тебя, мертв.

Таласса пощупала синевато-багровые отметины зубов на шее и вдрогнула. — И все-таки я чувствую яд в моих венах…

— Это может быть рана, но не яд, — сказал Уртред. — Открой глаза, — приказал он и она послушалась.

— Такой яркий свет… — опять пожаловалась она.

— Но ты все еще можешь на него глядеть. — Он вытянул руку за спиной и перчаткой указал на вход в пещеру. — Как ты могла бы вынести вид солнца, если бы была одной из них?

— Ты забываешь, жрец, что изменения происходят медленно, не за один час. — Тем не менее Таласса подняла голову, сражаясь с головокружением и жжением в глазах. Она прищурилась от света солнца, падавшего через вход в пещеру и, казалось, ее кожа светится как алебастр. — Где мы?

— На севере. Магия меча перенесла нас сюда в мгновение ока. Фаран далеко, мы в безопасности.

— Ты можешь встать? — спросила Аланда. Таласса неуверенно спустила ноги с полки и осторожно поставила их на пол. Потом она оттолкнулась и встала, ее ноги дрожали, как у только что родившегося жеребенка. Уртред и Аланда поддержали ее. И все это время Имуни глядела на нее большими круглыми глазами.

— Кто это? — спросила Таласса, в первый раз обратив на нее внимание.

— Девочка из деревни наподалеку. Каждое осеннее равноденствие они совершают здесь ритуал: ребенок приносит подношение в святилище.

— Что за святилище? — спросила Таласса.

— Это самое место: вплоть до сегодняшнего утра здесь стояли четыре статуи, которым они покланялись.

— Статуи?

— Да, изображающие нас четырех и поставленные сюда Маризианом в начале времени.

— Но для чего?

Аланда взяла ее руку и внимательно посмотрела в глаза Талассе, — Тысячи лет назад он предвидел этот день.

Ноги Талассы подогнулись, и она опять тяжело уселась на каменную полку.

К этому времени солнце уже позолотило все камни вокруг них. Глядя на Талассу, сидящую на полке, и в сознании, Утртред чувствовал, что тревога начинает улетучиваться из его сердца. По меньшей мере она жива, а может быть и не заражена. Враги далеко, а тут еще Таласса опять подняла голову и улыбнулась, посмотрев на него: немедленно его настроение начало стремительно подниматься до тех пор, пока не взлетело так же высоко как и полчаса назад, когда меч поднял их всех так же высоко, как само солнце.

— Пойдем, — сказал он. — Давайте пойдем в деревню.

Он осторожно обвил одной из своих когтистых рук плечи Талассы, и, с видимым усилием, она встала, поддерживаемая с другой стороны Джайалом. Они медленно вышли из пещеры. Аланда и деревенская девочка шли следом.

Они оказались на верхушке монументальной лестницы. Оранжевый шар солнца уже достаточно высоко поднялся в небо. Вся земля была видна: пурпурно-коралловые переходы света и тени от покрытых снежной шапкой гор на юге; глубокое ущелье слева от них; и сверкающая слюдяная равнина на восточном горизонте. Уртред жадно впитывал в себя это зрелище, потом его глаза поднялись и он посмотрел вперед, за равнины. И только тогда в первый раз он увидел зазубренные пики Сломанных Вязов и темные облака, окутавшие их. Дыхание стеснилось в груди.

Таласса заметила, что он почти перестал дышать. — Что случилось, жрец? — спросила она.

— Я не знаю, — рассеянно ответил Уртред. — Эти горы… как если бы я их уже видел, раньше.

— Каким образом? — спросил Джайал. — Ты же провел всю свою жизнь в монастыре, жрец. Никто, кроме горстки людей нашего народа никогда не видел эту землю.

Уртред покачал головой. — Да, верно: всю свою жизнь я провел в Форгхольме, но я не родился там: меня и брата принесли в монастырь, когда мы были еще младенцами.

— Ты думаешь, что тебя принесли отсюда? Как младенец может помнить хоть что-нибудь?

— И тем не менее что-то здесь есть, что-то очень знакомое… — ответил Уртред. Он повернулся к Имуни. — Как называются эти горы?

Та, чтобы не смотреть на его маску, уставилась себе на ноги. — Сломанные Вязы, — прошептала она. — Там живет всякая нечисть, призраки, только не люди. Мы называем их всех Полунощной Чудью.

— Полунощная Чудь! — воскликнул Джайал. — Столетия назад Легионы Огня были посланы сюда, чтобы истребить их.

— И никто не вернулся назад, — мрачно ответил Уртред. — Как люди могут жить здесь, так близко от зла? — спросил он.

— Раньше мы жили одни, — ответила Имуни. — Только два поколения назад там появилось темное облако. И теперь мой народ страдает, — сказала она с дрожью в голосе, глядя на Сломанные Вязы и мрачное облако. Пока они смотрели, облако пронзил удар молнии.

Уртред чувствовал, как какая-то странная сила тянет его туда, к далеким горам. Его сердца забилось быстрее, наполненное возбуждением и страхом. Что-то там было, он был уверен в этом — быть может это то самое место, про которое говорил Манихей, место, где скрыта тайна его рождения?

— Давайте пойдем в деревню, — сказала Аланда. Уртред с трудом оторвал взгляд от гор, опять осторожно взял руку Талассы и начал помогать ей спускаться по широким, вырезанным в камне ступеням.

Прежде, чем они прошли полпути, она увидели вдали группу людей, идущую по направлению к ним через руины.

— Отец! — воскликнула Имуни и понеслась вниз по ступенькам к этим людям. Жители деревни услышали ее крик. Поглядев вверх, они увидели и четырех незнакомцев, спускающимся по лестнице, и мгновенно остановились. Обе группы молча глядели одна на другую, разделенные бегущей девочкой.

— Они выглядят достаточно дружелюбно, — наконец сказала Аланда. Уртред не ответил, ожидая того, что произойдет, когда девочка окажется среди своих.

Наконец Имуни добежала до второй группы. Она стала возбужденно что-то говорить, постоянно указывая на лестницу. Теперь Уртред разглядел их и понял, что это были самые обыкновенные фермеры и скотоводы, вроде тех суеверных людей из маленьких деревушек под Форгхольмом, которые приходили к его башне, надеясь на исцеление. Он вспомнил, как глядел сверху вниз на них из своего тайного орлиного гнезда: они выглядели точно так же, как эти. Он знал, какой ужас охватил бы добрых фермеров Форгхольма и каким образом они бы встретили его, если бы он на самом деле спустился бы вниз со своей башни и постучался к ним в дверь. Тогда он был бы не их спаситель, а страшный демон, каким, если доверять реакции этой девочки, его представляли эти люди.

Как бы не обрадовались эти северяне, повстречавшись со Светоносицей, все будет испорчено, как только они заметят его. И все будут в опасности. — Бери Талассу, — приказал он Джайалу.

— Почему? — спросил младший Иллгилл.

— Ты привык к моей маске, мой друг, а жители деревни нет. Я подожду здесь, наверху. Объясни им, что я не собираюсь сделать им ничего плохого.

— Очень хорошо, — сказал Джайал, становясь рядом с Талассой.

Уртред подождал, пока его друзья не пошли дальше вниз по лестнице, потом взобрался обратно на плато и подошел к деревьям. Ветки молчали. Соловей улетел. Как только Уртред уселся на утоптанную землю под деревьями, еще один порыв теплого ветра пролетел над горами.


Тем временем жители деревни столпились внизу, у подножия лестницы. Они стали перешептываться, когда южане подошли поближе, так как заметили сходство между Аландой и ими самими. Горцы были невысокими и кривоногими, носили коричневые плащи и шерстяные краги, и были вооружены толстыми палками, копьями и луками. Имуни с легкостью оказалась самой красивой из своего народа, так как среди остальных было слишком много уродов, людей с бельмами на глазах и калек.

Имуни держалась за своего отца, Гарадаса. Он был не выше ее, жилистый и крепкий, с коричневой кожей, выдубленной ветром и солнцем, роскошными черными волосами, бородой и кривыми ногами. С первого взгляда было ясно, почему именно его выбрали старостой: в его глазах светился недюжинный расчетливый ум. Он остановился в нескольких шагах от основания лестницы и разглядывал незнакомцев. Обе группы с опаской глядели друг на друга. — Откуда вы пришли? — наконец спросил он. Южане поняли его, так как он говорил на их языке, хотя и с гортанным архаичным выговором.

Аланда оставила Талассу на попечение Джайала и сделала шаг по направлению к старосте. — Из святилища, — ответила она.

— Никто не проходил через деревню этой ночью; многие глаза глядели наружу, ведь сегодня — святой день. Как вы оказались там?

— Мы просто проснулись там, перед рассветом.

Глаза Гарадаса сузились, но тут заговорила Имуни, ее высокий чистый голос прорезал воздух. — Отец, статуи исчезли. — Все жители деревни, как по команде, повернули головы и уставились на нее.

— Исчезли?

— Да, полки были пустыми: только эти люди были там.

Гарадас опять посмотрел на всех трех, его коричневое лицо еще больше наморщилось. — А кто это там, под деревьями? — спросил он, указывая на плато перед пещерой.

— Демон, — ответила Имуни. По толпе собравшихся северян пронесся вздох ужаса.

— Он знает, что для вас он пария, поэтому предпочел вернуться на плато, — быстро сказала Аланда.

Гарадас на мгновение задумался. — Все это очень странно. Я должен пойти к пещере и сам осмотреть ее. Не спускайте глаз с воина и девушки, — сказал он своим людям. — Я пойду со старой дамой. — Было непонятно, услышали ли жители деревни его слова, так как они громко переговаривались между собой, постоянно указывая на святилище. Гарадас приглашающе протянул руку Аланде, и они вместе стали взбираться по ступенькам.

— Мы не хотим вам ничего плохого, — сказала она, карабкаясь вместе с ним.

— Да, в это я верю, потому что моя дочка вернулась целой и невредимой, — ответил он. — Но мой народ намного более суеверен, чем я. И мне надо самому посмотреть, что случилось со статуями.

Как только они подошли, Уртред встал из тени деревьев. Староста какое-то время не отрываясь глядел на маску Уртреда, прежде чем жестом попросил Аланду подождать. Потом он прошел мимо Утреда прямо в пещеру. Молодой жрец и Аланда обменялись недоуменными взглядами, но не сказали ни слова, молчание нарушал только шум ветра, пролетавшего над плечами гор. Через несколько минут Гарадас появился опять, из под загара и бороды было видно его внезапно побелевшее лицо. — Моя дочка сказала правду. Статуи исчезли, — потрясенно пробормотал он. — Расскажите мне снова, как вы оказались там. — Аланда повторила свой рассказ. Когда она закончила, Гарадас опустил голову. — Я простой человек: народ Года называет меня жрецом, но у меня нет никакого образования. Последний человек, умевший читать и писать, умер несколько столетий назад. Простите меня. Когда Бог Маризиан уходил, он ожидал, что в этот день здесь будет жрец. А здесь только я, погонщик яков.

— То есть ты веришь в нашу историю? — спросила Аланда.

Староста ответил не сразу, сначала он посмотрел вниз с горы на Талассу, сидевшей, сгорбившись, на камне у подножия лестницы, охраняемая Джайалом от жителей деревни, которые раскрыв рты глазели на нее. — Увы, я священный человек только по имени, но легенда моего народа гласит, что это божественное существо, Светоносица, придет и вновь зажжет умирающее солнце. А она, — он кивнул на Талассу, — больна. И вообще она выглядит как самая обыкновенная девушка, совсем не богиня. — Тут он повернулся к Уртреду. — Мы ожидали демона, но это обыкновенный человек, который носит страшную маску. А ты, — сказал он, глядя в синие глаза Аланды. — Ты вообще выглядишь так, как будто родилась в деревне. — Он пожал плечами, как если бы слов у него больше не было.

— Да, я понимаю, тебе трудно, — ответила Аланда. — Ты не можешь поверить, что мы именно те, кого вы ждали. Верно, мы люди, как и ты, и никто из нас не видел, как эти статуи исчезли. Обращайся с нами так, как с другими незнакомцами.

— Незнакомцами? — удивился Гарадас. — Никогда ни один незнакомец не приходил в Году.

— Быть может мы будет твоими гостями? После того, как эта девушка выздоровеет, мы пойдем своим путем.

— Своим путем? Куда? Весь мир здесь, ничего другого нет.

— А эти равнины и лес за ними? — спросила Аланда, указывая рукой в направлении их.

— Идет зима. Очень скоро Великий Волк начнет рыскать по равнинам. Здесь некуда идти, старая леди, только в Году.

— Тогда мы пойдем именно туда.

Гарадас повернулся к Уртреду. — Теперь я вижу, что ты носишь маску; значит ты не тот монстр, которого мы боялись. Но в таком виде ты не сможешь войти в нашу деревню — много поколений мой народ верил, что ты демон. Эта маска напугает их всех до полусмерти. Сними ее — и ты тоже будешь нашим желанным гостем.

Уртред покачал головой. — Я поклялся никогда не снимать ее. Даже мои товарищи не видели то, что лежит за ней.

Гарадас нахмурился. — Тогда ты не сможешь войти в деревню. — Аланда начал было протестовать, но он остановил ее движением руки. — Я уже говорил вам, что я погонщик яков, практичный человек. Но мой народ суеверен до крайности. Я обязан сказать им, что статуи исчезли, а эта девушка — Светоносица. Иначе они решат, что вы разбили статуи — и тогда на ваши головы обрушится все, что только они не придумают. Так что твой друг будет демоном, а она — Светоносицей. Все должно быть так, и не иначе.

— Ты собираешься оставить его умирать в горах?

Гарадас опять покачал головой. — За деревней есть смотровая башня. Зимой никто не ходит туда. Я сделаю так, что туда будут приносить еду и дрова для огня. Он может оставаться там, пока не придет весна и вы сможете уйти.

Аланда опять попыталась что-то сказать, но на этот раз ее остановил Уртред. — Эта маска не давала мне общаться с товарищами, когда я был еще ребенком. Что ж, пускай это повторится опять. Я пойду в эту башню, если ты скажешь мне, как ее найти.

Гарадас указал рукой на тропинку, уходившую вправо от горного амфитеатра, в котором находились руины заброшенного города. — Иди по ней, но не сразу, дай нам время уйти. Люди не должны видеть тебя. — Потом он повернулся к Аланде. — Пошли, мы должны присоединиться к остальным. — Аланда опять взглянула на Уртреда, но тот жестом приказал ей идти, так что она вместе со старостой пошли вниз по горной лестнице.

Жители деревни зашевелились и начали перешептываться, когда увидели, что Гарадас возвращается. Дойдя по подножия лестницы, он поднял руку, призывая к молчанию.

— Статуи исчезли, — сказал он. Все потрясенно вздохнули, услышав его слова. — Произошло чудо, Светоносица здесь, — продолжал он, указывая на Талассу. — Какое-то мгновение собравшиеся люди глядели друг на друга, не веря своим ушам, но Гарадас твердо стоял на земле, его темные глаза сверкали, и никто не осмелился возразить ему. Мгновение прошло, послышался шорох одежды, и они все как один упали на колени перед камнем, на котором сидела Таласса.

Аланда быстро подошла к ней. Лицо девушки было бледно как мел, она, казалось, даже не понимала, что к ней было приковано внимание всех людей. Аланда легонько толкнула ее. Таласса пошевелилась и взглянула вверх, ее глаза сузились, встретившись с ярким светом солнца, потом посмотрела на жителей деревни. — Почему они все стоят на коленях, — прошептала она.

— Ты же Светоносица, — тихонько шепнула ей Аланда.

Таласса покачала головой. — Я не богиня: я человек, как и вы. — И действительно, трудно было представить себе что-нибудь более слабое и смертное: лицо было очень бледным, а на шее были отчетливо видны пурпурные отметины зубов. Хотя воздух был достаточно теплым, она никак не могла согреться и дрожала не переставая.

Аланда посмотрела на Гарадаса с молчаливым призывом. Староста мгновенно начал действовать. — Сделать носилки, — приказал он. — Необходимо торжественно внести Светоносицу в деревню. — Жители деревни быстро встали и разбежались по склонам горы.

Вскоре рядом с ней появились два достаточно длинных куска дерева, несколько минут назад бывших двумя чахлыми деревцами, росшими на склонах. Их крепко связали вместе, в середине положили плащ и на него осторожно перенесли Талассу. Немедленно четверо мужчин взяли каждый по концу шеста.

Когда все было готово, Гарадас кивнул и они пошли через руины. Все дружно затянули громкую гортанную песню, и на всем протяжении пути им отвечало эхо с каждого каменного склона вокруг них.


Процессия ушла, а Уртред еще долго стоял на краю плато, и порывы ветра, дующего с севера, доносили до него их песню. Он опять был один, оторванный от людей, с которыми сдружился за последние двадцать четыре часа. Одиночество упало на него как темнота: надежда на дружеские речи и веселый смех исчезла, узы, которые связали его с другими, порвались. Чувство принадлежности схлынуло как морской отлив, ушло вместе с друзьями и с этой песней, которая стала еле слышным шепотком ветра. Когда процессия перевалила через гребень кряжа, вместе с ней исчезла и песня.

Почему учитель дал ему эту маску, которая навсегда оторвала его от человечества? Почему он не дал ему маску веселого, улыбающегося юноши, человека, который вырос не зная, что это такое — быть обожженным? Но Уртред знал ответ: что хорошего в том, чтобы льстить и обманывать себя? От скрытой за маской реальностью спрятаться невозможно. Те, кто близко к нему, рано или поздно узнают правду, случайно увидев его настоящее лицо в тот момент, когда он снимет ее, как бы осторожен он не был. Он навсегда останется со своими шрамами, со своим отвратительным лицом. Манихей решил за него: он всегда будет одинок, и никогда не исполнит того, о чем мечтают другие мужчины. Только в одиночестве может он найти опору, найти внутреннюю силу, которая позволяет ему открывать тайну пламени, вызывать магию и овладевать силой, при помощи которой он может сражаться с врагами Солнца. Никогда ему не испытать радости любви, радости совместного дыхания со своими товарищами. В те краткие мгновения, когда Таласса глядела в безжалостные глаза маски, когда она касалась его или держала его руку в перчатке, и он чувствовал мягкость ее пальцев, он узнал, что означает любить другого человека. Теперь она ушла, и вместе с ней ушла надежда.

Его роль исполнена: он был Герольдом, в Тралле он достойно сыграл в первом акте пророчества. Где-то там, в мире под его ногами, бродит Бронзовый Воин, ожидая, когда придет Светоносец. Уртред ничего не знал об этом создании, за исключением того, что Манихей скопировал с его рук перчатки, которые дал Уртреду; но, конечно, Воин был намного могущественнее его: древнее создание могло выдыхать огонь из глубин расплавленного сердца и своими когтистыми руками крушить горы. Так что его товарищи больше не нуждаются в нем.

Его работа сделана. Он выполнил просьбу брата и поручение Манихея. А теперь его зовут горы севера, те самые горы, которые, как обещал Манихей, хранят тайну его прошлого. Он пойдет туда один. Так будет намного легче. Да, он согласен, его судьба не такая, как у других. Все так, как требует пророчество: Джайал пришел сюда, чтобы последовать за своим отцом, Аланда — найти землю предков, а Таласса — Бронзового Воина. У всех есть цель, за исключением его. Таласса видела то, что он видел в Сфере и знает, куда идти.

А что касается Талассы, она найдет свою судьбу без него. Сейчас она свободна, и с ней два друга. Они найдут магию, которая излечит ее, потом все трое направятся дальше и избавят солнце от тени, выпустив на волю великую магию. Однажды в будущем, когда он будет бродить по пустынным местам умирающего мира, он увидит, как над горизонтом встает возрожденное солнце и узнает, что ее работа завершена, что она, единственная женщина, которую он когда-либо коснулся, сотворила это чудо. Это, и только это будет его наградой: знать, что однажды, несколько коротких часов он был рядом с ней.

Он стал спускаться вниз, идя по тропинке, которую ему показал Гарадас. Она кружила по склонам гор, проходя высоко над долинами и лугами. Внезапно он увидел деревню Года, лежавшую далеко внизу. Его взгляд пробежал по деревне и по разноцветному одеялу полей, окружавших ее. Там, вдалеке, на серой равнине далеко внизу, он увидел шпиль из серого камня: башня, почти не отличимая по цвету от окружающих ее камней. Место находилось достаточно далеко от границ деревни и казалась очень одиноким.

Тропинка обошла полукруг горных вершин, залезла на высокий утес над деревней, потом устремилась вниз. Он продолжал идти, постепенно спускаясь. Рядом с тропой он видел маленькие пастбища, разделенные невысокими каменными стенами. Они были пусты. Сюда уже доносилась песня из деревни. Наверно они празднуют прибытие Светоносицы, предположил он. Мысль острой болью пронзила ему сердце: как он хотел бы быть там! Но он отказался от надежды увидеть ее еще раз.

Тропинка свернула, по широкой дуге обходя деревню, потом внезапно нырнула в мешанину утесов. Пастбища сменились краем горы: множество огромных плоских камней, спускавшихся к краю пропасти. И тут перед ним появилась башня, находившаяся, казалось, на самом краю мира. Равнина под ним напоминала разноцветный ковер, по которому бежали тени от облаков. Теплый ветер дул с севера, что совершенно не вязалось с началом зимы. Он должен быть ледяной и пронзительный, если дует из замерзшей страны, или нет?

Уртред покачал головой и пошел дальше по тропинке, огибавшей слева основание башни. Теперь он увидел деревянные перила, прилепившиеся к обрыву. Начало лестницы, ведущей на равнину. Он подошел поближе и заглянул вниз: деревянная лестница, укрепленная на камнях, торчащих из утеса. Она зигзагом спускалась в бездну, обходя могучие каменные быки, поднимавшиеся из утеса немного ниже; ему даже показалось, что у него выросли крылья и он парит над бесконечной пустотой. В тысяче футов под ним чернела равнина. По всей видимости это был единственный путь наружу из земли горцев.

Уртред еще раз посмотрел на Сломанные Вязы. Манихей пообещал ему, что в этой земле он найдет свою судьбу, найдет место, в котором записаны все тайны его прошлого. Крутые и изрезанные трещинами склоны из красного пещаника, устремленные в небо пики и острые как бритва кряжи, темные руины, накрытые пурпурным облаком. Пока он глядел, опять ударила молния и, через несколько мгновений, он услышал отдаленные раскаты грома.

Подчинясь внезапному импульсу, Уртред вытащил из дорожной сумке посох ловцов пиявок. Несколько мгновений он глядел на него. Когда в катакомбах под Траллом ему впервые дали этот посох, он решил, что это обыкновенный кусок мертвой ветки какого-то дерева. Но Старший ловцов пиявок сказал ему, что посох был вырезан здесь, на севере, из дерева, растущего в Лесу Лорн. И чем дольше он принадлежал Уртреду, тем больше казалось, что мертвое дерево возвращается к жизни: после Святилища Светоносца в Тралле, где он впервые увидел изменившуюся Талассу, на мертвой коре посоха набухла почка, из нее явился нежный листок, и они все еще здесь. Даже через перчатки он чувствовал покалывание энергии и легкое давление, примерно то самое, какое, судя по рассказам, испытывают лозоискатели, когда ищут при помощи ореховых жезлов спрятанную воду. И это давление толкало его на север, еще одно подтверждение того, что он должен идти именно туда. Быть может посох толкал его домой, куда-то в далекий невидимый отсюда лес за Сломанными Вязами.

Только одно не давало ему немедленно начать спуск: Таласса. Совсем недавно он убедил свое сердце оставить ее и идти на север один. Но сможет ли он уйти, не увидев ее еще один раз?

Не меньше часа Уртред глядел на вид внизу, в голове проносились противоречащие друг другу мысли. Его взгляд скользил по бело-серым линиям снега, покрывавшего горы: наполненные льдом овраги, громадные, покрытые льдом скалы, извилистые кряжи, восходящие к снежным шапкам вершин. И он опять спросил себя: почему это место так знакомо ему?

### ПЯТАЯ ГЛАВА. Подземные Темницы

Две сотни лиг к югу — Тралл


Глубокое подземелье под Храмом Исса; земля время от времени вздрагивает, осыпая пылью и обломками кирпичей маленькую группу людей, собравшихся в тронном зале Лорда Фарана Гатона Некрона. Был почти полдень, но в помещении, как всегда, царила полутьма. Единственный свет исходил из ламп в виде черепов, стоявших в четырех углах огромного зала. Помещение было самым настоящим склепом, а потолок, стены и колонны были отделаны человеческими костями. Потолок терялся в темноте, но стены и арки светились белым призрачным светом.

Собравшаяся в зале маленькая группа ждала смерти.

Сам Фаран Гатон сидел на троне, откинув голову назад, и опирался на вырезанную в спинке трона змею, поедающую собственный хвост: символ Исса. Он был одет в черные кожаные доспехи и шлем, которые были на нем прошлой ночью перед тем, как он вошел в подземелье гробницы Маризиана. И доспехи и шлем были вымазаны в грязи и густо покрыты белой пылью. Капюшон плаща он откинул назад, за плечи. Единственной оставшейся рукой он крепко ухватился за подлокотник трона. Из левого плеча, там, где раньше была рука, торчал обломок желтой кости.

Пальцы оставшейся руки были белы как кость, и кольца на них сверкали красным и зеленым в мерцающем свете ламп. Больше ничего цветного на нем не было. Лицо было матово-бледное от покрывавшей его пыли; пыль и боль от раны сделали его еще бледнее, чем обычно. Глаза под бледным лбом горели темным пламенем.

В отличии от остальных он не обращал внимание на каменные осколки, падавшие с потолка после очередного подземного толчка. Он даже не вздрогнул, когда кусок кирпичной кладки, размером с мужской торс, упал в нескольких футах от него, подняв гору пыли. Люди вокруг начали кашлять, когда пыль разлетелась по всему плохо освещенному залу. Но для князя пыль была ничто. Его ссохшиеся легкие были забиты намного более древней пылью, чем та, что падала сейчас. Грудь медленно поднималась и опускалась, он тяжело и громко дышал зловонным воздухом подземелья.

Слуги, перепуганные насмерть, что-то быстро и невнятно говорили друг другу. Фаран мог бы заставить их замолчать, одним недовольным жестом, но, откровенно говоря, он почти не сознавал, что они вообще здесь. Его мысли были далеко отсюда, и даже далеко от смерти, сверлящий холод которой лился в него оттуда, где еще вчера была его левая рука.

И его мысли, что необычно, были полны самообвинениями. Он прожил двести лет, но не имеет значения, сколько лет прожил человек, он размышляет, обдумывает, и никогда не учится на своих ошибках. Никогда, пока не становится слишком поздно. Живи сегодняшним день… кто сказал это ему, когда он был еще совсем молодым человеком в Тире Ганде? Тем не менее все эти семь лет в Тралле он занимался ерундой, как обычно делал с тех пор, как ему была дарована Жизнь в Смерти — тратил время на пустяки, прекрасно зная, что у него впереди вечность и удовольствия, полученные слишком легко, быстро приедаются. Он сплетал часы, дни и года как старуха плетет свою пряжу, вытягивая ее во время работы, откладывая в сторону, если это может быть сделано завтра, или послезавтра. Он заигрывал с удовольствиями, вместо того, чтобы смять их лепестки в своих руках.

Примеров его медлительности было множество: так, он слишком долго не обращал внимания на юных бунтарей и их смешной заговор, отравлявший Тралл. Он был хорошо информирован о нем, благодаря сообщениям сети осведомителей, которые делали вид, что служат Ре, но в тайне домогались вечной жизни, которую сулил им его собственный бог, Исс. Но, получив их донесения, он не действовал так быстро и решительно, как было необходимо. В своей гордости он не ожидал, что они осмелятся бросить вызов его силе. Более того, он откровенно посмеялся над древними пророчествами, которые ему принесли жрецы; а ведь там было написано, что Тралл падет через семь лет после завоевания. И вот, как и предсказывали эти крошащиеся от старости страницы, появился жрец в маске, за ним Джайал Илгилл, и Тралл умирает, уже почти умер.

Но Тралл начал умирать задолго перед этим. И умирать только из-за его лени, недостаточной активности. Его власть покоилась на вампирах, но крови, которую им было необходимо пить, чтобы оставаться в живых, с каждым годом становилось все меньше и меньше. И что же он сделал? Разве он послал в Тире Ганд за караваном рабов? Разве он сам поехал в столицу, чтобы подать прошение Старейшинам? Нет, он был слишком гордым, чтобы признаться в своей слабости. Разве он не считал себя более великим, чем Старейшины? Как они посмеются над ним сейчас! Из тех тысяч, которыми он правил, в живых осталась горстка, и все они сейчас здесь, в тронном зале.

Но больше всего он мучился из-за потери одного единственного существа. Таласса. Если бы ему месяц назад сказали, что эта девчонка, которая каждый месяц, с побелевшим лицом, голая, скованная по рукам и ногам, тряслась от страха перед его горящими глазами, будет в сердце грядущей гибели, разве он бы не рассмеялся? Для него она была только игрушкой, он извращенно наслаждался тем, что не давал воли своим желаниям, удерживал себя от того, чтобы взять у нее жизнь, сделать ее своей кровавой рабыней. Что за удовольствие в обладании? Палач быстро устает от своей жертвы. А теперь она сбежала: странно, но он чувствовал ее отсутствие, как если бы с самого начала знал, кто она такая. Светоносица. Все так, как было написано в книгах пророчеств, которые он опять и опять отбрасывал от себя. Кто мог поверить в это?

В сознание возникло ее лицо и немедленно удивительно острая игла кольнула в его атрофированное сердце — воспоминание о ее холодной красоте, нежных формах ее рта. Да, она была уязвима и беззащитна, и тем не менее в ней была твердость проститутки, знавшей тысячи мужчин, но никому не давшей коснуться своего сердца. Он был очарован этой холодностью, распознав, что оно под стать его собственному одиночеству, которое ему назначила судьба и которого при любых обстоятельствах он не мог разделить ни с кем. А может быть он распознал и ее силу, скрытую за светящейся белой кожей? Он хранил ее как сокровище, развлекаясь этим, и никогда не хотел сделать из нее еще одного кровавого раба, как из остальных; может быть он знал, что она другая, чем они?

Так что он призывал ее каждый месяц, надеясь, что сможет завоевать ее ум, надеясь, что она добровольно отдаст ему свою душу. Так прошло сто ночей, сто моментов потенциального насыщения; они утекли, упали, как песок в солнечных часах. Ах, если бы он воспользовался моментом! По меньшей мере тогда бы он насытился, хотя бы ненадолго, видя как ее душа вытекает из тела. Момент, когда он смог бы, наконец, уничтожить это молчаливое обвинение, эту непохожесть, с которой она смеялась над ним. А теперь не осталось ничего.

Почему он не выпил ее, а отдал вампирам на болотах — отдал сладкую кровь, от которой так много раз отказывался сам? И почему? И почему он не вышел вместе с Братьями наружу, когда начался рассвет и солнце поднялось над землей? Почему он не дал лучам солнце превратить его пустую жизнь в туман? Солнце сделало бы то, что сделает демон, который через несколько минут доберется до тронного зала.

Некрон: демон, который носит его собственное последнее имя — имя, которое на древнем языке храма значит «смерть». Он видел его несколькими часами раньше. Тысяча зазубренных зубов во рту, а его горло — бесконечный пурпурный туннель, уходящий вглубь. Рогатая голова… Некрон — наполовину червь, наполовину демон, вызванный из бездны Хеля. Для чего? Чтобы спасти его самого, какая ирония! Не скованный заклинаниями, которые контролировали бы его присутствие на этом плане бытия, демон сожрет любую душу, которую найдет в Тралле. Впрочем, их и так осталось мало: после того, как тысячи сожгли сами себя в храме Ре, а остальные были взяты вампирами, остались только те, кто сейчас находился с ним, в храме Исса — Жнецы Скорби, которые защищали его всю долгую дорогу от Тире Ганда семь лет назад и которые все эти семь лет охраняли храм; несколько помощников жрецов с бледными лицами, которые еще не достигли Жизни в Смерти; и эти жалкие рабы, трясущиеся от страха. Демон чувствует запах страха, как хищник запах добычи. Если бы эти глупцы могли понять: их души молчаливо взывают к демону — и он придет.

Несколько часов раньше демон нырнул в храмовые катакомбы, спасаясь под землей от света восходящего солнца, и теперь рыщет по подземному миру, похожий на гигантского тупоносого червя, чувствуя души живых, которые еще можно сожрать. И с того же времени он сам сидит здесь, не двигаясь, полностью уйдя в свои мысли.

Теперь только одно держит его в мире живых, последний всплеск любопытства, который может удовлетворить только один человек, а потом смерть. Фаран ждал своего волшебника, Голона. Он приказал ему вернуться на парапет и узнать, что произошло с беженцами на болотах. Его не заботило, что случилось со жрецом в маске или с юным Илгиллом, только с Талассой. Но Голон, ушедший с рассветом, стал, без сомнения, одной из тысяч жертв пышущих огнем зубов демона. Волшебник, сотворивший демона, сам стал его жертвой. Да, ирония, но и подходящий символ Исса. Творец, съеденный своим собственным созданием, как червь, который пожирает свой собственный хвост.

Но если у какого-нибудь человека в Тралле и есть шанс выжить, то, конечно, только у него; но если Голон жив, тогда почему он до сих пор не вернулся, чтобы рассказать о том, что видел, когда настал рассвет?

Еще один кусок кирпича упал рядом с ним В конце концов Фаран пошевелился и поглядел вокруг себя. В первый раз он заметил бледность всех тех, кто вытаращив глаза смотрел на него и едва не расхохотался. Они, в отличии от него, дорожили той полужизнью, которая у них еще была, по-прежнему хотели жить дальше и дальше, даже когда солнце умрет и на земле воцарится мрак. Но он, почему он должен бояться? Могила не навевает ужас, если ты не в состоянии удовлетворить свои желания. Давай, Голон, приходи и скажи, что Таласса мертва, что все кончено; тогда можно будет спокойно сидеть и ждать, пока Некрон не покончит со всеми ними.

Издалека, перекрывая треск падающих стен, послышались пронзительные крики тех, кто умирал в более высоких этажах храма. Затем они услышали траурные стоны, когда на протяжении нескольких секунд одна за другой массивные внешние медные двери, ведущие в катакомбы, которые за месяц осады не смогла бы взять целая армия, согнулись и слетели со своих петель. А после лязга упавших дверей в зал пришел вакуум: воздух высосало из зала; бумаги взлетели вверх со столов, на которых лежали, свечи потухли. В сердце храма вошел демон, втягивая всех и вся в свою ненасытную утробу.

Фаран, не шевелясь, слушал, как он идет через храм: внезапно замолчали барабаны, которые всегда играли в храмовом святилище, потом ужасные крики донеслись из библиотеки. Затем мечущиеся в воздухе скомканные листы бумаги потянулись к двери в тронный зал. И вот он услышал, как чешуйчатые бока демона шуршат по стене около них. Гигантский червь втискивался все глубже и глубже под землю, спасаясь от солнца и притягиваемый этим помещением, где находились последние люди, еще дышащие в Тралле. Да, теперь слишком поздно, Голон не придет.

Фаран поглядел на последних выживших из когда-то могущественной империи. Рабы жались вокруг трона: живое хранилище крови, не больше. Еще был отряд выживших стражей, примерно сотня; большинство из них сгрудилось в прихожей, но примерно десять стояло здесь, охраняя обоих пленников. Из-под из масок-черепов не доносилось ни звука, в отличии от скуления рабов; стоическое молчание, доказывающее, что это элита, люди, готовые умереть, защищая своего повелителя.

Но в их присутствии не было необходимости: пленникам было некуда бежать. Первая из них, Маллиана, Верховная Жрица Храма Сутис, стояла на коленях перед Фараном, уткнувшись белым лицом в пол; она что-то бормотала пыли, которая поглощала ее слова. За эти годы множество людей стояли перед ним на коленях, вымаливая свои презренные жизни; он всегда с удовольствием наблюдал за ними: почему они так цепляются за такую жалкую вещь, как жизнь? На что может по-настоящему полагаться тот, кто жив? Только смерть, исчезновение — единственное, что невозможно избежать: все остальное сон. Фаран никогда не понимал своих жертв, когда они пытались продлить свои последние вздохи, перед тем, как он даровал им последний укус или приказывал убить прямо перед собой. Ведь у них было то, что у него не будет никогда: гарантия смерти. Какой великолепный приз! Им не грозит опасность проснуться опять, вроде того, как он сам проснулся в гробнице Маризиана, ничем не лучше раздавленного таракана, без руки или ноги. Нет, они спокойно уснут вторым сном, как случится и с ним, когда демон сожрет его.

Мольбы Высшей Жрицы не доставляли ему никакого удовольствия — затхлая кровь, пахнувшая старостью, лишенная жизненной силы. Ее жалобы — комариный писк в ухе, а стоны — мычание скотины. Он мог бы приказать стражам бросить ее демону, если бы не было слишком опасно открывать дверь в прихожую. Тронный зал опять тряхнуло, да так, что лязгнули зубы, когда рядом упала еще одна колонна.

Тем не менее здесь был еще кое-кто, кто стоял не двигаясь; второй пленник, Двойник. Почти точная копия Джайала Иллгилла. Он стоял перед Фараном, слегка сгорбясь, рядом с ним стояло два Жнеца. Правая половина его лица была обезображена шрамами, но другая половина была совершенным подобием левой полусферы лица Джайала; именно так выглядел сын старого барона сейчас, через семь лет после битвы за Тралл. Оказавшись в плену, Двойник рассказал странную историю своей жизни: историю о том, как зло овладело ребенком, как потом темная половина Джайала, Двойник, была изгнана жрецом-экзорцистом в место проклятых, мир Теней. И о том, как Двойника выдернули в этот мир при помощи силы Жезла во время битвы при Тралле, когда юный Иллгилл умирал, так что душа Джайала переместилась в новое тело, а Двойнику досталось старое, искалеченное и переломанное.

Фаран поверил в эту историю: разве он сам не видел как Теневой Мир мерцает за ним по меньшей мере двести лет? И разве Барон Иллгилл не рискнул всем, что имел, лишь бы только заполучить Жезл Силы, который открывает двери в другой мир? На самом деле всем своим королевством. И тем не менее при помощи него барон спас только одного человека: собственного сына.

Фаран, как и барон, потерял всю свою когда-то гордую армию; остались только те, кто собрались вокруг трона. Если бы у него был Жезл, он без малейших колебаний использовал бы его. Он населил бы этот мир созданиями, вроде этого Двойника. Нечувствительными к боли, лишенными души, посвященными тьме и угасанию Ре. Вот это была бы окончательная победа! А эта тварь, унаследовавшая искалеченное тело Джайала, была единственным живым созданием — во всяком случае из тех, которые встречал Фаран — от которого не шел запах крови. Только не от этого человека. У него не только было запаха, от него вообще не исходило ничего, что могло почувствовать обостренное чутье Фарана, как будто он все еще жил в Мире Теней.

И у него было знание, то самое знание, которого Фаран отчаянно добивался. Возможно поэтому, когда их глаза встретились, кривая улыбка скользнула по морщинистому рту Двойника. Он смог сделать то, чего не сумел Фаран: приникнуть в могилу Маризиана. Он знал тайны смерти, которые по праву должны принадлежать Фарану; но даже под пыткой он не сказал о них ни слова. Сейчас он спокойно глядел мимо Фарана, по сморщенному лицу блуждала невеселая улыбка, а единственный ледяной глаз глядел куда-то далеко отсюда. Судя по внешнему виду он не испытывал боли, хотя его забинтованные руки были безжалостно связаны за спиной кожаными ремнями. Один из Жрецов, заметив эту наглую усмешку, так сильно сдавил веревочной петлей его шею, что глаз чуть не выскочил из глазницы.

Фаран поднял руку, заставив стражник прекратить. — Оставь его в покое, — приказал он. Стражник отошел, бросив конец веревки на землю. Фаран опять посмотрел на пленника. — Разве ты не боишься смерти? — спросил он.

— Что, неужели ты хочешь, чтобы я выпрашивал у тебя жизнь, как эта шлюха? — с усмешкой спросил Двойник, кивнув головой в сторону Миллианы.

— Все люди бояться боли.

— Только не я, — сплюнул Двойник.

— Тогда чего ты боишься?

— Того, что наши враги убежали, а мы стоим здесь и ждем смерти.

— Наши враги?

— Ха, у нас обоих, меня и тебя, есть причины, чтобы ненавидеть их всех: Талассу, Уртреда, Джайала, Аланду.

Фаран какое-то мгновение молчал, слушая как Некрон, шурша, ползет через боковой проход. — Оглянись вокруг: это вся моя армия. Неужели ты думаешь, что мы можем убежать, когда демон так близко? — спросил он.

Двойник шагнул вперед, веревка тащилась за ним по слою пыли. — Лучше умереть сражаясь, чем забиться в дыру, как крысы.

— Возможно, — оцепенело ответил Фаран. — Но даже если мы останемся в живых, что с того? Где ты найдешь наших врагов? Они ускользнули несколько часов назад и могут быть где угодно.

— Они унесли с собой Зуб Дракона, один из трех магических артефактов Маризиана. Теперь они должны найти оставшиеся два: Бронзового Воина и Теневой Жезл.

Фаран сделал вид, что ему неинтересно, хотя наконец-то он был близок к тому, чтобы получить информацию, которую не смог выбить пыткой из этой твари. — Возможно, но мир велик, и где находятся эти предметы? Бронзовый Воин исчез две тысячи лет назад, а Теневой Жезл унес с собой Иллгилл.

— Я видел Сферу — я знаю, где они! — ответил Двойник, его единственный глаз от возбуждения чуть не выскочил из глазницы.

— И где же? — сказал Фаран, наклоняясь вперед и глядя в упор на Двойника.

Лицо придурка опустилось, когда он сообразил, что увлекся и выдал слишком много. — Они на севере, — недовольно сказал он. — Один у Полунощной Чуди, а другой еще севернее, на ледяных равнинах.

— Итак, мы знаем, где находятся артефакты. Но что хорошего в этих артефактах, или в магии всего мира, если враги, против которых мы могли бы их использовать, Таласса и остальные, исчезли?

— Я видел и их. — Двойник опять уставился на него своим единственным глазом.

— Видел их? Разве ты принес Сферу с собой? Как ты можешь видеть их не выходя из Тралла, оставаясь за этими стенами?

Двойник резко вскинул голову. — Мне не нужна никакая Сфера. Джайал и я две половины целого. Верь мне, я вижу их даже сейчас, глядя его глазами, так же ясно, как вижу тебя. — Он остановился, как если бы мысленно сфокусировался на картине, на которую глядел. — Магия перенесла его и остальных на север. — Лицо Двойника стало немного отрешенным, как если бы он глядел куда-то вдаль. — Он сейчас в деревне, эта шлюха Таласса и старуха рядом с ним. Перед ним праздник, полудикие жители деревни пляшут вокруг них.

— Ты лжешь, — сказал Фаран, наполовину вставая с трона.

— Нет, это правда. Во всяком случае с того момента, как он вошел в дом на Серебряной Дороге, я вижу все лучше и лучше, как если бы его два глаза и мой один — одно и то же. До экзорцизма наши два сознания были в одном теле и все время боролись друг с другом. Теперь они опять сражаются, но на тот раз я выиграю бой. С каждым днем я все сильнее влияю на него. Медленно, но верно он сходит с ума, слушая тот самый голос, который слышал маленьким мальчиком, мой голос. Однажды мы снова станем едины и мое сознание войдет в его тело: я буду командовать им, как делал это раньше. А когда я получу Теневой Жезл, я вышвырну его из своего тела и запихну в эту искалеченную дрянь, — воскликнул он, резко вздергивая голову над своим сгорбленным телом.

Фаран резко сел обратно на трон. Очень странно, но он поверил каждому слову, которое Двойник сказал ему, хотя не было ни единой причины, чтобы верить этой полусумасшедшей твари. Двойник говорил убежденно, с неподдельным жаром и, похоже, искренно. За двести лет Фаран научился отличать ложь от правды. Теперь не надо ждать Голона. Надежда опять зажглась в его иссохшем сердце. Таласса жива; он чувствует это каждой косточкой. Он согнулся, положил голову на руки, ум наконец-то проснулся и заработал. Был путь для побега: час назад он отверг его, но теперь этот путь привлекал его больше, чем гарантированная смерть в тронном зале. Он почувствовал возбуждение, внезапно ему захотелось действовать.

Он сплюнул, прочищая пересохшее горло от забившей его пыли, которую заметил в первый раз. Пыль, прах, что есть человек, как не пыль. Внезапно он почувствовал себя так, как если бы утонул в море пыли, всюду глаза, уши и мозги мертвецов, кости, превратившиеся в прах столетия назад, их руки залезли в его глаза и горло. Как можно жить в этом море пыли? Он должен немедленно бежать отсюда.

Он резко встал, стражники немедленно выпрямились.

В этот момент он услышал шорох открывающейся каменной панели в темноте слева от него. Не глядя он понял, что это Голон. Отлично, волшебник сможет подтвердить слова Двойника. Сердце болезненно стукнуло в ожидании, и он почувствовал так, как если бы его сухие артерии стали тонкими нитками, спутавшимися в старый гниющий клубок, нитками, которые лопаются и рвутся. Тем не менее он постарался придать лицу бесстрастное выражение и повернулся к волшебнику, возникшему из темноты. Грудь Голона поднималась и опускалась — было видно, что он бежал. Его коричнево-пурпурные одежды побелели от залепившей их пыли. Темные глаза сверкали, пока волшебник старался успокоить дыхание.

— Ну? — спросил Фаран.

— Демон очень близко — я слышу его в галереях библиотеки, — выдохнул Голон.

— Пускай приходит, — небрежно ответил Фаран. — Что с девицей?

Голон отвел взгляд, не в силах выдержать огненный взгляд Фарана. — Я пошел на парапет, как ты и приказал мне, — сказал он. — На болотах был туман, но пирамида из черепов была ясно видна…

— И?

— Солнце встало — все Братья погибли — на вершине все еще было несколько фигур — вспыхнул свет — они исчезли.

— Исчезли?

Голон отважился опять посмотреть на него, в свете факелов его глаза казались мертвыми и непроницаемыми. — Волшебство — я почувствовал его даже из города — это был меч. — Еще один толчок сотряс пол, еще больше пыли оказалось в воздухе, один из стражников закашлялся.

— То есть они убежали при помощи магии?

Голон на мгновение отвлекся, услышав еще один треск сверху. Фаран взглянул вверх: прямо над ними еще один кусок костяного потолка, размером с стол, отделился от свода и свисал вниз, готовый рухнуть в любую секунду.

— Да, — наконец ответил чародей, не отводя глаз от нависшей над ними смерти. — Телепортация — наверно это жрец Огня. Он знает волшебство Ре. Он использовал меч как фокус для своей силы.

— Куда они пошли? — проворчал Фаран, делая шаг к Голону, хотя уже знал ответ от Двойника.

— Подобное притягивает подобное, — ответил Голон, переводя взгляд с потолка на князя. — Они направились к двум другим могущественным артефактам, на север.

— Тогда мы тоже отправимся на север, — сказал Фаран. — Вот этот, — добавил он, протянув здоровую руку и хватая Двойника за ошейник, — знает куда.

Голон какое-то мгновение рассматривал Двойника, но тут кусок потолка, на который он глядел до этого, со слабым треском отделился от свода и рухнул вниз. Он упал на одного из рабов. Человек даже не вскрикнул, когда огромная масса сглотнула его, выплюнув в воздух еще немного пыли, крови и костей. Остальные рабы помчались к одной из стен, воя от страха.

— Хватит, — прорычал Фаран, и они немедленно замолчали. — Ты, — сказал он, в упор поглядев на Двойника. — Я разрешаю тебе пожить еще немного. Я надеюсь, что вся твоя история — правда, иначе ты очень сильно пожалеешь о своих словах. А теперь пойдем отсюда.

— И куда мы пойдем? — удивленно спросил Голон, озадаченно глядя на лицо Фарана. — Все выходы перекрыты.

Теперь пришла очередь улыбнуться Фарану. — Семь лет, Голон — и я не сомкнул глаза ни на мгновение, пока ты и все остальные спали, как дети. Ты когда-нибудь задумывался о том, что человек, вроде меня, делает во мраке ночи? Скала Тралла глубоко уходит в землю, и там, внизу, скрыто множество тайн, о которых не знаешь даже ты. Пошли! — и он жестом приказал стражникам тащить Двойника за собой.

— Но куда? — опять спросил Голон.

— В подземные темницы, — ответил Фаран, идя к одной из стен зала. Кости, из которых она состояла, на первый взгляд ничем не отличались от тех, из которых состояли остальные стены, но когда он поднял оставшуюся руку к стене, то, похожая на взлетающую птицу, в воздух взвилась костяная панель. За ней открылся неосвещенный проход. В тусклом свете факелов, горящих в подставках-черепах, Голон смог увидеть только очертания двух вампиров, телохранителей Фарана, ждущих внутри, их семифутовые тела почти заполнили вход в потайной ход.

— Пошли, — сказал Фаран. — Я покажу тебе место, которое ты никогда не видел, даже во сне.

### ШЕСТАЯ ГЛАВА. Второе Пробуждение Талассы

Таласса проснулась. Слабый призрачный свет луны лился на нее. Он падал из щели в ставнях, закрывавших окно. Она увидела, что лежит на простой лавке. Под ней был грубый тюфяк, набитый жесткими волосами, которые кололи ее обнаженную кожу даже через обивку. Она повернула голову, и, несмотря на полутьму, смогла рассмотреть то, что ее окружало. В комнате был низкий бревенчатый потолок, грубо отделанные стены и земляной пол. Слабо пахло мехом какого-то животного и горящим торфом. Как она очутилась здесь? Она смогла вспомнить только одно мгновение, после которого провалилась в этот странный сон.

Во-первых ей приснился Уртред. Во сне она глядела на его маску: отвратительные бугры сплошных шрамов, вместо носа щель, вместо губ — клочья мяса. Но потом увидела, как его лицо перекосила безгубая усмешка, и поняла, что это настоящее лицо, а не лакированное дерево. И она побежала, побежала по непонятной равнине, на которой были только бледные булыжники и пыль, как на поверхности луны.

Она бежала и бежала. А потом услышала, как он ее зовет: его голос был мягок и нежен. Но она не остановилась, пока не оказалась далеко-далеко, и голос затих. А потом она уже была на покрытом льдом склоне горы, холодные звезды светили на нее. После бега ей захотелось пить: она отломала кусок льда и съела его, чувствуя, как острая льдинка впилась в уголок рта, так что кровь и вода смешались друг с другом. И еще она чувствовала внутренний жар, жар в крови, который пришел вместе с укусом вампира. Она стала одной из них: больше она никогда не утолит свою жажду.

Перед собой она увидела озеро и два острова. Она решила, что должна идти туда и попытаться утолить жажду озерной водой. Он спустилась на берег, но прежде, чем успела сделать хотя бы глоток, ноги понесли ее за берег, через озеро, и она очутилась на первом острове. В его центре она увидел дворец, и начала подниматься к нему. Вот она вошла в него и побрела по темным коридорам. Впереди вспыхнул серебряный свет; он шел из колодца, вделанного в пол. Она подошла к нему, заглянула внутрь и увидела внутри него серебряный бокал.

Кто-то подошел ней, почти не видимый в полумраке. Она повернулась: в серебряном свете она никак не могла рассмотреть лицо человека. Это был не жрец, но мужчина с длинными белыми волосами, удерживаемыми золотым обручем, в который были вделаны драгоценные камни, красные или оранжевые; и, что интересно, такого же цвета были и его глаза. У него было молодое загорелое лицо, без морщин, и бледные губы. Он взял ее за руку и они вместе слетели в колодец. Там он взял в руки бокал, как если бы хотел, чтобы она выпила из него. Внезапно стены колодца улетучились, и она увидела за ними лазурное небо, огромные серебряные дома и сверкающие шпили, рвущиеся вверх, а в небесах парили золотые драконы, оставляя за собой огненные следы. Она опять повернулась к мужчине. Глаза из другого мира, их поверхность искрилась, как у пиритов,[7] приглашая ее войти внутрь.

— Ты смерть? — спросила она, и сама услышала в ушах свой голос, хотя была уверена, что ее губы не двигались.

Лицо мужчины перекосила странная полуулыбка, такая же чужая, как и его глаза. — Я не смерть — я Ре. — Слова были на языке, которого она не знала, и, тем не менее, поняла. — Посмотри вокруг себя, Таласса, посмотри на страну Ре — она называется Лорн, страна, в которой нет места смерти.

Таласса опять посмотрела на чудесное видение, на мир, каким он был во время Золотого Века. Она увидела огромное озеро, освещенное светом солнца и уходившее вдаль, к далеким берегам, и два больших острова, застроенных грандиозными зданиями, искрившимися в свете солнца: такого яркого света на земле не бывает. Видение казалось совершенным — и тем не менее сомнение не хотело покидать ее сознание.

— Где это место? — спросила она.

— И в этом мире и не в этом, — загадочно ответил Ре. — Только мои слуги живут в нем, и они никогда не умрут, во всяком случае до тех пор, пока не появится Светоносец.

— Все места знают смерть, — возразила она. — Это естественный порядок вещей. Почему твоя страна должна быть исключением?

Тень, как показалась, прошла по лицу Ре, но она мгновенно исчезла, как будто над горой пролетело быстрое облачко.

— Когда пришла последняя битва, я спас моих слуг, — сказал Бог. — Все остальные погибли или убежали. Но я, хотя и раненый магией Исса, остался и оградил это место, Лорн, от огня и безумия, которые в это время царили в Мире Смертных. Я сделал этот народ бессмертными, прекрасными и вечно юными. В Мире Смертных солнце всегда затемнено черными облаками, которые убивают или преобразовывают тех, кто живет под ними, так что я решил, что вместо света солнца должен светить мой кузен, Эревон, Бог Луны. — Как только он произнес эти слова, солнечный свет погас, а в высшей точке неба засияла полная луна. — Там она и светит, всегда полная, — печально сказал Бог. — А им я приказал ждать возвращения Света Второго Восхода. Так что они ждут, уже десять тысяч лет.

— Но и у луны есть циклы. Все вещи должны изменяться. Это закон природы. Все должно происходить так, как и в других местах. — И опять Таласса не знала, откуда взялись эти слова. Ей показалось, что они поднимаются из губ в сознание, не спрашивая ее разрешения.

— Да, — ответил Ре. — Все на свете должно меняться. Даже Ре поднимается с рассветом, а потом тонет в темноте. Слишком долго мои слуги жили под этой неменяющейся луной. Ты изменишь все это. Ты — Светоносица, и опять принесешь солнце в мою страну. Но сначала ты должна выпить из Серебряной Чаши. — Опять перед ее глазами появились колодец и серебряный бокал. — Это противоядие от укуса вампира. Оно ждет тебя в Лорне. Но берегись, как раз сейчас враги Лорна зашевелились в Сломанных Вязах: путешествие будет очень опасное. И поторопись, дитя. Ты должна быть в Лорне не позже, чем через месяц. — Потом видение растаяло, она проснулась и обнаружила, что лежит на кровати в странной комнате.

Было достаточно темно. Несколько секунд она пыталась вспомнить, что это за место, потом вспомнила первое пробуждение, в пещере над склоном горы: ага, там была маленькая девочка, потом она увидела горы, потом появились какие-то горцы, пришедшие приветствовать ее в руины древнего города. И тут она, наверно, потеряла сознание, потому что дальше она не помнила ничего.

А где ее одежда? Таласса поглядела вокруг и увидела, что на спинке грубого стула висит ее тонкое платье, которое она надевала в прошлой жизни, в Храме Сутис в Тралле, а рядом с ним один из тех отделанных шерстью плащей, которые Аланда и она упаковали в свои кожаные котомки до того, как сбежали из храма. Дырки на ее одежде были зашиты, хотя и грубо.

Потом Таласса поднесла пальцы к двум ранам на шее: они вздулись и заболели, как только она дотронулась до них, а вокруг них все горело. Страх вернулся. Как лечиться? Освободила ли ее смерть вампира, который укусил ее? По венам бежал странный поток, как будто ее кровь загустела и распирала кровеносные сосуды. И жажда, страшная жажда. На столе, рядом с кроватью, стоял глиняный кувшин с водой и выпеченный каравай хлеба. Она жадно налила воды в кружку и поднесла к губам, но как только губы коснулись жидкости, поняла, что это не то, что может утолить ее жажду; мертвый запах воды вызвал в ней отвращение, и она бросила кружку на пол, как будто в ней была кислота.

Таласса подавила крик, откинула меховое одеяла и опустила свои длинные ноги на пол. Первым делом она должна найти Уртреда. Он-то знает, что делать, как найти Лорн и Чашу, которые она видела во сне. Она не сомневалась, что они существуют: разве сам Ре не показал ей их?

В комнате было холодно, огня не было. Хлопая руками по голому телу, она подбежала к своей одежде и быстро накинула платье через голову, потом привела в порядок волосы, насколько это можно было сделать без зеркала и расчески. Снаружи послышались голоса. Она подошла к окну и раздвинула ставни.

Окно выходило на квадрат утоптанной каменистой земли, на которую бросал тень большой дуб, его листья слабо серебрились в свете луны. Повсюду были фонари и ярко окрашенные циновки, лежавшие прямо на земле. В центре горел большой костер. За квадратной площадью находилось несколько одноэтажных выбеленных домов, а за ними можно было разглядеть долину и силуэты гор, покрытые пурпурно-коричневыми ночными тенями.

Примерно сотня жителей деревни — мужчины, женщины и дети — сидели на циновках. Все они были одеты в простые шерстяные куртки и штаны. Среди них сидели Аланда и Джайал. Казалось, что они были погружены в серьезный разговор с человеком, в котором она узнала Гарадаса, старосту деревни. И нигде не было даже намека на Уртреда.

От лунного света у ней закружилась голова, как если бы этот свет начал сражаться с чем-то в ее душе, рана на шее начала пульсировать. На нетвердых ногах она вернулась в комнату и попыталась привести мысли в порядок. Вот, она должна выйти наружу, к своим друзьям и этим незнакомцам.

Она скользнула в плащ и подошла к двери, собираясь с духом. Почувствует ли она запах их крови? Сможет ли она сопротивляться ему? Она вышла из комнаты; в коридоре горел фонарь. Дверь в конце коридора должна привести ее на площадь. Девочка, которую она видела в святилище, сидела прямо на полу коридора, но, заметив Талассу, немедленно вскочила и улыбнулась.

Таласса неохотно улыбнулась в ответ, ей захотелось прогнать ее. Говорит ли она на ее языке? Она подумала и вспомнила, что слышала, как горцы говорили на языке, похожем на язык Тралла.

— Ты отдохнула? — спросил ребенок. Итак, она все запомнила правильно, они действительно говорили на том же языке, хотя более грубо и со смешным акцентом, так что надо было напрягаться, чтобы понимать их слова.

— Как долго я спала? — спросила Таласса.

— День, и еще половину, — ответила Имуни.

— Так долго, — вслух удивилась Таласса. Впрочем ночь перед этой она не спала вообще. Обе молча смотрели друг на друга. — Пойдем, — после паузы сказала Таласса. — Почему бы нам не посмотреть, что другие делают снаружи? — Девочка кивнула и простодушно предложила ей руку. Таласса заколебалась, но потом взяла ее. Глаза Талассы невольно остановились на голубых венах на шее ребенка, отчетливо выделявшихся под коричневым загаром. Что ощущают вампиры? Лично она не хотела ничего, никаких тайных желаний, только эта ужасная, нездоровая жажда, которую никакая вода не в состоянии утолить. Во рту все пересохло: она чувствовала, как губы прилипают к зубам; без сомнения она оскалила свои зубы в жуткой гримасе. Она наполовину ожидала, что девочка завопит и кинется прочь, но та только с любопытством глядела на нее. Тут Таласса сообразила, что она сама слишком долго стоит и пялится на ребенка. С большим усилием она заставила себя улыбнуться более естественно и взяла руку Имуни. Вместе они вышли наружу, в объятия ночи.

Как только они вышли из дома, все головы повернулись к ним и гам голосов утих. Все жители молча встали со своих мест. Гарадас протиснулся через толпу и низко поклонился. Некоторые из горцев проскользнули за ним и встали на колени прямо на камнях площади. Те их них, у кого в руках были грубые глиняные тарелки и чашки, подняли над своими склоненными головами, предлагая Светоносице еду и питье. Таласса поглядела на приношения. Она не ела по меньшей мере два дня, но аппетита у ней не было. Еще одна волна паники накатила на нее, и голова опять начала кружиться. Куда делась Аланда? Потом она заметила, что старая дама и Джайал стоят позади толпы. Оба тревожно глядели на нее, не зная, чего ожидать.

Таласса пошевелилась, чувствуя себя крайне неудобно: никогда она не была центром такого пристального внимания, даже в храме Тралла, когда она танцевала перед клиентами после Праздника Свечей.

— Пожалуйста, — сказала она после нескольких мгновений полной тишины. — Возвращайтесь к празднику. — Горцы опять вскочили на ноги. Гарадас протянул ей руку, и опять Таласса какое-то время колебалась, думая, взять ли ее. Староста перевел взгляд от своей руки на ее лицо, и ей показалось, что в его голубых глазах сверкнула искра подозрения. Но исчезла спустя мгновение. Он потянулся вперед, и своими шишковатыми пальцами крепко взял ее руку. Потом он и Имуни, вцепившаяся в другую руку, повели ее к единственному месту на площади, которое хоть чем-то выделялось в кругу циновок, накиданных вокруг костра: небольшое возвышение, сооруженное из жестких подушек, выкрашенных в те же темно-оранжевый и красный цвета, как и циновки. Там ее попросили сесть и жители деревни опять подошли к ней с тарелками, до краев наполненными плоскими хлебцами, шишковатыми яблоками, бобами и ягодами, а также предложили ей деревянные кружки, полные какой-то желтой жидкостью. И опять, при виде этого питья она почувствовала отвращение. В этот момент появились Аланда и Джайал, пробившиеся через толпу, и сели рядом с ней. Она нервно взглянула на них, потом опустила взгляд.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила старая дама.

Таласса посмотрела в глаза своей старой подруге и поняла, что Аланда все знает, знает, кем она стала. — Я хорошо отдохнула, — как можно спокойнее сказала она, пытаясь унять дрожь в теле. Потом она посмотрела вокруг. — Где Уртред?

— Он недалеко, — ответила старая дама.

— Где? — повторила Талаласса, более настойчиво. — Я должна поговорить с ним.

— Они не разрешили ему войти в деревню, — прошептала Аланда, но потом замолчала, не успев договорить: люди Годы так сильно напирали со всех сторон, что в конце концов расположились очень близко от ее трона, подтащив к нему свои яркие циновки. Гарадас уселся прямо перед ней. Седовласые мужчина и женщина, старейшины деревни, сидели по бокам от него.

— Ты Светоносица и должна поблагодарить их, — еле слышно пробормотала Аланда.

Таласса какое-то время колебалась, стараясь придумать какие-нибудь подходящие к случаю слова, но в конце концов сумела только выдавить из себя, — Благодарю вас за то, что вы пришли приветствовать меня.

— Чувствуй себя как дома, — ответил Гарадас, его темное лицо расплылось в улыбке. — А теперь мой народ хочет поднести тебе дары, — продолжал он, щелкнув пальцами.

Таласса протестующе подняла руку. — Еды и питья вполне достаточно.

— Нет. Мы ждали слишком долго. Есть особые дары, которые мы хранили для Светоносицы. — Он кивнул, и через круг наблюдателей Таласса увидела, как Имуни идет к ней с большим свертком, который крепко держала в руках. Потом девочка положила сверток у ног Талассы и развернула его. Белый плащ, выпряденный из чистейшего меха яка, полы отделаны золотом. — Это великолепно, — восхитилась Таласса.

— Каждый год каждое поколение, начиная с основания деревни, сохраняет несколько нитей самой лучшей шерсти от самых молодых животных в стаде, и каждый год женщины прядут из них это одеяние, — торжественно сказал староста.

Плащ казался невероятно большим, и Таласса испуганно представила себе, что на ее плечах он будет выглядеть как палатка, а во время ходьбы волочится за ней, как хвост свадебного платья, но все-таки она встала и сбросила с себя свой. У всех мужчин перехватило дыхание, когда они увидели ее одетой в платье куртизанки, выгодно подчеркивавшее стройное белое тело и узкие плечи. Имуни подняла плащ и Таласса покорно сунула голову круглое отверстие наверху, разрешая плащу упасть на свое тело. К ее изумлению плащ сидел на ней как влитой. Люди тоже увидели это, и возбужденный говорок пошел по площади. — Многие столетия мы измеряли этот плащ по статуе Светоносицы в святилище, — сказал Гарадас. — И только в прошлом году плащ, наконец-то, стал достаточно большим. А сейчас, на следующий год после окончания работы, пришел срок. — Таласса увидела, как беззубый старик рядом с Гарадосом с энтузиазмом закачал головой, и даже радостно захлопал кожистыми ладонями, уловив ее взгляд.

Но Гарадас еще не кончил. — Предание говорит нам, что Светоносица должна взять себе служанку из нашего народа, как один из даров…

— У меня есть Аланда; она всегда верно служила мне, — сказала Таласса, глядя на свою старую подругу.

— Пусть твоя подруга извинит меня, но предание говорит, что служанка Светоносица должна быть молодой, и лучше всего дочкой старосты, если у него есть дочь. Поэтому я отдаю тебе мою дочь, Имуни, она будет помогать тебе.

Таласса посмотрела вниз, на девочку. Та широко улыбалась, совершенно не боясь своей новой роли. Таласса спросила себя, чем будет заниматься ее служанка в этой скромной деревне, но приняла предложение также искренно, как оно и было сделано. — Мы будем друзьями, — сказала она девочке, и улыбка Имуни стала еще шире.

— А вот теперь пришло время праздновать, — сказал староста. Принесли связки дров, на площади загорелось еще несколько костров, стало светло, как денем, и даже воздух казался нежным. Снизу, с равнин, прилетел теплый ласковый ветерок. Потом появились шампуры с насажанными на них кусками ягнят. По рукам загуляли кружки с перебродившим молоком яка, и веселый говор наполнил воздух.

Теперь настало самое время спросить Аланду о том, что случилось с Уртредом, но как только она открыла рот, к ней подошли три старика. У одного из них были тамбурины, второй держал волынку, а третий костяную трубу размером с него самого. Они уселись на матрацы перед ней, и немедленно рог и труба заиграли странную воющую мелодию, которая, казалось, заставила даже искры и языки пламени подпрыгивать все выше и выше в ночной воздух. Человек с тамбурином присоединился к ним, выводя однотонную синкопированную[8] мелодию, странным образом не соответствовавшую вою духовых инструментов. Юные девушки и девочки деревни немедленно вышли вперед, глаза их были скромно опущены, и, ведомые Имуни, начали плясать величавый танец, типа кадрили со сменой партнеров, и их пляска напоминала вечно расширяющееся и вечно сужающееся кружение лепестков цветов под порывами ветра.

Танец продолжался больше часа. Таласса взглянула вверх. Там, в вышине, она увидела луну, точно такую же, как и две ночи назад в Тралле, но здесь она светила на покрытые снегом вершины. Внезапно ее сердце наполнилось радостью жизни и счастьем быть среди друзей; то страшное существо, в которое она превратилась, не было забыто, но магия ночи приглушила чувство страха, тревога ушла на задний план. Люди здесь были добры к ней, хотя опасения по-прежнему грызли ее; она почти не сомневалась, что если они увидят, кто она такая, то, без сомнения, прогонят из деревни.

Джайал, тоже, глядел на луну. На его лбу залегла глубокая морщина, казалось, что он не замечал ни танцев, ни музыки. Пожалуй она могла угадать, что занимало его мысли: этот ужасный двойник, потом его отец, и, конечно, цели, стоявшие перед ними. В конце концов юный воин почувствовал, что она на него смотрит, так как оглянулся и их глаза встретились. Она заметила странный взгляд, с которым он поглядел на нее, и его лицо перекосила ухмылка, такую ухмылку она никогда у него не видела… Нет, видела, вспомнила она: точно так же на нее глядел Двойник, ворвавшись в ее комнату в Храме Сутис, когда она была там вместе с Уртредом. Таласса почувствовала внезапный укол страха, как если бы ее обманули, как если бы этот человек был не Джайалем, а Двойником. Взгляд Джайала задержался на ней на долю секунды, а потом торопливо скользнул в сторону.

Именно в это мгновение музыка и танец внезапно закончились. Жители деревни громко захлопали руками по бедрам, очевидно довольные, и девочки опять уселись на циновки. Имуни уселась рядом с возвышением, на котором сидела сама Таласса. Разговоры немедленно возобновились, как если бы горцы, очевидно любящие поговорить, хотели побыстрее высказать все, что они не смогли сказать за час вынужденного молчания.

Но радость в сердце Талассы уже исчезла вместе со взглядом Джайала. Она повернулась к Аланде. — Джайал очень странно ведет себя, — прошептала она.

Аланда наклонилась к ней поближе, и взглянула на Джайала. — Он стал таким с того времени, как староста рассказал ему о мертвой армии в горах и о свете на равнине. — И Аланда рассказала ей о все, что сообщил ей Гарадас о событиях семилетней давности.

— Куда пошел барон? — спросила Таласса, когда Аланда закончила.

— На север, через эти горы. — Таласса взглянула в направлении, которое указывали пальцы Аланды, и увидела мрачные очертания Сломанных Вязов и Черное Облако. Как раз в этот момент в темноте ударила молния, а за ним последовал долгий раскат грома.

— А что находится за ними?

— Страна, называемая Лорн.

— Лорн? — удивилась Таласса. — Я только что видела сон о ней.

Голубые глаза Аланды сверкнула и в свете огня костра. — Тогда еще есть надежда.

— Ты знаешь это место?

— Мой народ вышел из места, находившего рядом с ним; его прогнали оттуда пожары, возникшие после битвы богов. Кое-кто остановился здесь, в Годе. Остальные подались на юг и разошлись по всему миру. Их можно найти в Орморике, Галастре, Тралланде и Суррении. Все они были великими магами.

Таласса взглянула на людей Годы. — А есть ли на севере кто-нибудь еще кроме них?

Аланда покачала головой. — Эти люди — все, что осталось, и магия покинула их сотни лет назад.

— А что находится дальше, на севере?

— Вначале эти горы, Сломанные Вязы. Место зла. И теперь опять пришли Темные Времена. Гарадас сказал, что вскоре там появятся злые создания, этой зимой или следующей.

— И мы должны перейти через них? — спросила Таласса.

— Да. За ними лежит громадный лес, его называют Лесом Лорн или Лесом Потери, и где-то в центре его находится Лорн, недалеко от разрушенного города моего народа, Астрагала.

Таласса задумчиво склонила голову на бок. — Я вспомнила, как на болотах, умирая, Фуртал говорил о Лесе Потери.

Аланда кивнула. — Он искал его в молодости, но остался единственным выжившим из всех тех, кто шел на поиски через горы, и он так никогда и не нашел его.

Таласса печально улыбнулась. — Иногда, когда я вслух сомневалась, действительно ли он пересек Палисады, он чуть не сходил с ума от бешенства.

— Я думаю, что он был здесь, но не дальше, — сказала Аланда. Какое-то время она смотрела вдаль отсутствующим взглядом, без сомнения вспоминая о своем умершем друге, придворном музыканте Иллгилла. Потом она опять пришла в себя и повернулась к Талассе.

— Расскажи мне побольше о сне, который ты видела, — попросила Аланда. Таласса так и сделала, рассказав об озере, островах и Серебряной Чаше, а также слово в слово передала ей слова Ре о том, что она должна принести солнце туда, где вечно светит луна.

Аланда опять кивнула головой, как если бы ожидала что-то в этом роде. — Берегись, дитя. Может быть ты и принесешь им солнце, но вряд ли они поблагодарят тебя за это.

— Почему?

— Мы заберем от них стража: второй артефакт Маризиана, Бронзового Воина. Он единственный, кто не дает их врагам прорваться к озеру, тем самым врагам, которые сейчас зашевелились в этих горах.

— Аланда, я должна попасть туда как можно быстрее, — воскликнула Таласса, хватая свою подругу за руку. — Раньше, чем пройдет месяц и я стану вампиром, живым мертвецом.

И тут обе вздрогнули, когда Джайал, который, как они думали, не обращал внимания на их разговор, внезапно повернулся к ним, его глаза блеснули в лунном свете. — Да, мы должны немедленно выходить, — повелительным голосом сказал он. И тот же самый странный взгляд его глаз, который Таласса уже видела раньше.

— Джайал, как ты себя чувствуешь? — спросила Аланда.

Джайал не ответил на вопрос прямо, но наклонился поближе к ней. — Ты же провидица. Ты видишь не только как обычный смертный, но, за дверями нормального восприятия мира, ты видишь и другие вещи, не так ли?

— Да, прошлое и будущее: но только в полумраке, как через темное стекло.

— Все равно ты его знаешь, — горячо сказал он. — Последний день и еще половину я просидел здесь. Я должен быть счастлив: еда и питье; мой отец жив, и, может быть, не очень далеко. Но здесь, — сказал он, указывая на уголок правого глаза, — здесь есть пятно, которое, как катаракта, мешает мне видеть. Через нее я вижу совсем другие, странные сцены, панику, бегущих людей, темные переходы. Я чувствую растерянность и страх.

— Откуда берутся твои видения?

— От него: Двойника. Он выжил: и, тоже, сбежал из Тралла. С каждым часом я вижу все больше и больше из того, что он видит. Но это еще не все: я не только вижу, но и чувствую. Даже если между нами будет пол континента, от этого наши сознания не перестанут быть связаны друг с другом и сражаться за главенство.

— Но разве это может быть: ведь он в двух сотнях лиг от нас?

— Потому что он с каждым мгновением приближается к нам. — Джайал яростно замотал головой. — Фаран с ним. Вот почему мы должны выходить немедленно.

— Таласса слишком слаба для путешествий.

— Ты слышала ее — у ней в крови яд. Ей остался только месяц на поиски Серебряной Чаши. Подумай об этом. — Он резко встал и, бросив еще один огненный взгляд на обоих женщин, растворился в ночи, пройдя мимо горцев, которые даже замолчали, испуганные его внезапным уходом.

Таласса смотрела как он уходит, его слова смыли даже воспоминание о недолгом радостном настроении. Теперь, больше чем когда-либо, она ощутила, что ей надо посоветоваться с Уртредом. — Ты сказала, что они не дали Уртреду войти в деревню, — сказала она Аланде.

Аланда боязливо оглянулась, опасаясь, как бы местные не услышали их в тишине, наступившей после ухода Джайала. — Гарадас говорил с ним, когда мы вышли из святилища. Он сказал жрецу, что тот не сможет войти в деревню, пока на нем маска.

— И?

— Ты же хорошо знаешь: он поклялся никогда не снимать ее. Гарадас рассказал ему о башне за деревней, с тех пор он там. Они носят ему еду и питье.

Таласса подумала об жреце, одиноком, слушающем музыку, доносящуюся из деревни. По спине пробежал холодок. Безопасность была иллюзией: она всегда знала это. Она уехала так далеко от Тралла и перенеслась сюда быстрее, чем луч света. Но проклятие вампира осталось с ней. И вот, каким-то образом, Фаран взял ее след. Они опять должны бежать. Хотя бы ради безопасности горцев — они надеются на нее, как на Светоносицу, но совершенно напрасно; и не только из-за того, кем она может стать, но из-за того, что она может с собой принести. Длинный и тяжелый путь, казалось, манил ее — мили и мили гор, лесов, ледяных пустынь — и она почувствовала, что неопределенность кончилась. Она должна идти к Уртреду.

Она резко встала, голова немедленно закружилась. Разговоры, только что возобновившиеся, мгновенно прекратились. Лица жителей деревни повернулись к ней; в свете костров было видно, что они удивлены и пытаются понять, почему еще один их гость уходит так рано.

— Я хочу повидать жреца, — сказала она им. — Дитя, — она повернулась к Имуни, — не принесешь ли ты мне немного еды, чтобы передать ему? — Девочка посмотрела на отца, который медленно кивнул, но с его лица исчезла улыбка. Имуни вывалила содержимое глиняных тарелок на кусок материи, который завязала с четырех углов. Получившийся узелок она отдала Талассе.

Таласса посмотрела на всех собравшихся. — И иду к башне. Пускай никто не идет вслед за мной. Скоро я вернусь. Тем временем пускай все едят и пьют, праздник еще не окончен. — Она опять повернулась к Имуни. — Где это? — спросила она.

Девочка трясущейся рукой указала на неровную главную улицу деревни, на север. — В конце дороги, примерно в миле от деревни, — с трудом выговорила она.

Таласса посмотрела в том направлении. — Хорошо, — сказала она. — Тогда я пошла.

— Давай я пойду с тобой, — попросила Имуни.

Таласса задержала на ней взгляд. — Очень хорошо, — согласилась он, — но только до башни; я должна поговорить со жрецом наедине. — Кивнув, она разрешила Имуни вести ее по каменной дороге. За ее спиной воцарилось глубокое молчание, но она даже не заметила этого, торопливо шагая мимо низких каменных зданий по направлению к обрыву.

### СЕДЬМАЯ ГЛАВА. Орлиное Гнездо

Жрец действительно слышал музыку: она влилась к нему в уши, проникла в сердце и наполнила его горьковато-сладким ощущением одиночества.

Он стоял на плато за башней. Равнины под ним были черными, без единого светлого пятнышка — даже свет луны не проникал в их чернильную темноту. Казалось, что он смотрит в никуда. Весь день, пока Таласса еще спала, он провел в тени башни, не находя себе места от тревоги, сердце мучительно билось в груди, и даже тишина гор не могла успокоить его. Он был один, и одиночество раздражало его.

Решение был принято. Он должен идти на север, через горы. Его судьба там. Остальные могут зимовать здесь, в тепле и безопасности Годы, но он не будет ждать. Он ушел бы еще утром, но мысль о Талассе не давала сдвинуться с места. Он должен был узнать, что с ней все в порядке. Да, вампир, укусивший ее, мертв, но вылечило ли это ее от яда? Разве не написано в Книге Света, что когда вампир умирает, все его кровавые рабы освобождаются от рабства?

Тем не менее он помнил, что когда она проснулась в святилище, свет солнца ранил ей глаза и вызывал головокружение. Было ли это результатом раны, а может быть чем-нибудь намного худшим, чем-то таким, о чем он даже не может заставить себя подумать? Он обязан это узнать. Но придет ли она к нему в башню? А может быть, если она еще слишком слаба, Аланда или Джайал передадут весточку, скажут ему, что все в порядке? Он должен быть уверен, что с ней все хорошо, прежде чем уйдет на север.

Весь первый день он прождал ее, и второй тоже, до вечера. Темнота спустилась три часа назад, а она еще не пришла.

Когда заиграла музыка, он вышел наружу и взглянул на огни деревни с вершины холма. Он опять подумал о ней, его дух искал ее, пока ему не показалось, что он перевоплотился в повисшую в воздухе перед ним серую руку, длинные пальцы которой в темноте развернулись как усики тумана, вытянувшись на милю в длину вплоть до деревни. Он коснулся ее, внушая ей желание придти в башню. Но надежда на то, что она придет, слабела по мере того, как становилось все темнее и темнее. Музыка продолжала играть. Меланхолия и забота сплелись вместе и бродили по его груди, как не знающая покоя змея. Это чувство он хорошо помнил по тем часам в башне Форгхольма, которые он провел, слушая голоса проходивших под ним крестьян, шум движущихся горшков и сковородок в кухонном крыле монастыря, и звуки торжественного ритуала в храме. Жизнь так близко, и так далеко.

В темноте он обратился, как делал и в часы одиночества в Форгхольме, к внутренним, самым тайным уголкам свой души, слушая стук медленно бьющегося сердца, которое добавило басовую ноту к мелодии волынок и барабанов, доносящейся из деревни. В этот момент он возненавидел народ Года. Но была ли причина для ненависти: он был демон, вечный изгнанник; кто может поспорить с их инстинктивным страхом? Если бы он сделал то, о чем его просил староста, и снял бы свою маску, что бы произошло, когда они бы увидели то, что находится под ней? Они бы узнали, что такое настоящий ужас.

Но ирония была в том, что в первый раз со времени Ожога он стал надеяться, что не всегда будет таким: за последние два дня что-то случилось. Он исцелялся: в тот давным-давно прошедший день в Форгхольме его лицо превратилось в жесткую маску, не менее жесткую, чем ту, которую он носил; но теперь он чувствовал, как в него возвращается жизнь, по мертвой коже потекла кровь. Он чувствовал явные изменения — хотя и почти незаметные.

Подозрение родилось у него прошлой ночью. Он крутился и вертелся на своей узкой койке в башне не в состоянии заснуть, несмотря на все тяжелые события последних двух дней. Наконец он полностью потерял надежду уснуть, встал и достал посох собирателей пиявок. Казалось, что посох оказывал на него какое-то магнетическое воздействие, куда бы Уртред не ставил его; посох, как живое существо, всегда звал его, даже тогда, когда сам был не виден. Изуродованные остатки пальцев Уртреда всегда хотели коснуться и приласкать его. Дерево жило своей собственной жизнью, и его энергия, даже через перчатки, вливалась в его тело, когда он держал посох.

Этой ночью он нашел кремень, ударил им по камню и зажег грубую маленькую свечку, чтобы проверить посох. Маленькие веточки пробили сучковатую поверхность, добавившись к той единственной, которая прорвалась сквозь кору в Святилище Светоносца. В мерцающем свете свечи сверкнули миниатюрные, ярко зеленые листочки дуба. Какое-то время он сидел на краю своей койки, глядя на посох, не в состоянии лечь опять, тело горело от энергии, странные иголочки кололи пальцы и лицо. Немного подумав, Уртред снял с рук перчатки вместе с приводной сбруей и скинул с себя нижнюю рубаху. Потом он ухватился за посох своими искалеченными пальцами. Теперь энергия потекла еще сильнее, а еще он заметил зеленое свечение, пробивавшееся через кору. От своей крохотной свечки он зажег большую жировую свечу, которую нашел в башне, и вышел в темноту, обнаженный по пояс.

Никогда раньше, даже самыми тихими ночами в Форгхольме, он не слышал такую полную тишину: ни одна собака не лаяла и даже гром перестал ворчать на севере. Только ветер тихонько мурлыкал, пролетая над горами. Неподалеку, на востоке от башни, было маленькое озеро, в которое стекалась вода с окрестных гор. Уртред подошел к нему, жир со свечи падал на землю. Поверхность воды была матово-черной и не колебалась под порывами слабого ночного ветерка, свет свечи мигающей звездой отражался в ней. Он закрыл глаза и встал на колени рядом с водой, не осмеливаясь посмотреть на свое отражение. Вместо этого он провел пальцами по телу. С тех пор как восемь лет назад они сгорели вплоть до первого сустава, он почти ничего не ощущал ими, но сейчас, после долгого стояния на коленях, когда ноги начали болеть, он почувствовал странное и незнакомое покалывание, как если бы его оцепенелые пальцы что-то чувствовали, когда он водил ими по коже, как если бы он ощупывал чужое тело, не его. Не открывая глаз он исследовал выпуклости на своей груди. Ему показалось, или безобразные бугры стали меньше? Как если бы излеченная кожа сходила, открывая здоровое тело.

Он открыл глаза и отражение в воде озерца показало ему, что шрамы на груди, руках и ногах стали странно белыми и красными, как если бы по мертвой коже побежала кровь. Уртред еще раз ощупал пальцами тело и убедился, что они чувствуют больше, чем когда-либо с момента Ожога. Он исцеляется, Манихей оказался прав, Его тело внезапно вернулось к жизни, так же как корень, проспавший всю зиму, оживает, выпуская из себя новые побеги. Он протянул руку к маске, но потом заколебался. Да, он пришел сюда, чтобы посмотреть на свое отражение в озере, но еще слишком рано. Рука вернулась обратно — это будет последняя проверка. Он вернулся в башню, быстро заснул и крепко спал до утра.

Уртред проснулся полный энергии. Все, что нужно для путешествия, есть в башне, без сомнения приготовленное горцами для спуска на Равнину Призраков следующей весной. Веревок и крюков хоть отбавляй, молотки, сбруя для лазания по скалам, теплая одежда и сухая еда. Он проверил первые ступени деревянной лестницы и то, что лежало ниже: у него был неплохой опыт подъемов на горы около Форгхольма, до Ожога, и он сразу увидел, что спуск, хотя и нелегкий, вполне возможен. Перчатки Манихея давали ему силу, большую, чем у любого обыкновенного мужчины. И на равнине он не пропадет. Но он не может уйти не поговорив с Талассой. Так прошел второй день и настала темнота. Неужели она забыла его?

Он уже сдался и потерял надежду, что кто-нибудь придет, когда внезапный холодок в спине предупредил его, что он не один. Уртред повернулся в направлении деревни: луна была высоко, и в ее бледной свете он увидел призрачную фигуру, светло-желтую, скользящую из деревни к башне через ореховые рощи. Фигура была одета большой белый плащ с капюшоном. Ему не надо было видеть ее лицо; он сразу понял, что это Таласса. Грудь сжало, и он сообразил, что какое-то время не дышал.

Уртред неподвижно стоял у края обрыва, пока она проходила через последние поля, а потом шла по голым каменным плитам, на которых стояла башня. Она остановилась перед дверями башни. Лунный свет лился в откинутый капюшон и высвечивал ее прекрасное лицо. Кожа была просвечивающе-белой, и веснушки, которые слегка затронули ее нос, только подчеркивали в остальном совершенную красоту лица. Она показалась ему даже более прекрасной, чем раньше. Он попытался прочитать выражение ее лица. Губы трепетали, но на лбу не было складок: озабоченная, но решившаяся. Он отошел от края пропасти и подошел к ней.

Если она и удивилась его внезапному появлению, то не подала вида. Вместо этого она нервно улыбнулась, слегка приподняв уголки рта.

Ему было необходимо узнать, вылечилась ли она, но он не мог заставить себя спросить ее, так как боялся услышать ответ. В конце концов она заговорила первой. — Я принесла тебе немного еды. — Он взглянул вниз, в груди она прижимал какой-то сверток.

— Пошли, — сказал Уртред, указывая на дверь башни. Он толчком открыл дверь и она вошла внутрь. Когда Таласса протискивалась мимо него, Уртред уловил слабый травяной аромат ее кожи, и ее что-то под ним, быть может женские духи. Вслед за ней Уртред вошел в башню. Одна единственная жировая свеча горела на камне, который он использовал как стол. Он закрыл дверь, внезапно ощутив, насколько холодно и неряшливо было в комнате, какой беспорядок был на его маленькой койке, а на грубом столе еще оставались следы последнего ужина. Войдя, Таласса первым делом переставила свечу в грязную глиняную тарелку.

Уртред молча подошел к печке, в которой все еще светилось несколько угольков, и вернул ее к жизни, подбросив немного растопки. Пока он глядел на огонь, мысли беспорядочно крутились в его голове: что он скажет ей?

Наконец огонь разгорелся, Уртред сунул в печку полено и повернулся. Таласса молча стояла в центре комнаты. Она дала плащу упасть со своих плеч, он белым озерцом простерся на полу, обнимая ее ноги. Под ним оказалось то самое тонкое, как паутинка, платье, которое она носила в Храме Сутис, дыры на воротнике были грубо заштопаны, по белой шее шла цепочка багрово-коричневых ран. В мерцающем свете свечи, горевшей за ее спиной, ясно вырисовывались очертания тонкого как тростник тела. Пока он глядел на ее, время остановилось. Кто она такая? Они совершенно различны: за свою короткую жизнь она пережила так много, а его жизнь началась, кажется, только два дня назад, все остальное было стерто тем, что случилось в Форгхольме.

— Здесь вино, — наконец сказала Таласса, указывая на закупоренный глиняный кувшин, который стоял на столе среди других принесенных ею блюд. — Не выпьешь ли ты со мной, Уртред?

Вопрос был настолько обыденный и приземленный, что застал его врасплох. Он ожидал какого-нибудь небесного откровения. Ему пришлось взять себя в руки. — Я не могу, — сказал он. — Во время еды я должен снимать маску.

— Ах да, маска, — сказала она с сожалением. — Поэтому они и послали тебя сюда. Из-за маски.

В его горле застрял ком, но он знал, что должен ей сказать, и немедленно. — Не из-за маски, Таласса. Из-за моего лица. Маска — мое лицо, точная копия.

Она не отвела глаз. — Да, я знаю, — просто сказала она.

— Как? Неужели Аланда рассказала тебе?

— Нет, я увидела это во сне, прошлой ночью. Сначала я испугалась. Но теперь я не боюсь.

— Но я боюсь, — ответил он. — Маска — моя защита. — Он отвернулся и уставился на огонь. — Без нее нет убежища, нет спасения от самого себя. Все закончится, когда она исчезнет, — прошептал он языкам пламени.

— Но ты не перестанешь существовать, Уртред.

— Возможно нет. — Он глубоко вздохнул. — Давай, сядем за стол, даже если мы не сможем выпить вместе. — Он поставил к столу один из стульев и она села на него, как птенец на насест, ее обнаженные плечи вздрагивали. Уртред потянулся было своими пальцами в перчатке помочь ей, но, как и тогда, в святилище, отдернул руку назад. Когти разорвут ее нежную плоть. Он сел на стул напротив нее.

— Я пришла, чтобы рассказать тебе мой сон, — начала Таласса. Уртред внимательно глядел на нее. — Ты тоже там был, я тебе уже говорила. Ты пытался помочь мне, но я сбежала от тебя. Потом пришло странное видение: как будто я стою на берегу озера Лорн. У меня страшная жажда, но я не могу пить, и тогда я поняла, как если бы не знала раньше — что я заразилась. Через месяц я стану одной из них.

В это мгновение его кровь заледенела, и ему показалось, что он видит как тепло, похожее на струйку дыма, улетучивается из комнаты в холодную ночь за дверью, а ее место занимает холод, холод могилы. — Это только сон…, — начал было говорить Уртред, но она остановила его.

— Прости меня. Я знаю, тебе тяжело, но выслушай меня до конца. — И она рассказала жрецу о том, что Ре показал ей, о видении Лорна и Серебряной Чаше, и о том, как Светоносица должна опять зажечь солнце над этой страной.

Когда Таласса закончила, он какое-то время молча глядел на нее. Лекарство от укуса вампира? Книга Света никогда не упоминала о такой вещи. Несколько минут назад его сердце было как кусок льда, но теперь он отчаянно захотел поверить в сон Талассы, захотел поверить, что есть надежда. Уртред встал. — Если это правда, нам надо торопиться. Мы выходим завтра.

— Есть еще кое-что, — сказала она. — Даже если бы я была здорова, мы должны торопиться. Наши враги, Фаран и Двойник, уже близко.

— Но даже если им удалось убежать от Некрона, они в двух сотнях лиг от нас, в Тралле, — запротестовал Уртред. — Человеку потребуется по меньшей мере месяц езды на лошади, чтобы добраться сюда. И это не считая Палисады. А с горами это будет очень и очень долго, если вообще возможно.

Она отвернулась от него и посмотрела в огонь. — Ты веришь во взаимное притяжение вещей? Подобное притягивает подобное? — Жрец кивнул. — Меч перенес нас сюда, поближе к своему товарищу, второму артефакту Мазариана, Бронзовому Воину. Они сделаны из одной и той же материи — как две половины души Джайала, светлая и темная, но обе части одного целого. Разве Двойник не тянется ко своей второй, отсеченной половине, Джайалу?

Он молча согласился: вся магия работает на невидимых связях и соответствиях. И если она права, им еще более опасно оставаться в Годе.

— Ты в состоянии выдержать путешествие? — спросил он.

— У меня нет выбора, Уртред. У меня есть только месяц.

— Поверь мне, мы найдем Серебряную Чашу раньше их. Светоносица принесет солнце в Лорн.

— Ох, вы все говорите, что я Светоносица, а я не могу даже вынести яркий свет, — криво усмехнулась она, отворачиваясь.

— Возвращайся в деревню, расскажи остальным. Мы должны выйти завтра, прежде, чем начнутся зимние снегопады.

— Спасибо, Уртред, — сказала Таласса. И, бросив последний взгляд на маску, встала. Подобрав упавший плащ, она надела его и скользнула за дверь.

Он пошел было за ней, но когда вышел за дверь она уже исчезла в ночи, так же загадочно, как и появилась.

Уртред немного постоял там, потом вернулся в башню. Он взял фляжку с вином, потом железными когтями перчатки вытащил пробку: запах гвоздики и тернослива[9] проник под маску. Совершенно не похожий на ее запах, подумал он, снял маску и, опрокинув фляжку себе в горло, пил и пил длинными глотками, надеясь успокоить сердце и побыстрее заснуть, в призрачном свете луны видя только ее глаза.

### ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Пожиратель Душ

Голон знал свойства демонов лучше, чем любой другой человек из тех, кто жил в это время на Старой Земле. За последние тридцать лет он не раз призывал их. Он родился в семье, все члены которой имели дар, на далеком севере Оссии, в мрачных, продуваемых ветром лесах южнее Валеды. У него было шесть братьев, и, благодаря дару, Старейшины забрали их в Тире Ганд, когда они были еще детьми. Он был самый младший, но всегда был самый аккуратный и организованный из всех, и научился извлекать пользу как из учения Старейших, так и из их ошибок. Из всех семи он один остался в живых — все его братья умерли, сожранные вызванными ими созданиями, их души были обречены вечно бросить по Миру Теней.

Но он всегда был очень аккуратным и никогда не действовал так поспешно, как они. Он выучил природу и свойства каждого из трехсот демонов, их место в иерархии, и тщательно хранил в своей памяти. За время свой карьеры заклинателя демонов, ему случалось вызывать каждого из трехсот, и демоны появлялись каждый раз по-разному: то как призрачный туман или мерцающий огонь, то чумовое облако, а то и как пузатые жуки, размером с лошадь.

Никто не мог сказать, откуда появляются демоны, но во всяком случае они не были богами, насколько люди могли понять их; однако они не были и людьми, в чем легко убедились бы боги, если бы захотели понять их. Они приходили из другого мира, который Голон связывал с далекими звездами на небе. И боги тоже жили там, сбежав туда в начале времени и бросив этот мир. В этих новых мирах они победили демонов, подчинив их своей воле. Со временем люди украли магию богов из Книг Света и Червя. Благодаря этому появились волшебники, которые, подобно ему, научились вытаскивать демонов вниз, на землю, при помощи своей магии. Он долго и усердно медитировал, вглядываясь в тусклый свет звезд, становившийся все темнее и темнее по мере того, как солнце умирало. Чужая и странная красота звезд отражалась на чуждых и странных созданиях, которые он вызывал.

И, если демоны действительно живут на звездах, это объясняет еще одну их особенность — неукротимую ненависть к людям. И как может быть иначе? Разве их не отрывают от звездных тронов для того, чтобы выполнять требования простого человека, низшей формы жизни. Только пентаграммы и священные амулеты защищают мага от существ, которых он сам и вызвал из другого мира, а для некоторых демонов необходимо и добавочное убежище, вроде святого храма, омытого кровью невинных жертв; только так можно защититься от злобы и гнева тех, кого он призвал с небес.

Одинока и опасна жизнь того, кто вызывает демонов. Двадцать лет своей жизни Голон потратил на изучение профессии. Все эти годы он прожил уединенно в башне за городскими стенами Тире Ганда, подальше от людей. В первый же год только один из десяти из тех студентов, которые изучали демонологию, оставался в живых. Иногда он испытывал странную гордость думая о том, что из всех семи братьев, которым боги и судьба даровали талант и которые начинали вместе, только он один еще живет на этом свете.

За эти двадцать лет никто, кроме самых храбрых путешественников, не приближался к стенам башни, в которой Голон учился вызывать демонов, и не портил его пентаграмм, те же, кто все-таки осмеливался пересечь их, сгорали на траве безлюдных рощ или на торфе бездонных болот.

Он пережил все опасности этих долгих лет. Наконец каждое заклинание было понято и запомнено, как и каждая особенность каждого демона, о котором упоминалось в «Книге Ночи», той части Книги Червя, которая объясняла искусство демонолога. В этот день он навсегда вышел из башни и вернулся в Тире Ганд. Почти никто не отрицал, что он стал Мастером; однако теперь, когда у него была сила, он стал подозревать, что Старейшины храма не доверяли ему. Разве теперь он был не сильнее их? Люди приходили к нему, и меняли золото на его услуги. Многие ночи он проводил в одиноких могилах, собирая материал для своих ритуалов и выкапывая землю из могил, или выкачивая кровь из трупов. Через три года его слава гремела по всей Оссии. А потом появился Фаран и купил его услуги — но не золотом, а обещанием Черной Чаши: однажды она будет его.

А потом они пошли на Тралл вместе с легионами живых мертвецов. По дороге его вызывали трижды, и все три раза он добился успеха. Хдар, дыхание чумы, был вызван, чтобы напасть на город, стоявший у них на пути и отказавшийся подчиниться Князю: демон появился как облако ядовитых блох. Через два дня капитан гарнизона сдался: после того, как по его укреплениям прошлась чума, там остались только трупы. Следующий, Стаг, демон ветров, по его повелению вздыбил белые гребни волн на Астардианском Море выше домов и утопил флот Галстры; заодно свист ветра свел с ума многих из людей Фарана. Последним он вызвал Локса, отравителя рек, ночью перед битвой при Тралле. Тот появился в виде зеленого тумана и испражнился зелеными червями в городские цистерны с питьевой водой: в день битвы многие из солдат Иллгилла не встали со своих кроватей.

Каждый вызов Голон вспоминал с гордостью художника: сила обрушивалась на врагов, потом надежно изолировалась и возвращалась в свой собственный мир. Он никогда не терял контроль над существом, которое вызвал — вплоть до сегодняшней ночи.

Но теперь он вызвал Некрона — самого ужасного из всех тех, кого он когда-нибудь вызывал, и самого могучего из всего пантеона демонов. Голон слишком хорошо знал качества того, кого он призвал с неба. Больше тридцати лет он изучал Книгу Червя и практиковался в призывании демонов, но только один из них запечатлелся в его памяти с такой резкостью, что он не мог забыть ни одной ужасающей детали его появления.

Он на всю жизнь запомнил шок, когда, еще совсем юным новичком, только начавшим свое двадцатилетнее обучение, впервые увидел этого демона на иллюстрированных страницах «Книги Ночи»: пурпурное тело на фоне серебряно-серого тома. Он быстро перелистнул страницу, слишком испуганный, чтобы задержаться подольше на картинке демона, но очертания рогатого черепа навсегда остались на сетчатке его глаз, похожие на те световые пятна, которые остаются там после внезапного яркого света.

Он никогда не забывал о Некроне, медленно продвигаясь по ступеням вызова младших демонов. Некрон находился рядом с ним даже во время самого первого из них, происходившего в уединенном сарае, в котором Голон запер и связал какого-то бродячего торговца: после того, как пентаграмма была нарисована и порошок брошен в воздух, он сумел вызвать младшего демона по имени Катин. На самом деле это был слепой червь с белым телом, шесть футов в длину, жалкое подобие настоящего Бога.

К жертве он подполз рядом порывистых, волнообразных движений своего белого скользкого тела — потом его пасть раскрылась, невообразимо широкая, обнажив два ряда острых зубов, по которым лились струйки слюны. В конце концов он сожрал всю жертву, но крики человека раздавались долго по мере того, как он проникал все глубже и глубже в него.

Отпустив Катина, Голон вывалился из сарая. Шел дождь, и он стоял на мокром торфянике, весь в холодном поту, сердце бешено стучало в груди. Голон дал дождю вымыть лицо, а сам стоял, невидящим взором глядя в небо. И даже в этом низшем демоне он видел Некрона, точнее ту жалкую картинку, запечатленную в его сознании, бледное отражение того настоящего демона, который находился где-то далеко от этого мира.

После того, как он в первый раз вызвал Катина, Голон почувствовал в себе силу и отвращение одновременно, как тот, кто совершает мрачные дела и всегда после них испытывает от этого запрещенное, но сладкое удовольствие. Те, кто попробовал это мрачное наслаждение, не в состоянии отказаться от него. Вот почему умерли все его шесть братьев, хотя они не хуже него видели опасность.

Много-много лет спустя он почувствовал, что готов для Некрона. Он пришел в храм Тире Ганда и собрал монахов вместе. Они спустились под свод Храма Исса, держа в руках курильницы, из которых исходил пурпурный дым, резкий свет факелов с трудом освещал их маски-черепа. Трясущимися руками он в первый раз нарисовал пентаграмму и опять открыл книгу на той странице, которая врезалась ему в память много лет назад. И именно там он в первый раз дал Некрону живую плоть.

Теперь, еще раз, Некрон больше не картинка в книге: он, Голон, опять призвал его на землю. Против всех правил своего искусства и после многих лет, в течении которых он был предельно осторожен, он сделал то, что никогда не делал и не должен был сделать: вызвал демона без защитных заклинаний, нарушил основной закон своей профессии. Насколько он помнил, никто из магов прошлого и настоящего не пытался проделать такое с любым демоном, а уж вызвать таким образом самого сильного из всех демонов было верхом сумасшествия.

Альфа и омега, вся темнота других демонов находилась в Некроне. В нем были части их всех, он был суммой их всех. Какая-то часть его была в том первом, низком, неуклюжем и слепом черве. А теперь он был здесь, целиком.

Некрон — пожиратель душ. Князь Темного Лабиринта, воплощение Исса, змея, которая пожирает свой собственный хвост. Никакое защитное заклинание не могло преградить ему дорогу, никакая магия не могла спасти от укусов его тысячи зубов. Молитвы были бесполезны, от них мрачный хохот Князя Тьмы будет только громче, его аватар спокойно сожрет живую душу вызвавшего его волшебника.

Так что с тяжелой душой человека, знающего, что он обречен, Голон торопливо шагал за своим повелителем вниз по темным коридорам под тронным залом Храма Исса в Тралле; теперь он понимал, что обещания силы и, самое главное, Черной Чаши, те самые обещания, которыми Фаран соблазнил его и купил его службу, были пустотой, ничем. Как и его шесть братьев, ему предназначено судьбой быть съеденным своим собственным творением.

Голон бежал вместе с остальными, полностью запутавшись в лабиринте катакомб под Храмом Исса, в душе поражаясь тому, как Фаран ухитряется находить дорогу. Он сам уже не чувствовал собственных ног. Ему казалось, что он скользит по древним плитам вниз, что они плывут неизвестно куда, и только страх заставлял его перебирать ногами.

По бокам от Фарана шли два вампира-телохранителя, один из них все еще прижимал к груди Черную Чашу. За ними шел Калабас, личный слуга Фарана, потом сам Голон, за ним Маллиана и Двойник, а за ними группа из девяти рабов;[10] сзади коридор закрывали оставшиеся Жнецы Печали, которых тоже осталось не слишком много. Тем не менее их знаменитая дисциплина никуда не делась; когда капитан приказал последним стражникам остаться на месте, чтобы сразится с их преследователем, никто их них не сказал ни слова и выполнил приказ. Но разве у них есть хоть какая-нибудь надежда победить того, кто может превратить камень в пыль? Пока они забирались все глубже и глубже в лабиринт туннелей, все меньше и меньше Жнецов бежали за ними, чтобы присоединиться на следующем пересечении.

Совершенно невозможно было сказать насколько близко находился демон. Катакомбы не давали увидеть его, но окружавший их камень усиливал каждый его звук и каждое движение. Стены коридоров, пять тысяч лет назад высеченные в твердом граните слугами Маризиана, тряслись и раскачивались, как если бы они были сделаны из студня. Пол коридора стал похож на палубу корабля, качающегося в шторм на волнах: Голон падал вместе с ним, потом подпрыгивал чуть ли не до потолка и опять падал, а камень еще и колебался из стороны в сторону. Проходы за ними исчезали вместе с ревом рушащихся стен. Он знал, что некоторые из его спутников уже похоронены под завалами, но каким-то чудом его еще не коснулся ни один падающий камень. Хотя коридоры сзади были завалены битым камнем, Голона это не успокаивало: Некрон шел через камень, как обычный смертный идет через воздух, его тысяча зубов перемалывала камень в невидимую пыль.

Куда Фаран ведет их? Он сказал, что они идут в подземные тюрьмы, место, где Голон никогда не был. Сейчас они уже были ниже самых нижних этажей Храма Исса, ниже древних катакомб, в которых много поколений спали вампиры, пока не пришел Фаран.

Наконец Фаран остановился, и Голон решил, что они добрались до цели. Они находились в коридоре, который заканчивался тупиком. Он остановился, его грудь вздымалась, он уставился в темноту. Надежда умерла, когда он увидел, что выхода нет. Они заперты здесь, как крысы в яме. Он огляделся вокруг, пытаясь найти другой путь для бегства.

По стенам стекала вода, образуя зеленые грязные лужи, в которых отражался свет факелов. В центре коридора, под ногами, находилась дюжина стальных решеток. Хотя он никогда не был здесь, но знал об этом месте: там, ниже, были камеры тех несчастных, чья кровь считалась настолько испорченной, что даже Братья брезговали ею; люди, которые никогда не просили пощады и чьи преступления никогда не будут прощены. Вместо этого их бросили умирать от голода, жажды и сумасшествия в никогда не кончающуюся тьму подземных темниц.

Фаран решительно подошел к последнему отверстию и оставшейся рукой поднял последнюю решетку. Потом легко, как пушинку, отбросил ее в сторону. Решетка с оглушительным лязгом упала на каменный пол коридора, на миг даже заглушив шум камня, колыхавшегося сзади. Тем не менее Голон услышал громкий стон какого-то пленника, донесшийся из-под ближайшей к нему решетки. Возможно этот забытый слуга Ре решил, что наконец-то пришло спасение. Он заметил и белую, покрытую язвами руку, протянувшуюся вверх, к свету факелов. Он поспешно отошел от шарящих в воздухе пальцев и подошел к Фарану, который глядел в открытую яму.

Без решетки это была темная дыра, совершенно пустая. Неожиданно снизу подул холодный ветер, который немного охладил лысую макушку Голона. Интуитивно маг осознал, что у его ног находится бесконечность. Нет, это не яма, но путь в подземный мир!

Внезапно из тьмы боковой ниши материализовался один из семифутовых телохранителей Фарана, таща за собой огромную бухту толстой пеньковой веревки. Он привязал конец веревки к большому железному кольцу, вделанному в пол, потом, молча показав остальным отойти назад, стал сбрасывать кольцо за кольцом в тьму под собой. Веревка металась вперед и назад, извиваясь как змея, ее кольца одно за другим исчезали в темноте, все быстрее и быстрее, так что у Голона закружилась голова, глядя как они сматываются с бухты.

Одно за другим кольцо убегало вниз, и с каждым кольцом возрастал страх Голона: под ними была пропасть невероятной глубины. Он знал, что мог бы спуститься туда, используя свои последние силы. А что о заклинании левитации, которое он использовал, когда спасал Фарана в лабиринте Мазариана? Но заклинание сработает только в том случае, если волшебник видит место, в которое собирается спуститься. А у этой ямы, кажется, вообще нет дна, во всяком случае ее возможная глубина парализовала его ум. Жесты и слова ритуала испарились из памяти. Еще один страшный толчок сотряс подземелье, потом послышался ужасный гром приближающегося тяжелого тела. Крик тревоги эхом отдался по стенам коридора, когда один из оставшихся сзади сторожевых постов заметил чудовище, и немедленно замер.

Он должен начинать спускаться, и его однорукий властелин тоже.

Тем не менее Фаран совершенно невозмутимо глядел в черную дыру под собой. Когда первая веревка размоталась до конца, он щелкнул пальцами оставшейся руки. Вампир-телохранитель принес из ниши еще одну огромную бухту веревки и какую-то конструкцию из дерева и кожи. Стражник пропустил конец веревки через шкив, вделанный в каменный потолок коридора, а потом закрепил его на раме конструкции. Потом сбросил вниз всю вторую бухту. Только теперь Голон понял, что первая веревка была только направляющей; Фаран собирался спуститься вниз в кабине, тормозя при помощи первой веревки. Фаран вошел в кабину, потом жестом приказал Двойнику выйти вперед.

Какое-то время тварь стояла не двигаясь, презрительная усмешка играла на его обезображенном шрамами лице. Один из стражей резко толкнул его вперед. Фаран протянул руку за спину Двойника и грубо дернул за конец веревки, связывавшей его руки.

Краска боли появилась на лице твари.

— Иди в кабину вместе со мной, ты, собака, — проворчал Фаран. — Если бы я был уверен, что Джайал Иллгилл умрет одновременно с тобой, я бы не задумываясь сбросил тебя вниз, в пропасть.

— И со мной умерли бы все мои тайны, — возразил Двойник.

Еще один толчок сотряс туннель. Фаран кивнул стражникам-вампирам, те толкнули Двойника вперед, в кабину, и так связали его, что он стал похож на цыпленка, которого вот-вот зажарят, его руки торчали из-за спины, вывернутые под неестественным углом.

Фаран резко дернул веревку, привязанную к железному кольцу, и, уверившись, что она выдержит тяжесть двух тел, кивнул стражнику, который подтащил всю конструкцию поближе к краю. Потом он вперил свой взгляд в Голона. — Следуй за мной так быстро, как только можешь; или Исс возьмет твою душу себе и ты будешь вечно странствовать по Темному Лабиринту.

И не произнеся больше ни звука толкнул сооружение через край пропасти, прогиб веревки держали два огромных вампира-стражника. Фаран своей единственной рукой неуклюже направлял их вниз.

Маллиана легла на край дыру, глядя вниз с неприкрытым страхом. — Это сумасшествие! — крикнула она. — Вы же видите, как глубока эта яма! — Ее взгляд переходил с одного на другого из тех, кто оставался в коридоре, как если бы хотел найти того, кто отказался бы спускаться вниз и остался здесь, чтобы встретиться лицом к лицу с приближающейся опасностью. Но один из Жнецов уже достал еще одну веревку, бросил ее в глубину, и, когда она размоталась, первым схватился за нее и начал спускаться вниз. Остальные один за одним хватались за прочную веревку и следовали за ними. Голон, проглотив страх, отбросил человека, стоявшего перед ним, в сторону. Он будет жить, так он решил. Он схватился за туго натянутый, вибрирующий канат, и, перебирая руками, полез вниз, ногами отчаянно держась за дергающуюся веревку.

Никогда прежде он не изнурял себя до такой степени. Уже через несколько секунд его плечи начали гореть от напряжения, а со лба покатился пот — но страх бесконечного падения пробудил в нем силу, о которой он и не подозревал, так что он держался, хотя дрожащая веревка постоянно порывалась выскользнуть из рук, а ничем не защищенные ладони горели. Вниз и вниз, все больше и больше людей скользило над ним, выделывая дикие кульбиты; он раскачивался то влево, то вправо, как маятник. Как бы он хотел, чтобы это дикая качка остановилась. И как бы отвечая на его желание, что-то просвистело в воздухе рядом с его плечом, а потом послышался отчаянный крик: кто-то не выдержал и сорвался. На какое-то мгновение веревка перестала раскачиваться, как если бы все, кто карабкался по ней, остановились, слушая все отдалявшийся вопли падавшего человека. Они так и не услышали, как он ударился о дно. Голон спросил себя, не ударится ли тот о кабину Фарана. Но сейчас самым главным было сохранить жизнь себе; он слегка ослабил судорожную хватку на веревке и опять начал медленно спускаться.

Вниз и вниз, десять минут и еще десять, и еще, пока Голон не понял, что больше не в состоянии держаться и лучше упасть, чем терпеть ни с чем ни сравнимую боль в руках и плечах. Но именно в этот момент, о чудо, под его ногами материализовалась твердая земля. Он стоял на ней, качаясь из стороны в сторону, настолько оцепенелый, что даже не заметил мгновения, когда достиг дна. И только тогда он пришел в себя. Никогда он не ощущал под ногами что-то настолько хорошее, как этот простой каменный пол. Потом с веревки соскользнул следующий, оттолкнув его назад. Его ноги скользнули по чему-то теплому и мокрому: остатки того, кто сорвался. Он быстро отступил в сторону.

На дне ямы была смоляно-черная тьма пропасти. Голон вслепую пошарил вокруг себя пальцами, но везде была пустота. Тогда он осторожно сделал несколько шагов, шлепая по глубокой луже. В конце концов его шарящие пальцы коснулись камня на достаточно большом расстоянии от конца веревки. Еще кто-нибудь упадет, он был в этом уверен.

Прошло несколько минут, и он услышал еще один крик. На этот раз падавший ударил других, спускавшихся по веревке, так что пришло несколько криков, закончившихся рядом громких шлепков. Еще несколько минут молчания, потом он услышал настоятельный шепот в темноте и звяканье стали. Кто-то высек искру из огнива и зажег смоляной факел. Тот загорелся оранжевым пламенем, но свет едва рассеял темноту места, в котором они очутились: огромное сводчатое подземелье, его потолок терялся во тьме, из которой они спустились. Фаран стоял в конце зала, держа Двойника за воротник плаща, кабина валялась рядом с ним. Каким-то образом старшая жрица и примерно сорок стражников спустились с невидимой отсюда высоты. Что касается Голона, то его страх исчез, сменившись физической усталостью.

Капли воды монотонно капали с потолка, на свету похожие на серебряный дождь, потом с громким плеском падали на пол пещеры. Черные лужи сверкали в слабом свете факелов, и в некоторых местах были достаточно глубоки, чтобы утопить того, кто будет пересекать их. Голон решил, что они находятся далеко под уровнем болот. Быть может это место когда-то было артезианским колодцем города, решил он. Грубо высеченные туннели, периметром примерно в двадцать футов, расходились из зала во всех направлениях. На стенах пещеры он заметил гладкие участки, вырубленные в грубом камне. На них были вырезаны странные иероглифы на языках, которых он не знал.

Примерно минуту назад веревка перестала колебаться. Все, кто хотел спуститься, были уже внизу. Остальные упали, или ждали своей судьбы наверху. Фаран больше не колебался: он рявкнул короткую команду тем, кто был рядом с ним и пошел по резко спускавшемуся вниз коридору. И по-прежнему он держал Двойника, стальной хваткой. Еще двое или трое из его людей зажгли факелы, которые принесли с собой, но особо светлее от этого не стало. Переступив через остатки тех, кто упал, Голон пошел за ними.

Больше получаса они шли через паутину туннелей и подземных шахт. Единственным звуком было тяжелое дыхание людей и плеск воды, бегущей по скрытым туннелям. Возможно демон удовлетворился теми, кого он нашел в коридоре? Они все глубже и глубже уходили в подземный мир. На стенах стало больше иероглифов, но никаких других намеков на тех, кто построил это место, не было.

Потом Голон почувствовал перед собой воздух открытого пространства, совершенно не похожий на спертый воздух туннелей. Факелы по-прежнему едва проникали в темноту, но он все-таки заметил, что туннель по обе стороны от него резко исчез. Впереди он смутно увидел пустое пространство, резко спускающееся вниз. Где-то на середине видимости он сумел различить то, что казалось пятью или шестью огоньками, неподвижно висевшими в воздухе. Фаран уверенно шел вперед, спускаясь по ряду ступенек, кругами уходившими влево и вправо по обширному помещению. Когда они подошли ближе, Голон смог увидеть, что идет по кружащей по склону дороге, которая спиралью спускается вниз, к центру амфитеатра. Из темноты появились силуэты разрушенных зданий.

Огоньки, висящие в воздухе, становились все ближе, а руины все дальше, по мере того, как они опускались ниже и ниже. Голон с удивлением глядел на здания, неясно видимые в темноте: похороненный город, более древний, чем сами боги. Повсюду торчали древние проржавевшие металлические подпорки, когда-то державшие каменные здания; эти строения должны были находиться здесь в то время, когда боги еще жили в этом мире, их пустые остовы выплывали из темноты как нефы пустых храмов, а эхо шагов отряда Фарана было единственным призрачным звуком, который раздавался в мертвой тишине. Теперь он смог более отчетливо рассмотреть источник света: несколько башен, накренившиеся, как пьяные, к земле под странными углами, свет лился из громадных призм на их верхушках. Неужели древняя магия еще живет в этих глубинах? И где те, кто пережил эти тысячелетия? Его глаза шарили по темноте, но в башнях ничто не шевелилось.

Они подошли совсем близко, свет стал сильнее, из тьмы вырисовались измученные лица его спутников. Оказалось, что он идет за Высшей Жрицей. Маллиана впала в ступор, на ее красных губах застыла дикая усмешка, глаза были пусты. Только Двойник сохранил немного своего первоначального спокойствия, которое не могли нарушить даже дикие рывки, с которыми Фаран тащил его за собой. Казалось, что он не замечал древний ужас этого места.

Еще полчаса быстрой ходьбы. Раньше волшебник думал, что знает темные закоулки, которые изрыли древний камень Тралла, и только сейчас он осознал, что во время своих экспедиций в катакомбы под Храмом Исса прочесал только сотую часть того, что лежало ниже. Фаран и только Фаран знал эту преисподнюю: теперь Голон понял, чем последние семь лет занимался ночью его никогда не спавший повелитель: рыскал по самым темным местам сердца мира.

Когда они спустились еще глубже, древний, не рассуждающий страх заполз ему в спину: неужели они действительно недалеко от сердца мира, зашли так глубоко, что почти достигли сумрачного входа в Пурпурные Залы Лорда Исса, из которых ни один человек никогда не вернулся, и в которых каждую ночь сражается Ре, чтобы вернуться с рассветом?

И хотя они были так глубоко, что Голон не удивился бы, если бы сам Исс заревел из темноты, избавиться от Некрона им не удалось. Он опять услышал слабый далекой грохот. Демон все равно полз за ними. Некрон покончил с теми, кто остался наверху. Теперь они — последние живые души. Его не остановил камень, который как бумага для его могучих челюстей. Если вампир может чувствовать живую душу на расстоянии в пятьдесят ярдов, вся вселенная не отделит Некрона от запаха его жертвы. Он пройдет любое расстояние.

Остальные тоже услышали шум за собой и, похоже, догадались, что это означает. Они начали бежать, Жнецы хаотически размахивали факелами. Сейчас они были у самого дна огромной пещеры. Из темноты высвечивались детали древних руин: каменные здания, ничуть не ниже храмов Тралла; могучие стены, уходившие вверх, в темноту, стальные остовы, каждый брус толщиной с человека; здесь было столько стали, что можно было вооружить любую армию, когда-либо маршировавшую по миру. Но все эти чудеса мелькали на секунду и исчезали в темноте, потому что грохот становился все громче и громче, по мере того, как Некрон находил их след и полз по тем самым коридорам, через которые они уже прошли. И так отчетливо, как никогда раньше, Голон почувствовал, что темный разум демона ищет именно его, вызывателя, желая насладиться его душой. Разве он не знал, что именно его, а не всех остальных, в первую очередь жаждет уничтожить вызываемое создание, пожрать того, кто привел его из великолепного мира на эту жалкую землю?

Сколько еще времени они смогут бежать?

Как если бы отвечая на невысказанный вопрос, Фаран остановился, заставив остановиться и тех, кто бежал за ним. Факелы в руках стражников еле-еле освещали руины, но Голон увидел, что дальше дорога идет вверх: они достигли конца спуска, по которому шли, а потом бежали последние полчаса. И еще он почувствовал вес древних развалин, ярус за ярусом поднимавшихся вокруг него, прямо по краям пустоты, в которую они вошли. Дорога перед ними продолжалась дальше, становясь узкой каменной тропинкой, по каждую сторону от которой стояли разрушенные колонны. И в дымной свете факелов за этими колоннами угадывались контуры древних мавзолеев.

А за могилами, насколько он мог видеть, находились многоколонные фасады трехэтажных зданий, украшенные статуями, лица которых настолько пострадали от времени, что можно было рассмотреть только несколько непонятных деталей, как если бы они были сделаны из растаявшего воска. Когда Голон перевел глаза на лицо Фарана, то заметил, что взгляд его властелина путешествует высоко в темноте, как если бы ищет фронтон[11] здания в сотнях футах над ними.

— Что это за место? — спросил Голон, несмотря на растущий страх того, что следовало за ними по пятам.

Фаран толкнул Двойника в руки одного из стражей и повернулся к магу. — Когда-то боги жили под землей: весь мир пересечен каналами, которые они построили глубоко под поверхностью. Много раз я приходил сюда, когда вы все спали, пытаясь найти магию Древних Времен. — Он замолчал, и посмотрел на огромное здание перед ними, по-видимому не обращая внимания на тревожные взгляды и волнение остальных, которые опять почувствовали содрогание земли при приближении Некрона. Потом он неожиданно громко засмеялся. — Но все их книги и все их здания не более чем прах; боги или уничтожили друг друга или сбежали на звезды. — Он почувствовал, что Голон собирается сказать что-то еще и остановил его, подняв руку. — Достаточно — насколько близко демон?

Голон закрыл глаза и в то же мгновение его сознание наполнилось эманациями темной души твари, яростным шагом приближавшейся по проходам, ведущим в разрушенный город. — Он будет здесь очень скоро, мой господин, — просто сказал он.

— Тогда мы все умрем — ты будешь первым, я вторым. У нас осталась единственная надежда. Посмотри туда! — Он махнул рукой. Мигающий свет факела упал на большой желоб справа от них, по которому текла тонкая струйка воды, недовольно журча среди каменных развалин.

— В древние времена барки богов приходили сюда, проплывая по серебряной реке, которая текла через весь мир. — Его слова были прерваны могучим ревом, донесшимся с более высокого уровня: Некрон был уже на краю похороненного города. Все повернулись и уставились в том направлении. В призрачном свете факелов они увидели, что одна из световых башен начала медленно опрокидываться, мгновением позже пришел отдаленный гром упавшего здания.

Шепот отчаяния пробежал через стражников и оставшихся в живых пленников. — Тихо! — рявкнул Фаран, и в то же мгновение все замолчали. Он опять повернулся к Голону.

— У нас есть только один шанс: мы должны возродить магию древнего мира.

— Какую магию, господин?

Фаран наклонился к нему поближе, его глаза горели. — Заставь вернуться барку нашего Бога. Ты найдешь способ: ты хорошо учился и видел Темный Лабиринт в сердце нашего повелителя. Ты знаешь все тайны вызова созданий Исса. Наполни этот канал, Голон. Перенеси сюда его барку из Темного Лабиринта ночи.

— Но господин, мне не хватит способностей… — начал было Голон.

Но Фаран больно схватил его за руку. — Нет, ты, который перенес к нам Некрона, можешь перенести и это. — Глаза Князя сверкнули, и Голон почувствовал, что не в силах сопротивляться магнетическому взгляду Фарана, сверлившему его.

— Возможно, — прошептал он, подчиняясь заклинанию Фарана.

Еще один громкий треск среди руин над ними, и теперь Голон отчетливо расслышал удары тысячи ног по каменной дороге, по которой они спустились сюда: демон, собрав силу, пробивался через разрушенные здания. Миля, может быть меньше; он будет здесь через несколько минут. Демон идет именно за ним; вся его сила сосредоточена на нем, создателе, его душа — главный приз для Некрона.

Глаза Фарана глядели в него, светясь красным в свете факелов. — Соберись, человек! Перенеси сюда реку, которая ведет в никуда — вместе с серебряной баркой Исса.

Грохот падавших одного за другим зданий, передаваемый сотнями футами камня, был все ближе и ближе, каждый следующий толчок походил на небольшое землетрясение. Потом не выдержал каменный потолок в миле над ними, и начал рушиться с еще более сильным грохотом. Еще через тридцать секунд каменные глыбы, размером с дом, дождем ринулись вниз; страшные удары сотрясли землю, заставляя клацать во рту зубы людей. Воздух наполнился свистом разлетающихся осколков. Небольшая глыба, размером с метеорит, упала прямо перед ними, выбросив удушающее облако пыли, каменные осколки брызнули в воздух — один из Жнецов изогнулся и упал на землю, обезглавленный. Но каким-то чудом ни одна из этих глыб не упала прямо на них; иначе все они мгновенно были бы убиты.

На долю секунду Голон решил, все кончено. Он посмотрел вверх, туда, где должен был быть потолок пещеры, ожидая, что он обрушится им на голову, но, в следующее мгновение, пришел в себя.

В конце концов он заклинатель демонов. Он приводил на землю тех, кого боги сделали своими рабами, когда улетели на звезды. И он никогда не осмеливался призывать другие вещи, связанные с богами. Голон освободил свое сознание, потом вызвал в памяти картину всех томов, которые изучал двадцать лет. Ум Голона был похож на библиотеку: множество запертых на ключ серых полок и ниш, на которых лежало то, что он выучил, а также потайные двери, которые он сам очень редко открывал. Теперь он решил пойти по пути, которым очень редко пользовался, по улице с наполовину выученными заклинаниями. Его охватило глубокое волнение от этого путешествия; душа торопила его.

Он вошел в дверь, которую никогда раньше не осмеливался открыть. Теперь он был в запретном месте, области, где были собраны мрачные заклинания, оставшиеся от тех времен, когда боги еще ходили по земле. Голон помедлил: где-то на серых полках его памяти было заклинание, которое искал его господин, но где? Во всяком случае не на этих полках, не там, где находились знания, которыми могли обладать только боги, а не обычные смертные. Где же та дверь, которая скрывает самые последние, самые мрачные тайны? И вот он нашел место. Невидимый портал привел внутрь пестро окрашенной змеи, парившей в воздухе.

Его душу объяло спокойствие, такое спокойствие, которое он не испытывал с детства, когда был мальчиком. Он почувствовал, как древняя магия забурлила вокруг него; он видел ту самую полку и тот самый том в серебряном переплете, в котором он впервые прочел о серебряной барке Исса. Голон произнес слова управления, страж змеи исчез, и вот она, книга, повисла в темноте его сознания. Он послал свою мысль к ней, книга раскрылась, и немедленно нужные слова возникли перед ним, так же ясно, как тогда, в библиотеке Тире Ганда, когда ему удалось на несколько часов украсть ее из-под ока бдительного библиотекаря. Мрачная песня вызова наполнила его сердце.

Он умоляюще протянул руки в пустой воздух перед собой, этот жест послал возбуждение в его кровь и появилась сила, та самая сила, которую он добыл в пыли могил и занял у корней земли, которая горела в черепах мертвых и их умирающем дыхании, которая вечно жила в Черной Чаше. Голон забыл о приближающемся демоне, поднялся над своими опасениям, ушел туда, где нет страха. Он почувствовал, как его душа летит в бездонный колодец, где обитает извивающаяся и свернутая в кольцо форма жизни, пожирающая жизнь, великая змея, которая и есть Исс, змея, пожирающая собственный хвост. Он нырнул в глубину. А потом вернулся назад из этой бездны, в которую погрузилось его сознание; как ныряльщик поднимается на поверхность и тяжело дышит, вдыхая воздух всеми легкими, так и он, опустошив свое тело, наполнил его эманациями самого Бога.

Голон почувствовал под ногами легкую вибрацию, так сильно отличавшуюся от зубодробительных толчков Некрона. Далеко слева, там, где канал исчезал в темноте, на фоне абсолютной черноты он увидел белое свечение, похожее на белую шапку могучей волны, повисший перед падением. Потом белый огонек понесся вперед, наполняя сухой канал, находившийся перед ними, как ртуть наполняет колбу перегонного куба, а свет стал еще сильнее. Потом, с шуршанием волны, набегающей на плоский песчаный пляж, белая жидкость заполнила канал и превратилась в стремительный серебряный поток.

Он повернулся — лица его спутников омывало тот же самый призрачное белое сияние, каким светилась река, их одежда стала жемчужно-белой. Странным образом, хотя их губы двигались, он не слышал ни одного слова. Как только он сообразил это, оглушающий рев реки хлынул в его сознание, наполнив его белым шумом, настолько высокий звук он не слышал никогда раньше. Фаран указал налево своей единственной рукой, туда, где поток выбегал из темноты, и Голон повернулся, чтобы посмотреть.

Вдали он увидел что-то темное, единственное темное пятно на серебряной поверхности реки; пока он смотрел, темный предмет становился все больше и больше, пока не обрел объем и форму, оказавшись на одном уровне с ними. Из-за бьющего в глаза и сбивающего с толку белого свечения реки было трудно разглядеть детали. Потом он внезапно остановился, так же быстро, как и появился, и теперь, несмотря на белое сияние, Голон сумел разглядеть его — лодка в старом стиле, четыре рода[12] в длину, нос сделан в форме змеи, костяные банки для гребцов, корпус покрыт чешуйками. А на корме судна он увидел одетую в черное фигуру, лицо которой было скрыто под капюшоном, управлявшую кораблем при помощи рулевого весла, которое висело на костяной уключине. И Голон мгновенно понял, что эта фигура даже больше, чем демон, которого он вызвал.

Разве он не рылся в сердце мира, в самых мрачных корнях земли? Разве он не призвал кого-то, самого могучего из всех, кого когда-либо вызвал, даже более сильного, чем Некрон? И кто еще может тут быть, кроме перевозчика самого Исса, Ахерона, который перевозит Бога через Темный Лабиринт ночи, и который забирает мертвых последователей Исса из Серого Дворца и везет их в пропасть? Но все те, кого перевозит Ахерон, должны платить за проезд. Тем не менее, перед лицом быстрой и безжалостной смерти, Голон подошел поближе к барке, прекрасно зная, что цену придется уплатить.

### ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Праздник

Праздник еще продолжался, когда Таласса вернулась в Году, но атмосфера стала более мрачной. Многие жители деревни, увидев как она уходит в башню, интуитивно почувствовали, что что-то готовится; некоторые из них даже подслушали ее негромкий разговор с Джайалем и Аландой. Слухи переходили от одного к другому вместе с перебродившим молоком яка.

За те два часа, что ее не было, теплый ветер прекратился и воздух стал намного холоднее. Холодный туман заполнил маленькую площадь, окруженную выбеленными домами. В костры подкинули еще дерева и они ярко горели, дерзко посылая вверх искры и разбрасывая угольки. Только несколько горцев о чем-то негромко переговаривались, но и они немедленно замолчали, когда увидели, что она вышла из темноты.

Гарадас встал, почтительно приветствовал ее и проводил на место. Она увидела, что Джайал вернулся и опять сидит молча, отрешенный от всего. Осмотревшись, Таласса осознала, что все жители уставились на нее. — Почему стало так холодно? — спросила она старосту.

Гарадас тяжело уселся на циновку перед ней. — Пришло Темное Время, — мрачно сказал он. — Каждые два поколения над северными горами появляется облако. Тогда теплый ветер, из-за которого лето длится дольше, а весна приходит раньше, улетает прочь. Зима будет суровая, долгая и очень холодная; нашему народу будет тяжело.

— Так всегда происходило в нашей истории, каждые сто лет. Мой дедушка рассказывал мне о последнем таком времени: ветер, который сдувал стада с склонов гор, гром, который грохотал так, как будто небо раскололось, снег, заваливший деревню по самые крыши домов. Весна запоздала, а земля так промерзла, что невозможно было сажать семена. После чего начался голод. Выжила горстка людей. Теперь облако появилось опять, а мой народ слаб, слабее, чем раньше. Возможно, что на этот раз не выживет никто.

Когда он закончил говорить, над площадью повисло мрачное молчание. Все жители деревни уже слышали эту историю, но только теперь, после его слов, они почувствовали, как близка всеобщая гибель. Никто не усомнился в его словах, и по многим пробежал внезапный холод отчаяния. Гарадас схватил кружку и, закрыв глаза, долгими и жадными глотками начал пить из нее. В наступившей тишине все глаза повернулись к Талассе, как если бы она могла что-то ответить на слова старосты. Она медленно встала на ноги и посмотрела на лица, с надеждой глядевшие на нее. — У меня был друг, музыкант. Как и я, он был южанин, — начала она. — Он рассказывал о стране, которую зовут Лорн. Она находится где-то здесь, на севере.

Гарадас взглянул на нее поверх своей кружки. — Я слышал об этом месте: это одно из тех имен, которые передаются от одного старосты к другому, хотя никто из Годы никогда не был там, — сказал он. — Насколько я знаю, оно находится за Сломанными Вязами, за много лиг отсюда.

Таласса кивнула. — Ни один человек никогда не видел его. Я только слышала о нем в балладах, старых как мир, и вспомнила о Лорне, глядя на музыканта, похожего на моего друга.

— А что сказано о Лорне в этих песнях?

Она взглянула вдаль, вспоминая слова, которые слышала много лет назад в доме на Серебряной Дороге, вспоминая огонь камина, похожий на это, придворных, собравшихся вокруг, и Джайала рядом с собой. Она взглянула на него, чтобы понять, вспомнил ли он, тоже, но Джайал опять глядел на луну, безразличный ко всему остальному.

— В этой песне говорилось о магическом королевстве, — сказала она, — где всегда лето, где всегда звучат мелодии самых нежных лютен, вырезанных из стволов вечнозеленых деревьев, там пелось о месте, которое никогда не знало смерти.

— Прекрасная песня, — сказала Гарадас. — И что с того?

— Говорят, что в этой стране Ре оставил создание, которое зовут Бронзовый Воин. Он день и ночь трудится в Кузнице, ударяя огромным Молотом, и творит теплые ветры, которые овевают эти горы. Вы живете очень далеко на севере, и солнце здесь слабо. Тем не менее дует теплый ветер. Откуда он берется? — Она посмотрела кругом, но люди вокруг молчали, ожидая ее следующих слов. — От него. В своей Кузнице он держит огонь зажженным, даже в Темное Время мира. Там рождается теплый ветер, который дует в Годе.

— Тем не менее теперь настало время тьмы, — сказал Гарадас. — Почему он перестал поддерживать огонь?

— Время сокрушает все в нашем мире, Бронзовый Воин стар и ждет кого-то, кто сделает его опять новым.

— И кто это?

— Светоносица: он ждет Светоносицу.

Толпа загудела.

— Я должна идти в Лорн, — сказала она, вперив взгляд ему в глаза.

— Ты говорила о старых песнях, — ответил Гарадас. — Откуда ты знаешь, что Лорн вообще существует?

— Я видела его во сне. — Гарадас наморщил лоб, как если бы собирался сказать что-то еще, но она удержала его, схватив за руку. — Ты рассказывал о Маризиане: ты веришь, что он существовал, построил город на склоне горы и Святилище Светоносца над ним. Ты верил его словам, когда он обещал твоим предкам, что Светоносец придет. У Маризиана было три магических артефакта. Один из них ты можешь видеть прямо сейчас, — сказала она, указывая на Зуб Дракона, сверкнувший из ножен Джайала. — Другой ты видел семь лет назад, свет, который пересек равнину, Теневой Жезл. Но третий, Бронозовый Воин, находится в Лорне.

— Но почему ты так уверена, что он там? — упорствовал Гарадас.

Она оглядела всех собравшихся. — Маризиан уехал на юг и построил там город, который зовут Тралл. Но даже те, кто почти боги, должны уходить из нашего мира: Маризиан умер в построенном им городе и похоронен в огромной могиле. — Все дружно вздохнули от удивления. — Я была в этой могиле. Там я видела множество чудес, но самое самым чудесным было устройство, похожее на магический кристалл, которое он оставил для того, чтобы помочь Людям Света в Темные Времена мира. В нем я увидела образы всех трех артефактов, о которых говорила, так же ясно, как вижу вас, и место, где они находятся в мире. Бронзовый Воин недалеко, сразу за Сломанными Вязами, в центре леса, о котором поется в старых балладах. Леса Лорн.

— Бронзовый Воин согревает мир, но каково назначение двух других предметов? — спросил Гарадас.

Таласса опять посмотрела ему прямо в глаза. — Ты видел свет на равнине, семь лет назад.

— Он сверкал ярче любой звезды, — ответил он.

Она повернулась к Джайалу, который перестал следить за движением луны и с любопытством глядел на Талассу, по-видимому удивляясь силе ее слов. — Покажи им меч, — сказала она. Как в трансе, он встал и вынул меч из ножен. В то же мгновение площадь осветилась голубовато-белым светом. — Разве это не похоже на то, что ты видел? — спросила она.

Гарадас уставился на ослепляющий свет меча. — Очень похоже, — прошептал он.

— Смотри, как убегает темнота от света. Но свет Жезла еще сильнее. А магия Бронзового Воина сильнее их обоих.

— Быть может ты сможешь с его помощью прогнать облако и зиму? — с надеждой спросил Гарадас.

— Быть может, — сказала Таласса. — Но мы должны уходить.

Выражение надежды на лице Гарадаса пропало. — Тогда все пропало: никто не сможет пересечь Долину Призраков зимой, и никто даже не пытался перевалить Сломанные Вязы в любое время года.

— Тогда должен быть другой путь.

Какое-то время он молчал, потом заговорил опять. — Да, должен быть. Есть глубокий овраг, который идет через всю Долину Призраков. Он начинается в этих горах, в месте, которое мы зовем Логово Харкена и исчезает в Сломанных Вязах. Легенда говорит, что когда-то, в начале времени, Боги использовали его как дорогу, поэтому он прямой, как стрела, и через камень гор ведет точно на север.

— Но никто из вашего народа не путешествовал по нему?

Он покачал головой. — Много лет назад некоторые люди из Годы вошли в туннель в самом конце, в Логове Харкена. Они говорили об ужасной магии, многие были убиты. С тех никто не осмеливался войти в овраг.

— Ты сможешь провести нас туда?

Гарадас медленно встал. — Солнце светит все слабее, каждая следующая зима длится дольше предыдущей. Дух Маризиана послал вас сюда, чтобы остановить тьму прежде, чем она уничтожит мир. Если ваша единственная надежда Лорн, наша — тоже. Я пойду с вами, завтра, прежде чем пойдет снег и станет слишком поздно.

Таласса на мгновение закрыла глаза, потом решилась. — Гарадас, ты храбрый человек, — сказала она, — но есть еще кое-что, что ты должен узнать. Наши враги с юга преследуют нас.

— Мы встанем лицом к лицу и с ними, если понадобится, — сказал Гарадас. Потом он повернулся к людям Годы. — Завтра я ухожу вместе с избранными людьми. — Он указал на группу воинов, стоявшую около возвышения. — Готовьтесь. — Последовал слабый горестный вздох со стороны некоторых женщин, услышавших его слова, но Гарадас не обратил на них внимания. — Завтра с рассветом, — продолжил он. — У нас мало времени: я чувствую снег, он идет.

— Тогда до завтра, — сказала Таласса, вставая. Она пожелала доброй ночи Джайалу и Аланде, потом, взяв Имуни за руку, пошла обратно к дому старосты.

Несмотря на обещание помощи от Гарадаса, ее мучили дурные предчувствия. Она чувствовала себя слишком слабой, рана на шее пульсировала, и еще она волновалась, как завтра отреагирует на солнечный свет. А завтра было совсем недалеко — полночь уже давно прошла. У нее есть еще месяц, прежде чем опять будет полнолуние. До этого она не станет настоящим вампиром, Живым Мертвецом. На первый взгляд горы были недалеко. А Лорн не может быть очень далеко за ними. Там, если можно верить ее сну, находился не только Бронзовый Воин, но и Серебряная Чаша.

Когда она наконец добралась до своей кровати и улеглась на нее, в ее сознании все еще крутились тысячи борющихся между собой мыслей. Но как только ее голова коснулась подушки, сон удивил ее: более глубокий сон, чем тот, которым она спала прошлой ночью, или много прошлых лет. И никаких снов про древних богов. Вообще никаких снов.

### ДЕСЯТАЯ ГЛАВА. Провинция

С северной стороны горной гряды, известной как Сломанные Вязы, лежит еще одна большая равнина, а за ней находится великий Лес Лорн. На его краю стоит сторожевая башня, зеркальное отображение той, которая стоит на утесе Года в пятидесяти милях на юг. Эта изрядно пострадавшее от времени и погоды черное базальтовое сооружение, поросшее сверху лишайником и выбеленное дождями. В этот день, когда солнце всходило, можно было увидеть две уродливые фигуры, стоящие за бойницами на крыше башни и глядящие в южное небо.

Всю ночь падал снег, и воздух был обжигающе холодным. Несмотря на то, что зима уже началась, в лесу за их спинами только-только появились первые признаки осени. Листья на деревьях стали золотыми и оранжевыми, но и не думали опадать.

Два создания, которые жили в башне, когда-то были людьми. Их выслали из Лорна за преступление, совершенное много-много лет назад. Звали их Крик и Стикел. Когда-то, как и все жители Лорна, они было бессмертными, но в наказание за преступление их выслали в Мир Смертных, в место, которое называлось Провинцией.

Раньше они ничего не знали о Провинции. И ничего не знали о времени. В Лорне всегда светила полная луна, всегда была полночь, всегда было тихо. Тени не двигались, облака не пересекали небо; такой порядок установил Бог, так будет всегда.

Но когда они переплыли Лунное Озеро и очутились в Провинции, луна смертных впервые засияла и для них. Пока они стояли, глядя на нее, а зачарованная вода озера капала с них, проклятие смертности, быстрое, как змеиный яд, влилось в их кровь. Немедленно их кожа сморщилась, ноги выгнулись, спины согнулись. Они посмотрели на свои старые руки, держа их перед собой так, как если бы они принадлежали кому-то другому, а им их пересадили. Потом они увидели лица друг друга и закричали от ужаса. Проклятие было настолько сильным, что они узнали друг друга только по голосу. Вокруг себя они видели лес и чувствовали неприятную вонь круговорота жизни: рождение и угасание, горький аромат соков молодых деревьев и приторный запах гниющих листьев. Они уселись на краю озера, печально глядя на сверкающую по светом луны поверхность, зная, что их повелитель, Наблюдатель, наложил на них заклятие, и что они никогда не смогут вернуться, пока не увидят на южном небе комету. Эта комета скажет им, что пришел Светоносец.

Новый мир для Кирка и Стикела, каждое изменение света и тени говорило им о прошедшем мгновении, о загадочном, непостижимом времени. На небе луна поднималась и опускалась: хотя ей полагалось всегда находиться в зените. Они смотрели на мир, как на лицо гигантских часов: ночь уплывала за горизонт, пурпурный шар солнца медленно поднимался на небо, а вечером так же медленно опускался. Все двигалось: облака пролетали по небу, торопя часы; тени отслеживали путь солнца, укорачиваясь или удлиняясь по мере того, как проходил день; из леса слышались шорохи охотящихся животных, которые сменялись полной тишиной.

С тяжелым сердцем они прошли через лес туда, где, как Наблюдатель сказал им, они должны были найти башню, и с тех пор уже много лет жили в ней. В юности им пообещали, что они будут жить вечно; постепенно они забыли об этом и даже о том, как попали сюда. Помнили они только одно: надо ждать Светоносца и комету. Им сказали, что она появится: но никто в Лорне не сказал когда, к тому же «когда» не было таким понятием, которое они могли понять, пока их не сослали. Каждый час, который они проводили, глядя в небо, длился для них бесконечно, а ведь раньше они знали только бесконечность.

Прошло много лет, теперь они стали очень старыми и слабыми, каждый день им было все труднее и труднее подниматься на башню, чтобы вновь следить за небом. Этой ночью Стикел встал в темноте, готовясь сменить Крика на ночном дежурстве. Как обычно он приготовил себе скромный завтрак из крупы и бобов, потом поднялся на крышу башни, подошел к парапету и встал рядом со своим старым другом.

Стикел посмотрел на юг, в небо, именно туда, куда приказал им смотреть Наблюдатель. Спускавшаяся луна освещала мир, лежавший перед ним. В ее свете они видели равнину, простершуюся перед Сломанными Вязами. Эти горы были домом Полунощной Чуди, древнего врага народа Лорна. Угловатые и изогнутые пики вонзались в облако, впервые появившееся год назад. Само облако выглядело как серый газ, выброшенный вулканом. Время от времени сверкали молнии, вырывая из темноты изрезанные края острых кряжей и наполняя само облако злым алым цветом. Облако оставалось там уже целый год, становясь все толще и толще, и постепенно вбирая в себя древние руины, находившие рядом с вершинами гор. Уже почти рассвело, тем не менее восточное небо было черным, без малейшей примеси серого.

И тут они оба увидели комету, дугой изогнувшуюся в небе. Как если бы звезда прорвала толстое облако над Сломанными Вязами, блестящая звезда, которая светила все ярче и ярче, поднимаясь в небо, ее яркость особенно выделялась на фоне уже слегка серого утреннего неба — потом комета начала падать вниз по горящей дуге, за ней через темноту несся белый хвост пара. Она падала, быстрей, чем самый быстрый ястреб, бросающийся на свою добычу. Потом, с сотрясением воздуха и ослепляющей вспышкой света, она взорвалась, залив белым пламенем весь южный горизонт. Это был знак. Светоносица пришла в Провинцию; их наблюдение окончено. Они могут вернуться в Лорн.

Но не пришла ли она слишком поздно? Полнолуние было предыдущей ночью. Теперь ворота в Лунном Пруде откроются только через месяц. Более того: теперь, когда они свободны, кажется трудным бросить свой дом; привычка лишила их жизненной энергии. И еще они боялись: боялись того, что сделают их соотечественники, когда увидят их старые лица. Решено, они останутся в башне еще месяц, пока луна снова не станет полной и ворота в Лорн не откроются.

На второй день после кометы пришедшее утро осветило равнину перед ними, покрытую свежевыпавшим снегом. С юга подул сильный холодный ветер, который начал сражаться с темным ветерком за их спинами. Каждый новый порыв ветра отрывал от облака, повисшего над горами, очередной клок тумана, который, как завывающий призрак, несся к их наблюдательному пункту, протягивая над равниной серые туманные руки. За последний год они часто видели туман, но сегодня он выглядел более материальным и более угрожающим, как если бы внутри каждого клочка тумана скорчилась какая-то змеевидная фигура. Ни одному из стариков это не понравилось: за многие годы, проведенные в башне, такого не было никогда. Они спрашивали себя, что бы это означало, и что происходит в Лорне, так как все, происходящее в Провинции, эхом отдавалось там.

И вообще, у них сложилось ощущение, что все Черное Облако, неподвижно висевшее над горами, сдвинулось с места и покатилось к ним, как серая лавина.

Они молча посмотрели друг на друга: слова им не требовались. Так же молча они спустились по каменным ступеням и, не глядя по сторонам и не взяв ничего из еды или вещей, отомкнули дверь башни и бросились к безопасному краю леса. Но они были два немощных старика, и полностью запыхались, пока не оказались там. Они остановились, тяжело дыша, и увидели, что чудовищная волна тумана надвигается на них, останавливается, потом опять движется вперед, неумолимо катясь к лесу. Она была высотой в три сотни футов, а то и больше.

Крик и Стикел не стали ждать и смотреть, но повернулись и опять побежали. Крик упал первым, его старый друг остановился, пытаясь помочь ему, но Крик только зло махнул рукой. Стикел только взглянул на него, а потом похромал по старой дороге к Лунному озеру, зная, что его друг приготовился к смерти.

Каким-то образом он сумел прошагать много часов. Но чем ближе он был к озеру, тем гуще был туман за его спиной. Он добрался до края озера и побрел вброд по воде, хотя знал, что это бесполезно: солнце уже взошло, а луна давно ушла с неба. Первые завитки тумана дотянулись до него и схватили за горло. Стикел почувствовал, как ледяные пальцы разрывают его душу; мир начал кружиться. Он упал лицом в воду. Туман, как отступающий отлив, вернулся обратно, за деревья. Тело Стикела поплыло по поверхности, поток нежно понес его к центру озера.

Так что никто в Лорне не узнал, что их надежда, Светоносица, пришла.

### ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА. Вниз по Долине Призраков

Второе утро в Годе. При первых бледных лучах рассвета Таласса попыталась разомкнуть глаза. Немедленно пришла боль, как если ей в глаз бросили песок. Она опять крепко сжала веки, но на зрачках осталось сводящее с ума сияние солнца, такое яркое, как будто она целый смотрела на него не отрываясь. Ее сердце забилось, а мысли заметались в голове. Неужели ее глаза стали настолько чувствительны, что она больше никогда не сможет опять взглянуть на солнце? Она осторожно приоткрыла их, немного. На этот раз боль была намного меньше. Она потянулась за своей одеждой и, сузив глаза, начала одеваться.

Снаружи, на площади, большую часть ночи шли приготовления к отъезду, и проспав крепким сном час или два, остальное время она пролежала на своей койке, не в состоянии уснуть. Только ближе к рассвету шум прекратился. Теперь, напротив, стояла мертвая тишина: страх витал над горной деревней, только изредка лаяли собаки или приглушенно плакали младенцы. Теперь же она услышала голос пастушьих рожков и звяканье колокольчиков, висящих на шее у яков.

Был и еще один приглушенный, тихий звук, который она никак не могла узнать. И только сейчас она поняла: снег, ночью пошел снег.

Она осторожно приоткрыла ставни своей комнаты. Снаружи был белый мир. Большие белые снежинки кружились над деревней; крыши домов были покрыты толстым девственным покрывалом; слой снега по меньшей мере в фут глубиной лежал на площади; горы стали невидимы из-за темно-серого облака, неторопливо катящегося на север и похожего на изнанку серого моря, нависшего над домами деревни. Издалека доносился ровный рев реки, приглушенный белый одеялом, наброшенным на горы. Она быстро отпрянула назад, спасаясь от бледного света восхода. На память пришли слова Гарадаса, сказанные прошлой ночью: «Спуститься с гор будет нетрудно, но если придет зима, мы не сможем вернуться в Году вплоть до весны».

Она содрогнулась. Было абсолютным сумасшествием уходить из деревни в такую погоду, но выбора не было. Она должна как можно скорее добраться до Серебряной Чаши, во всяком случае не позже, чем через месяц. Даже сейчас жажда грызла ее, но ей хотелось не воды, а чего-нибудь другого, более темного и сытного. Вены горели огнем, от которого сердце билось как сумасшедшее.

Площадь уже наполнилась людьми: собралась вся деревня, даже старые и больные. Пока она стояла у окна, из тумана, как призрак, появилась Аланда и пошла на другую сторону площади. Судя по шуму хлопающих сундуков, где-то в доме тоже шли приготовления.

Она быстро вымылась и оделась, надев теплую нижнюю рубашку под меховой плащ, и высокие сапоги, которые примерила прошлой ночью. Она спросила себя, не будут ли они жать ноги, так как казались слишком маленькими. Потом улыбнулась, несмотря на свои мрачные мысли: мелкое неудобство, вроде этого, самая маленькая из ее проблем. Все было готово, она вышла в коридор. Там стояла Имуни, на ней был шерстяной плащ с капюшоном, в руках она держала сучковатую палку, а на лице было очень серьезное выражение. — Дитя, почему ты так оделась? — спросила Таласса.

— Я идут с тобой, — ответила Имуни, решительно нахмурив лоб.

Таласса опустилась на колени перед ней. — Я уже говорила тебе вчера, — ласково сказала она. — Мы скоро вернемся. Кроме того за нами присмотрит твой отец.

В этот момент из боковой двери дальше по коридору вышел сам Гарадас. На нем были шерстяные лосины с кожаными застежками крест-накрест и плащ с капюшоном, почти такой же большой, как и на Талассе. В одной руке он держал лук и колчан со стрелами, в другой — дорожную сумку.

Он тоже увидел одежду Имуни. — Имуни, я же говорил тебе, что ты должна остаться с матерью. Мы вернемся обратно весной, — жестко сказал он.

Лицо Имуни обиженно искривилось. — Все, вы, взрослые, одинаковы — всегда говорите и делаете одно и то же.

— И очень хорошо, что мы так делаем; иначе кто знает, какие бы глупости ты наделала, — сказал Гарадас, невольно улыбнувшись.

— Но Папа, ты же не будешь здесь к Празднику Света.

Он потрепал ее по голове. — Не забывай, с кем мы идем. Светоносица — ее мы благодарим в этот день. Разве мы не будем в безопасности вместе с ней? Разве у нас не будет собственный праздник, где бы мы не были?

Имуни посмотрела вниз с обиженным выражением на лице, ее губы были предательски надуты.

— Ну, ты же дочь старосты, — жестко сказал Гарадас. — Я не хочу, чтобы ты опозорила меня перед семьями других мужчин деревни. — При этих словах Имуни тяжело кивнула, и, судя по серьезному, почти взрослому выражению лица, взяла себя в руки. Отец обнял ее одной рукой за плечи, они вместе подошли к главной двери дома и распахнули ее.

Перед ними была покрытая снегом площадь, на которой собралась вся деревня. Все они ждали, выжидающе глядя на лестницу, ведущую в дом. Выдыхаемый ими воздух немедленно превращался в туман, облаком висевший в холодном воздухе. У подножия лестницы стояли носилки с больными и увечными жителями деревни. Все замолчали, когда появилась Таласса в сопровождении старосты и Имуни.

В стороне от толпы Таласса увидела дюжину мужчин, которых Гарадас отобрал для похода. Все они были одеты точно так же как староста, но вдобавок каждый из них нес на себе толстую бухту пенькового каната. На их поясах висели крюки для карабканья по скалам. Половина из них сгибалась под тяжестью рюкзаков размером с них самих. Все были вооружены, самым разнообразным оружием. Луки и стрелы, копья с широким наконечником для охоты на кабана, ножи с обтянутой кожей рукояткой. Рядом с ними стояли Аланда и Джайал, одетые в шерстяные плащи, такие же широкие, как и ее.

Гарадас повернулся к ней. — Не могла ли ты благословить этих людей? — сказал он, кивая на инвалидов, лежавших на носилках перед толпой. Она начала было протестовать, но тут уловила умоляющие, полные надежды взгляды больных. Они глядели на нее так, как если бы на самом деле ожидали, что она коснется и вылечит их в то же самое мгновение. Таласса посмотрела на Аланду, и старая дама едва заметно кивнула ей. Вид старой подруги придал ей храбрость, и она шагнула вперед, в свет. На какой-то миг сияние дня ослепило ее, и опять по ней пробежал холодный страх. Но за плотными снежными облаками солнце было невидимо: свет можно было вытерпеть.

Она повернулась на восток, где солнце пыталось пробиться через крутящиеся штормовые облака, подняла к нему руки и громко произнесла слова из Книги Света, которыми приветствовала солнце каждый день своей жизни. Сказав их, она, несмотря на всю опасность ситуации, в первый раз почувствовала, как кровь отзывается на ее призыв, как из самой глубины организма к ней приходит сила, родственная той, которой владеют жрецы, посвятившие себя службе Солнцу.

Потом она спустилась по ступенькам лестницы и посмотрела на того, кто лежал на первых носилках. Это оказался ребенок с землистой кожей, дрожащий от холода, несмотря на тяжелый ворох одеял, лежавших на нем. Его лицо имело отчетливый желтый оттенок. — Что с ним случилось? — спросила она у Гарадаса.

— У него ревматическая лихорадка. Каждый год мы теряем из-за нее около десяти наших детей. Нет ничего хуже, когда умирают дети: каждый год нас становится все меньше и меньше. Разве может быть надежда, если мы теряем самых маленьких?

Таласса вытянула руки и остановила их надо лбом мальчика. Она почувствовала, как тепло выходит из него, а потом, еще более интересно, ей показалось, что она видит, как его жизненная сила, похожая на струйку дыма, вытекает в холодный воздух. Она держала свои руки над лбом мальчика около минуты, почти в полной тишине, слыша только свист ветра и ожидающее дыхание толпы, потом резко положила ладони на лоб, перекрывая выход тепла, и чувствуя источник жизненной силы самого ребенка. — Уберите циновки, — прошептала она, закрыв глаза, не зная, откуда к ней пришло вдохновение, но интуитивно понимая, что делает все правильно.

— Но ведь холодно…, — начал было Гарадас, но смешался и замолчал, увидев выражение ее лица. Он спустился по лестнице, и медленно отложил в сторону ворох циновок, оставив дрожащее, изнуренное тело мальчика ничем не прикрытым. Таласса медленно приподняла руками его голову, почувствовала ее тепло, потом опять опустила на носилки. Потом спустилась немного пониже и положила руки ему на грудь, перекрывая поток, направляя тепло обратно в сердце. — Будь как топка Ре, — молча попросила она сердце ребенка, — и как меха на его Кузнице, — сказала она легким. Потом она передвинула руки на его вздутый живот, белый и холодный, и впустила в него дающее жизнь тепло, светящееся как белое Яйцо, которое вечно горит в сердце Мира. Потом ее ладони перешли на бледные ноги, холодные как мрамор, и она попросила их стать такими, как сверкающие сандалии Сорона, помощника Ре. Когда она закончила последние слова молитвы, мальчик пошевелился.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и мальчик улыбнулся, несмотря на мороз.

— Я где-то был…там очень темно…, — прошептал он. Толпа вздохнула.

— Это первые слова, которые он произнес за много дней, — возбужденно воскликнул Гарадас.

— Теперь, — сказала Таласса, с улыбкой глядя вниз, на мальчика, — ложись на бочок, как если бы ты собираешься уснуть. — Ребенок сделал так, как она сказала, повернулся на бок и свернулся клубочком. Таласа положила одну руку ему на голову, а другую на ноги. — Пусть круг замкнется, пусть день следует за ночью, — пропела она, и почувствовала, как энергия раскаленной лавой течет по бесконечному кругу через тело ребенка и через ее, как если бы они были объединены одним огненным кругом.

Наконец Таласса подняла руки; ребенок спал крепким, здоровым сном, его руки и ноги стали нормального цвета, дышал он ровно и спокойно. — Закройте его, — сказала она. Какая-то женщина, мать ребенка, решила Таласса, резко вышла из толпы, и с молчаливой благодарностью в глазах накрыла обнаженное тельце одеялом.

Таласса встала, и по толпе немедленно побежали восхищенный шепоток. Но она уже перешла к старухе, лежавшей на других носилках, чьи ноги были в деревянных лубках.

Так прошло полчаса, пока она переходила от одних носилок к другим, и все это время толпа с восхищением глядела на нее, а мужчины, ожидавшие ее и Гарадаса, сидели на своих рюкзаках. И каждый раз, когда она клала руки на лоб очередного больного, а потом через несколько минут переходила к следующему, состояние человека видимо улучшалось. Она двигалась как в трансе, не замечая как и что она делает, но точно зная, что все делает правильно. В конце концов она осознала, что достигла конца линии носилок. Солнце уже было достаточно высоко. Как только она заметило это, состояние транса, в котором она клала руки на людей, немедленно исчезло, как бы сгорело во вспышке света, и она почувствовала внезапное нетерпение, ей хотелось немедленно идти. Люди на площади разделились, она увидела, как Аланда и Джайал идут к ней, сопровождаемые мужчинами, выбранными Гарадасом для похода.

— Ты готова? — сжатыми губами спросил Джайал.

Уже несколько минут назад уголком глаза она заметила, что он нетерпеливо ходит взад и вперед по площади. Казалось, что в нем бурлит подавляемая энергия. И еще он постоянно оглядывался на юг, как если бы каждую минуту ожидал увидеть Фарана с Двойником, летящих как Фурии, Богини Судьбы, над склонами гор.

Таласса встала на ноги. — Да, — ответила она. — Я готова. У нас впереди долгое путешествие.

Гарадас отдал своим людям короткий приказ; те в последний раз обнялись со своими женами, а потом быстро зашагали по улице по направлению к башне и канатной дороге. Сам Гарадас повернулся, поцеловал жену, потом, встав на колени, поцеловал Имуни.

Таласса тоже встала на колени и взглянула в глаза девочки. — Мы вернемся весной, обещаю, — сказала она, потом встала и опустила в руку девочки жемчужную цепочку, которую носила той ночью в Тралле, единственное ювелирное украшение, оставшееся у нее. У девочки перехватило дыхание, когда она увидела, как в слабом свете солнца сверкают и переливаются драгоценные камни.

Какое-то мгновение они стояли на занесенной снегом площади, трое южан, Гарадас и его семья. В глазах Гарадаса мелькнул какой-то свет, когда он обвел взглядом заснеженную площадь, печальный огонек, как если бы он не ожидал, что вернется обратно. Потом он повернулся и, без единого слова, пошел по дороге за своими людьми.

Жители деревни со склоненными головами выстроились по обе стороны дороги, но их глаза внимательно смотрели на то, как уходит Светоносица. Таласса спросила себя, о чем они могли бы думать. Древние стражи этого места, стоявшие на своих местах еще два дня назад, теперь внезапно уходят, отправляясь в путешествие, которое, как все понимают, будет исключительно опасным; безусловно те, кто остается, боятся, что они лишатся предводителя, жены станут вдовами, а дети — сиротами.

Они быстро догнали группу мужчин. Один из них передал Джайалу лук и рюкзак. Остальные казались вполне довольными тем, что несут запасы для Аланды и Талассы, так что все, что должны были сделать обе женщины — закутаться хорошенько в плащи.

Они прошли мимо последних горцев, стоявших вдоль дороги. Как хорошее предзнаменование для будущего путешествия, облака внезапно поднялись к самым высоким вершинам, и дорогу омыл свет солнца. Ей показалось, как если бы она из темной комнаты вышла на полуденное солнце. Зрение Талассы постепенно приспособилось к солнцу, хотя от яркого света у ней жгло сетчатку глаз. «Отлично», подумала она, «я все еще могу выносить дневной свет».

В конце улицы стояла белая ступа, отмечавшая край деревни. Здесь вымощенная камнями улица внезапно обрывалась, превращаясь в множество тропинок, ведущих в поля. Они пошли тем самым путем, которым шли Имуни и Таласса прошлой ночью, через рощу ореховых деревьев и поля, отделенные друг от друга низкими каменными стенками. В неярком утреннем свете некоторые из деревенских яков глазели на них, тупо пережевывая жвачку. Когда они подошли к концу долины и взглянули вниз, ей показалось, что детали равнины под ними нарисованы тенями гор, отчеканенными солнцем. Дорога Маризина спускалась с гор справа от них и угольно-черным рубцом проходила через покрытую снегом обширную прерию. Прямо перед собой они увидели серую башню, высоко поднимавшуюся над плато. Слева в своем каменистом русле яростно ревела река, покрытая белой пеной там, где она достигала края утеса и рушилась в пропасть. Издалека можно было услышать низкий грохот, с которым водопад обрушивался вниз, на равнину.

Когда они подошли к башне, тяжелые облака опустились и опять начал падать снег. Все зашагали быстрее, торопясь добраться до нее. К тому времени, когда они добрались до серых стен башни, все уже изрядно замерзли. Полуразвалившаяся дверь в основании башни была полуоткрыта, и Талассу внезапно охватил страх, что жрец уже ушел. Она громко крикнула внутрь, зовя его, но ничего не услышала в ответ.

Зато в крутящемся снеге появился сам Уртред, но не изнутри, а из-за угла башни. В его руке был посох собирателя пиявок, на плечах дорожный мешок. Увидев его, мужчины затаили дыхание и их руки потянулись к оружию. Таласса жестом остановила их.

Потом она повернулась к Гарадасу. — Помни, жрец — мой друг, — сказала она. — Не суди его по маске.

— Трудно бороться с суеверием, — мрачно ответил староста.

— Тем не менее скажи своим людям, чтобы они относились к нему, как одному из нас. Он нужен мне, нужен тебе. Больше, чем ты можешь себе вообразить, — твердо сказала она.

Гарадас кивнул, жестом приказав всем убрать их оружие. Таласса повернулась к Уртреду, ее глаза сузились от яркого света, хотя небо было серым и мрачным. — Ты готов? — спросила она.

— Да, хотя я сомневался, придешь ли ты, — ответил он, глядя на нее сквозь снежную бурю.

— Если снегопад продлится достаточно долго, будет трудно находить дорогу, — сказал Гарадас.

Уртред шагнул к нему и протянул вперед посох собирателя пиявок. — Вот это поведет нас, неважно, насколько сильным будет снегопад. — Староста недоверчиво взглянул на посох.

— Он вырезан из дерева, выросшего в Лорне, — продолжал Уртред. — Все такие вещи связаны с местом рождения. Его магия приведет нас в лес. — Он повернулся к Аланде, которая стояла в стороне, ее старое лицо сморщилось от холода, несмотря на меховой плащ. — Ты говорила мне, что твои предки пришли из этой земли.

Она кивнула. — Если книга Королевы Ведьм не врет, от границы самого Лорна.

— Тогда возьми посох, — твердо сказал Уртред. — У тебя в крови магия природы и ее циклов: ты почувствуешь жизненную силу, текущую через посох по направлению к родному дереву, и, — добавил он, наклоняясь к ней так близко, что никто не мог услышать его слова, — он даст тебе силу.

Аланда взяла посох, ее синие глаза посмотрели в прорези его маски, и Уртред увидел, что она поняла его. Путешествие будет очень тяжелым, а она самая слабая из всех. — Благодарю тебя, — сказала она.

— Пошли, нам надо спуститься вниз прежде, чем снег сделает это невозможным, — нетерпеливо сказал Гарадас.

Он повел их к краю утеса и плато, туда, где находилось начало деревянной лестницы, благодаря которой можно было спуститься вниз по склону горы. С левой стороны от них был берег реки, петлявшей между камней по глубокому и темному руслу. Ледяные сосульки свисали с камней там, где темная вода реки Года, сжатая узким горлышком, грохотала, резко ускоряясь перед тем, как броситься в пропасть с края обрыва. Воды было столько, что, падая вниз, вся эта масса казалась почти твердой и неподвижной, а двигались только синие и серые пятна, то появляясь, то быстро исчезая. Они посмотрели туда, далеко вниз, где поток исчезал из виду. Слабый туман испаряющейся воды кружился над рекой, выходя из невидимой глубины горлышка, и камни, прилепившиеся к ее берегам, были черными от постоянной сырости.

Толстый слой снега покрывал деревянные ступеньки лестницы. Лестница заканчивалась на каменных подпорках, находившихся в сотне футов ниже и едва видимых через легкую дымку пара.

Гарадас шел первым; даже по ступенькам идти было трудно, ноги скользили по скользкому дереву, снег доходил до лодыжек, скрывая под собой опасные места. Они медленно спускались, пока не добрались до каменных подпорок. Деревянная платформа, на которой был установлен блок с веревкой, нависала над краем утеса, чем-то похожая на эшафот на фоне серых облаков. Внизу можно было увидеть только одинокую остроконечную скалу, как шпиль торчащую из тумана.

Гарадас несколько раз ударил по веревке, свисавшей с блока, освободив ее от снега, потом дернул ее, чтобы посмотреть, насколько она надежна. Потом повернулся к южанам. — Еще не поздно вернуться, — крикнул он, стараясь перекричать шум водопада. — Но если мы начнем спускаться, обратной дороги не будет.

Уртред проверил веревку, которую держал староста.

— Сколько веревки ты взял? — спросил он.

— Достаточно, тем более, что большая часть этой вполне надежна. А сгнившие части мы заменим той, которую принесли с собой… — Тут он внезапно замолчал, но Уртред отлично понял то, что подразумевалось: если веревка кончится прежде, чем они доберутся до равнины, они окажутся в очень тяжелом положении, не в состоянии спускаться.

Один из мужчин достал откуда-то маленький деревянный стул. Он начал прикреплять его к деревянному барабану, установленному на платформе. — Женщин мы спустим на стуле, остальные спустятся сами, — сказал Гарадас, объясняя хитроумное изобретение горцев.

Потом Гарадас кивнул одному из мужчин, который вышел вперед. Он сбросил с себя рюкзак, крепко ухватился за веревку и повернулся спиной к пропасти, упершись ногой в край утеса. Потом он немного присел и прыгнул за край обрыва, перебирая руками по веревке, и исчез в крутящемся облаке снега. Где-то через минуту веревка резко дернулась.

— Он на дне, — объявил Гарадас. — Теперь мы пошлем вниз мешки и инструменты.

Пока все это происходило, кое-кто из мужчин работал над стулом, обвязывая его кожаными ремнями и пропуская веревку через отверстия в сбруе. Потом веревку привязали к шкиву на самом краю платформы. Когда все было готово, мужчины помогли Аланде сесть на стул. Все четырнадцать человек на платформе взялись за конец веревки и стул с Аландой начал медленно спускаться вниз. Через несколько секунд веревка сильно дернулась, и мужчины начали тянуть обратно, устройство, дико раскачиваясь, появилось над пропастью, пустое.

Таласса недоверчиво посмотрела на него. Да, хорошо, что Аланда воспользовалась им: в конце концов она уже старуха. Но она сама была молода: неужели у нее не хватит сил спуститься самой? Но тут же почувствовала, что свет солнца выкачал из нее силы. Так что она мгновенно согласилась с планом старосты. Таласса потуже натянула на себя плащ и села на стул, закрепив на себе упряжь кожаными застежками. Потом кивнула мужчинам, и они начали опускать ее. Она спускалась в белую пустоту, черно-белый утес торчал из тумана за ее спиной.

Наверху все остальные ждали своей очереди спускаться. Уртред стоял рядом с Джайалем. Юный рыцарь от нетерпения подпрыгивал на месте, возбуждение, которое овладело им еще в деревне, только усилилось. Внезапно он повернулся и посмотрел вверх, на верхушку деревянной лестницы, как если бы почувствовал там какое-то движение. На долю секунды Уртреду, проследившему направление его взгляда, показалось, что и он, несмотря на крутящийся туман, тоже заметил что-то, стоявшее там, высоко над ними. Но в этот момент снег пошел гуще, и когда опять прояснело, там уже никого не было.

— Ты тоже видел это? — спросил он.

— Фигура, — мрачно объявил Джайал.

Но тут к ним подошел Гарадас: их очередь спускаться. — Кто-то еще должен придти сюда из деревни? — спросил Уртред, перекрикивая свист ветра.

Староста покачал головой. — Все сидят дома, из-за снега. А что?

— Мы думаем, что видели какую-то фигуру на верхушке лестницы.

Староста прищурился и внимательно осмотрел лестницу. — Там никого нет, — сказал он. — Вперед, мы должны торопиться, — бросил он, уже спускаясь по веревке.

Джайал не стал проверять, правду сказал староста или нет, но пошел туда, где его ждала веревка. Он ухватился за нее, дожидаясь рывка Гардаса, который не замедлил последовать. Последний раз взглянув на лестницу, Джайал, как и первый из горцев, повернулся спиной к пропасти и полез вниз. Но Уртред, который внимательно глядел на него, успел увидеть дикий взгляд на его лице прежде, чем юный рыцарь скрылся за краем обрыва. Что же он увидел через туман? Двойника? Фарана? Да, пожалуй проблемы начались раньше, чем начался поход.

Еще один рывок веревки просигналил, что Джайал на дне, теперь его очередь. Он посмотрел на веревку, осознав, что металлические когти перчатки перережут ее. Надо использовать другой метод для спуска. Он подошел к краю обрыва, оттолкнул веревку в сторону, вцепился когтями в камень и начал быстро спускаться вниз. Пожалуй он спустился быстрее, чем остальные: перчатки давали ему силу двух или трех людей. Однажды они уже спасли его от смерти, когда он качался на голове горгульи над крепостным рвом Храма Ре. По сравнению с тем мгновением сейчас было легко.

Он спустился вниз, где все остальные ждали его на узком карнизе. Они стояли, сдерживая дыхание и глядя на белый мир внизу. Потом, к их ужасу, свисающая сверху веревка дернулась и начала колебаться. Кто-то еще спускался вниз. Все посмотрели друг на друга, лицо Джайала было белее снега. — Я говорил вам, — прошипел он. — Они прямо за нами.

### ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Барьер Айкена

Они ждали, пока веревка не дернулась опять, все были напряжены, оружие наготове. Но, после первоначального шока, к ним вернулась способность рассуждать. Если это враг, его будет совсем легко убить в момент спуска.

Наконец маленькая фигурка появилась из крутящейся мглы над ними. Как показалось, очень маленькая фигурка, хотя на таком расстоянии все укорачивалось. Вот стали видны детали одежды, а потом испуганное лицо посмотрело на них сверху вниз. Лицо маленькой девочки.

Гарадас негромко выругался. — Имуни! — зло сказал он. Его дочь последовала за ним. Гарадас подошел к веревке и, схватив за конец, крепко держал, пока девочка не преодолела последние несколько футов. — Ты что, сошла с ума? — крикнул он, хватая дочку за плечо, его лицо налилось кровью. — Разве я не приказал тебе остаться? Да твоя мать с ума сойдет от тревоги!

— Но Папа, я сказала одной девочке куда иду, — ответила Имуни, потрясенная яростью отца. — Я должна быть вместе с Светоносицей.

Староста посмотрел кругом, на его лице было выражение горя. — Вот теперь я понимаю, что все эти пророчества принесли нам. Я проклят за то, что сделал тебя ее служанкой. — Он зло посмотрел на Талассу, потом повернулся к своей дочке. — Хорошо, ребенок, ты уже влипла в большие неприятности. Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?

— Но я спускалась здесь сотни раз, Отец.

— Только не в такую погоду. И никто и никогда не спускался на равнину зимой. — Он посмотрел вверх, на край утеса. — Взрослый мужчина сможет опять вскарабкаться вверх, но не ребенок.

Уртред вышел вперед. — Я могу перенести ее обратно.

На мгновение надежда мелькнула на обветренном лице старосты. Из всех них только жрец был настолько силен, что мог перенести Имуни обратно наверх. Но Уртред не успел договорить до конца, а девочка в панике уже отшатнулась от него. Как и все горцы, она до смерти боялась его, и никогда не дала бы ему даже коснуться себя. Надежды не было. Гарадас в отчаянии взглянул наверх и громко крикнул, слабо надеясь, что кто-нибудь из жителей деревни рискнул и проводил ее до конца лестницы, а теперь в состоянии поднять ее наверх при помощи лебедки. Увы, все было так, как он сам только что сказал Уртреду и Джайалу: все горцы остались в Годе.

Он повернулся к дочке. — Ты еще не все слышала. Мать задаст тебе жару, когда ты вернешься назад, и никто заслуживает хорошей трепки больше, чем ты. Но сейчас у меня нет выбора: ты останешься и пойдешь с нами.

Девочка попыталась подавить радостную улыбку. Ее отец наклонился к ней, его глаза оказались на одном уровне с ее. — Начиная с этого момента ты всегда будешь рядом со мной, ясно? — сказал он, тыча пальцем ей в лицо. Улыбка замерла на лице Имуни и она испуганно кивнула.

Гарадас выпрямился, взял ее за руку и пошел в другой веревке, которая ждала их.

Так начался их спуск с Годы, и продлился большую часть дня. Утес за утесом, в постоянном соседстве с водопадом, пренебрегая веревкой, Уртред спускался вниз сам. Где-то за полдень они услышали вой, донесшийся далеко снизу. На равнине уже появились волки.

Староста хмуро вздохнул, его угольно-черные глаза уставились вниз, в туман. — Горы полны неугомонных духов, которые живут во льду и в снегу: невидимых призраков, посылающих лавины и открывающих снежные трещины, воющих в бурю баньши, ледяных гигантов, — сказал он. — Эти опасности уже позади нас. Но внизу нас ждут другие опасности: те волки, которых мы слышим сейчас, ерунда, по сравнению с тем, что будет дальше: Ледяные Призраки, Темные Волки, которые живут в Сломанных Вязах, демоны, живущие в Барьере Айкена; и, наконец, после них приходит самый великий из всех: Волк Фенрис.

— А это что такое? — спросила Таласса.

— Это чудовище появляется с первым снегом. Некоторые говорят, что это воплощение самой зимы: никто не может сказать, он из снега или из мяса. Это тень, которая проносится по степи, его дыхание — дух мороза, лапы — когти льда, а глаза — сущность замерзшей луны. Волки, которых мы слышим сейчас, размером с лошадь, а он? Из тех, кто оказался слишком близко к Фенрису, не выжил никто. Вот почему никто из нашего народа не остается в степях после первого снегопада.

Они спустились на еще один утес, на котором стояла небольшая каменная платформа, камни которой были кое-как скреплены между собой; на ней стоял еще один деревянный шкив. Крутой утес, даже еще более крутой, чем все остальные, уходил вниз и пропадал в белой мгле.

— Самый тяжелый, — сказал Гарадас, глядя вниз на пропасть под собой. Он говорил негромко, и они с трудом слышали его слова в грохоте водопада и визге ветра. — Самый длинный спуск: две веревки, соединенные вместе, едва достают до дна.

Джайал тоже посмотрел вниз, на снежное облако. Его лицо было пепельно-серым.

— Нам грозит намного большая опасность, чем любой волк или все призраки равнины, — спокойно сказал он. Все повернулись к нему. — Двойник, — объяснил он, его глаза слепо глядели в окружавший их туман, как если бы он видел что-то внутренним зрением. — Он близко, и он знает, где мы. Я точно это знаю. Он тоже видит нас — как я вижу его.

— Что ты видишь? — спросила Таласса.

— Подземный туннель, и белый свет: он на чем-то, вроде барки. Она приближается, очень быстро.

— Неужели есть путь под горами? — спросила Таласса у Гарадаса.

— Возможно. Есть туннель, который выходит из Логова Харкена, оттуда, где начинается Барьер. Предание говорит, что он идет прямо через горы — возможно до твоего города в Южных Землях.

— Тогда мы должны обойти его, — сказала она.

Староста потряс головой. — Есть только один путь вниз, и этот путь привет нас ко входу в туннель.

— Пускай приходят наши враги, — мрачно сказал Джайал. — По меньшей мере мы предупреждены.

Мужчины наконец закончили разматывать веревку, связали два конца вместе беседочным узлом и привязали стул к шкиву. Как и раньше, один из горцев повернулся спиной к пропасти, шагнул через край обрыва и начал медленно спускаться вниз. Однако на этот раз спуск занял намного больше времени. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем веревка дернулась. Теперь вниз отправились рюкзаки. Стул для Аланды был уже готов.

— Не смотри вниз, чтобы не происходило, — требовательно сказал Гарадас, — глубина завораживает. Многие из тех, кто смотрел, падали и разбивались. — Аланда кивнула, выглядя бледной и слабой, казалось, она не более материальна, чем клубок дыма; стул закачался и начал опускаться. Остальные медленно вытравливали веревку. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем веревка дернулась и они поняли, что она благополучно добралась до дня. Все счастливо вздохнули, даже сама Аланда, от которой остались только кожа и кости. Потом то же самое повторили для Имуни. К тому времени, когда она оказалась внизу, все мужчины настолько устали, что могли только спуститься сами, не больше.

Таласса повернулась к Гарадасу. — Мне не нужно помогать. Я молода и полна сил: я спущусь сама, а вам сила еще понадобится.

— Нет, — сказал Гарадас. — Мы используем стул.

Она потрясла головой. — Я достаточно окрепла.

Гарадас опять начал было протестовать, но Уртред шагнул вперед. — Пускай делает так, как решила. Я буду рядом, на случай, если что-нибудь произойдет.

Таласса улыбнулась, благодаря его, и он вернул благодарность, поклонившись. Вместе с ней он подошел к обрыву и дал ей веревку. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, потом он повернулся спиной к обрыву и начал спускаться, выискивая ногами малейшую опору на скользкой поверхности утеса. Таласса, волнуясь, тоже начала спускаться, изо всех сил вцепившись в веревку. Ноги скользили, а веревка дергалась в руках. Внезапно ноги сорвались и она повисла над пропастью. Вцепившись обеими руками в веревку, он висела, понимая, что если даже один палец ослабнет — она полетит вниз и разобьется насмерть.

Она взглянула на Уртреда, как улитка прилипшего к утесу в двух ярдах о нее. Ее взгляд вонзился в безжалостные щели его маски. Внезапно она спросила себя, а действительно ли он хочет, чтобы он не упала. Разве он не жрец Ре, а она еще немного и станет Живым Мертвецом? И тут же она услышала его голос, успокаивающий и ободряющий, совершенно не подходящий к жестокой маске. — Держись, я иду, — сказала он. Потом, очень осторожно, он перенес в сторону одну из рук, потом другую, и начал дюйм за дюймом приближаться к тому месту, где она качалась, вцепившись в веревку.

— Бери мою руку, — с трудом промычал он, — но берегись, когти могут ранить тебя. — Очень осторожно, она протянула руку и вцепилась в его запястье выше перчатки, там, где его упряжь крепилась к аппарату на руке. Потом она протянула вторую руку и схватила его за плечо, изогнулась и оседлала его спину. Она опять услышала мычание, когда ему пришлось держать на себе двойную тяжесть, а когти заскреблись по камню, пытаясь найти опору.

— Ты не можешь нести нас двоих, — твердо сказала она. Но Уртред не сказал ничего. Медленно, он начал нащупывать ногой скальную полку. Таласса взглянула вниз. Ошибка, именно в это мгновение случайный порыв ветра сдул облако в сторону, и она увидела пропасть под собой, весь путь вниз вплоть до самой равнины, тысячу футов или даже больше, и маленький скальный выступ с белыми волосами Аланды, малюсенькую точку под собой. Голова закружилась, и она испуганно закрыла глаза.

— Как ты? — промычал Уртред. Она слегка кивнула, не открывая глаз, держась изо всех сил. Медленно, дюйм за дюймом, они спускались, пока — о чудо! — она не услышала голос Аланды, открыла глаза и не увидела, что они почти добрались до выступа. Осталось несколько футов, она отпустила руки и соскользнула вниз. Уртред последовал за ней. Они стояли вместе, тяжело дыша и качаясь из стороны в сторону.

Она протянула руку и коснулась рукава его плаща. — Спасибо, — сказала она. Уртред улыбнулся под маской. Его сердце забилось быстрее, и вовсе не из-за напряжения трудного спуска.

Потом один из людей Гарадаса предупредительно крикнул, и они увидели спускающегося Джайала. Уртред пошел помочь держать веревку, которая раскачивалась все больше и больше, по мере того, как юный рыцарь опускался все ниже. Наконец Джайал спрыгнул на землю и облокотился об утес, тяжело хватая ртом воздух.

Как только все очутились внизу, они проверили запас веревки. Увы, ее осталось мало: большую часть использовали во время последнего спуска.

На западе лучи вечернего солнца слабо пробивались через разрыв в облаках. На скалистом выступе было маленькое углубление, в которое набралась вода. Все, кроме Уртреда, с радостью наклонились и пили прямо с прозрачной поверхности озерца. У него, тоже, пересохло в горле, но он не мог снять маски. Несмотря на жажду, он был счастлив: его лицо опять кололи невидимые иголочки. Ему показалось, что безобразные шрамы вокруг рта и страшные бугры живого мяса, пересекавшие его лицо, разгладились и стали меньше: он даже почувствовал, что у него появились маленькие нос и уши, которые постоянно менялись и росли. Несмотря на мешающую тюрьму маски, его лицо вылупливалось из старых шрамов, как бабочка из куколки.

Он взглянул вверх: на горе Года за ними было уже темно. Впереди буря ненадолго ослабла, по степям протянулись тени, длинные пальцы которых начинались на западных вершинах. Долина Призраков: он сразу понял, что это место зла, место мрачных мыслей и мрачных дел, происходивших в начале времени. Он посмотрел на дорогу Маризиана: темная линия, прямая как стрела, уходившая в Сломанные Вязы. Теперь, когда он был почти на равнине, горы напротив выглядели намного более высокими; под косыми лучами вечернего солнца мрачная мгла под их ледяными карнизами казалась еще гуще, а тени от них вытянулись на восток, к Сияющей Равнине. Но их вершины были не видны, скрытые под черными как смоль облаками, клубившимися вокруг их расколотых верхних склонов. В облаках сверкнула молния, грохот грома, подхваченный северным ветром, докатился до них.

Гардас объявил о конце остановки и подвел их к каменистому спуску слева от выступа. Под собой они увидели край Барьера Айкена, неясно черневший сквозь туман, и реку, прыгавшую сверху на еще один утес, а потом исчезавшую в его глубинах. Потревоженные ими камни летели из-под ног, отдаваясь в пропасти эхом.

У подножья каменистого склона, наполовину заваленного упавшими булыжниками, начиналась лестница, вырезанная в твердом камне. Она шла к глубокой расселине. Слева от нее находилось большое четырехугольное отверстие: вход в Логово Харкена.

Джайал выхватил Зуб Дракона из ножен и, не отводя взгляда от входа в Логово, начал спускаться вниз. Таласса крепко взяла Имуни за руку. Если раньше было просто темно, то сейчас, как только они спустились вниз, им показалось, что кто-то высосал весь свет из воздуха. Под их ногами открылась каменная лестница без перил, уходящая вглубь земли. Упасть со ступенек — верная смерть. За их спинами поднимался склон горы, отбрасывая все поглощающую тень. Рев водопада оглушал, но нельзя было разглядеть, течет ли река там внутри, в темноте. Черные скалы нависали над их головами, почти касаясь той вершины, с которой они спустились.

Лестница выходила на платформу: узкий каменный карниз уходил вправо, к верхнему краю горлышка, а ступеньки вели вниз, на дно, в полную тьму. Сейчас они были почти на уровне Логова Харкена. Пещера была высотой около ста футов. Из глубины доносился странный запах — запах гнили и ржавого металла. Гарадас приказал одному из своих людей зажечь фонарь. Джайал стоял, пристально глядя внутрь. В пещере был темно и мрачно.

— Кто такой этот Харкен? — прошептала Таласса, место настолько подавляло, что она не решилась говорить громко.

На ее вопрос ответил Уртред. — Возница самого Ре, — сказал он. — В древности он держал здесь коней Бога. Некоторые говорят, что эти жеребцы все еще спят, дожидаясь его возвращения.

— Вперед, нам надо идти, — сказал Гарадас, в его обычно спокойном и серьезном голосе появилась нервная нотка. Он указал на каменный карниз справа от них. — Через милю или две эта дорога приведет нас на край каньона, а потом поведет через равнину.

— А потом? — спросил Уртред.

— Дальше, ближе к Сломанным Вязам, есть еще одна лестница, которая идет обратно в овраг. Мы спустимся вниз и пройдем по Барьеру через горы на север.

Все это время Джайал не отрываясь смотрел на вход в Логово. Наконец он посмотрел на Уртреда отсутствующим взглядом. — Двойник здесь. Я чувствую его присутствие. Ты знаешь проклятие — я должен идти и сражаться с ним, даже если в результате я погибну.

— Для чего приносить себя в жертву? Мы уже почти в Лорне, — недовольно возразил Уртред. — Там твой отец и Жезл — с их помощью ты сможешь навсегда избавиться от Двойника.

— В пещере есть не только твои враги, но много других существ — творений богов, которые ненавидят все человеческое. Ты собираешься сразиться и с ними тоже? — добавил Гарадас.

Джайал махнул рукой, потом отвернулся от двоих людей, стоявших перед ним и перевел взгляд на вход в пещеру. Мрачная ухмылка на его лице разгладилась и он неохотно кивнул. — Ладно, хорошо. Наша встреча откладывается, но не надолго, — сказал он, адресуясь к невидимому Двойнику внизу.

Они пошли по карнизу, ведущему вправо. Глаза ловили последние лучи света, приходившие с края каньона, где-то в пятидесяти футах над ними. Дорога постепенно поднималась, они приближалась к концу утеса. Вскоре они оказались на одном уровне с скалами, еще недавно нависавшими над ними. Еще немного, и они оказались на Равнине Призраков.

Все они были так обрадованы избавлением от ужасов спуска и поглощены отдаленным обещанием безопасности, исходившим от света, что пронзающий душу вой волчьей стаи буквально заморозил их на месте. Он пришел с севера, из того места, где их путь выходил на край каньона.

Пару секунд они стояли не шевелясь, затем горцы сорвали с плеч луки и натянули на них тетиву. Еще несколько секунд, шорох металла и дерева растворился в холодном воздухе, и все опять замерли, слушая. Тишина, и только ветер шелестел в каньоне.

— Присмотри за моей дочкой, — бросил Гарадас Талассе. Потом он взял у одного из своих людей охотничье копье, с себя ростом: на его конце находился широкий, зазубренный наконечник. Он пристально уставился на землю перед тем местом, на которое они вышли из каньона; отсюда почти незаметный спуск вел к равнине. Снегопад прекратился. Слева слегка светилось западное небо, другого света не было. Равнина простиралась на восток, покрытая нетронутым снежным одеялом; овраг, как широкий черный шов, уходил на север.

Внезапно Гарадас встрепенулся и быстро пошел, не отрывая взгляда от земли перед собой. Все поторопились за ним. Впереди снег был истоптан, на нем отчетливо выделялись следы лап, уходившие в темноту, на север. Слева выделялась желтая дорожка, снег на ней был сожжен, обнажив голую землю под собой; от нее сильно воняло нашатырем и тухлыми яйцами.

— Волчья стая: щенки Фенриса, — уверенно сказал Гарадас, щурясь на цепочку следов. — Они убежали на север, к Сломанным Вязам. Что-то напугало их.

Все поглядели вокруг. Ветер по-прежнему насвистывал мрачную мелодию, призывая к ним ледяных духов.

И тут, ко всеобщему удивлению, раздался голос Аланды. — Я что-то чувствую — присутствие зла. Оно близко — и оно прогнало волков.

Все повернулись и уставились на нее. Ее голубые глаза блеснули в свете фонаря, они метались туда и сюда, как если бы пытались что-то высмотреть в темноте.

— Что ты чувствуешь? — спросила Таласса.

— Ледяные Призраки — разве не из-за них эту долину назвали Равниной Призраков? Они пришли вместе со снегом и ветром, они вокруг нас. — Все опять прислушались, и на этот раз им показалось, что к погребальной песни ветра примешался другой звук, высокий и потусторонний свист. И еще им показалось, что что этот свист становится громче с каждым мгновением, как если бы все больше и больше духов льда оживают и начинают вертеться по земле.

— Где следующая лестница? — Таласса повернулась к Гарадасу.

— Миля или две впереди, — ответил староста, его глаза шарили по равнине перед ними, пытаясь отыскать источник потустороннего свиста. — Возможно нам стоит вернуться в Логово Харкена.

— Ты же сам сказал, что мы не можем вернуться, — возразила она. Потом Таласса повернулась к Уртреду. — Нам нужна твоя магия.

Тот мрачно кивнул. — Когда опасность появится, оставьте ее мне, — сказал он. — Огонь победит лед: никакая другая магия или оружие смертных не поможет против того, что придет. Когда вы войдете в каньон, я останусь какое-то время наверху, а потом пойду за вами.

Гарадас немедленно отдал приказы. Его люди вытащили из своих рюкзаков снегоступы. Они были сделаны из плоских округлых кусков дерева, обтянутых кожей, с кожаными застежками. Талассе, Джайалу, Аланде и Уртреду тоже дали по паре, показав, насколько это было возможно в слабом свете фонаря, как прикрепить их к сапогам. Южане, с некоторым трудом, сумели их надеть, несмотря на окоченевшие пальцы.

— Ближе друг к другу, — скомандовал Гарадас, крепко сжимая одной рукой руку дочери, а во второй держа копье. Он жестом показал Уртреду идти перед ними, и все пошли вперед, на север, уходя от пахнувшего злом места лежки волков.

Последние лучи света исчезали с неба. И по мере того, как они таяли, вой призраков становился все сильнее.

### ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Барка, которая пожирала Время

Ахерон стоял у рулевого весла на корме барки. Единственным светом было рассеянное серебряное свечение реки. Его лицо было в тени; может быть его вообще не было, так как снаружи казалось, что внутри его капюшона находится только мгла, бесконечная темнота, в которую не мог проникнуть даже серебряный свет воды. Тем не менее, даже на фоне падающих обломков разрушающегося города за спиной и грома барабанящих по камню тысячи ног Некрона, они услышали холодный, как прикосновение смерти, голос, пришедший из темноты, которая была его лицом.

— Кто вызвал меня, — спросил он скрежещущим шепотом.

— Я, господин, — ответил Голон, глядя в землю, потому что он не осмелился взглянуть в пустоту лица Ахерона.

— Но ты же даже не Живой Мертвец? И можешь глядеть в лицо Ре? Те смертные, которые сумели вызвать меня, обязаны заплатить за это.

— Я знаю, — ответил Голон, его сердце превратилось в кусок льда. Ахерон имеет дело только с живыми человеческими душами. Как у него.

Ему показалось, что невидимый глаз паромщика нашел сосредоточие всей его личности; холод побежал из его ледяного сердца по венам, кровь превратилась в талую воду. По одному движению костяной кисти Ахерона маг понял, что паромщик Исса может забрать его душу в любой момент, для него это также легко, как сорвать цветок. — Ты должен расстаться с надеждой на вечную жизнь; твою душа пойдет к Иссу и будет жизнь вместе с ним до конца времени в Сером Дворце.

Голон попытался заговорить, но его язык примерз к деснам: слова не выходили изо рта.

Но теперь вперед вышел его хозяин; Фаран подошел к барке и заговорил, перекрикивая шум разрушения за своей спиной.

— Ахерон, гребец Лабиринта. Ты знаешь меня?

Демон слегка повернул голову и мгновенно опознал его. — Фаран Гатон Некрон. Верный слуга.

— Если я действительно такой, каким ты меня назвал, дай нам дорогу, — сказал Фаран, с вызовом глядя на создание тьмы.

Негромкий звук, что-то вроде смешка, донесся из пустоты под капюшоном. — Я уже говорил: всему есть цена — даже верному слуге. Обычная цена — душа. Однако Князь не нуждается в твоей, так как она уже у него есть: он забрал ее двести лет назад, в то мгновение, когда ты в первый раз выпил из Черной Чаши. Она давно живет во Дворце Повелителя Исса. Если ты можешь видеть его, то знаешь, что это чернильно-черное место в виде пирамиды, в которой живут сотни миллионов душ. Ряд за рядом, душа за душой, пирамида поднимается выше неба. Твоя там, схваченная как ночная бабочка и светящаяся в вечной мгле.

— Тогда что я могу дать? — спросил Фаран, пожимая плечами. На набережной было почти невозможно стоять, земля тряслась как в лихорадке. Все ухватились за стены и еще не упавшие колонны, только бы остаться на ногах. Тем не менее, они с удивлением заметили, что поверхность воды перед ними не шевелилась.

— Ты заплатишь жизнью того существа, которое тебе дороже всего. В течении года это существо умрет, а его душа перенесется в Серый Храм, где будет ждать Повелителя Исса до конца времени.

— Существо наиболее дорогое мне? — удивился Фаран. — И кто это?

Еще один еле слышный смешок из-под тени капюшона. — Не спрашивай то, что ты и так знаешь, Фаран. Да или нет?

— Да, я согласен, — ответил Фаран и его лицо скривилось, как если бы согласие было вырвано из его рта раскаленными до красна клещами.

— Это хорошо, что тебе больно, Фаран Гатон Некрон, — сказал Ахерон. — Исс не любит легкие сделки. Поднимайтесь, ты и твои люди, входите на барку. Теперь скажи мне, куда и в какое время вы хотите попасть?

— В какое время? — спросил Фаран.

— Да: эта река время, она похожа на бесконечный круг Исса, находящая конец в начале и начало в конце. Ты принес жертву; говори, ты хочешь пойти вперед или назад, куда хочешь.

Еще один оглушающий толчок за спиной, но Фаран все еще колебался, в его голове сражались тысячи мыслей. Самое главное искушение — приказать Ахерону перенести его в позавчера, когда Тралл все еще был его и все было возможно, когда он смог бы спокойно завладеть Талассой, остановить жреца в маске у ворот города, не пойти в могилу Маризиана… и сделать еще много чего другого: исправить тысячи ошибок и оплошностей того дня. Но все то, что случилось, случилось потому, что было написано в Книге Червя. Разве все, что бы он не сделал, не закончилось бы в конце концов точно такой же ловушкой, в которой он сейчас оказался?

Внезапно в нем пробудилось мужество; только будущее стоит брать в расчет: он пойдет на север по следам своего старого врага, барона, и наконец-то закончит старую как мир войну между двумя храмами; один последний бой, Иллгил умрет, свет Ре погаснет и на земле воцарится Исс. Тогда и только тогда Князь Темного Лабиринта услышит его мольбы и освободит того, кого он только что предложил ему.

— Перевези меня в то место, где находится создание, известное как Бронзовый Воин.

— А время? — спросил Ахерон.

— Пускай это будет прямо перед тем, как там окажутся наши враги, — ответил Фаран.

— Тогда поднимайся на барку: я перенесу тебя в то время, и настолько близко к этому месту, насколько смогу.

— То есть ты не в состоянии взять меня в Лорн?

— Нет; ни один из слуг Исса не может войти туда. Но я перенесу тебя к его границе.

Его голос почти утонул в чудовищном реве, донесшимся с другого конца пещеры, а пол так затрясся, как если бы они скакали на спине буйного жеребца. Некоторые стражи за ним погибли, накрытые падающими обломками потолка. Остальные проглотили страх перед мрачной баркой и полезли на корабль, зачастую прыгая прямо на костяной планшир. Огромные каменные блоки продолжали падать с потолка, сбивая с ног некоторых из его людей, так что те промахивались и падали в серебряную реку. А потом молча и без всплеска исчезали в ее глубинах.

Фаран не стал терять время, оглядываясь назад, но поднялся на корабль и встал на планшир. Даже через сапоги он чувствовал жестокий холод, струившийся из костяной палубы под ногами и замораживающий дыхание. Он поглядел назад. Демон приближался к барке быстрее, чем скачущая галопом лошадь: здания древнего города, оказывавшиеся на его пути, рушились, превращаясь в облака пыли и мельчайших обломков. Так как тяжелый спуск отнял все ее силы, Маллиана отставала все больше и больше. До барки оставалось не меньше ста футов, когда она покачнулась и упала на каменистую землю. Маллиана попыталась встать, но было ясно, что сил у нее больше нет. Фаран безразлично глядел на нее: она ударила в храмовый гонг, призвала вампиров и тем самым начала цепочку событий, погубивших город. Сейчас демон заберет ее. Пасть демона слегка изогнулась. Фаран увидел, как рот Высшей Жрицы открылся, она закричала, но через долю секунды уже оказалась в пурпурной глотке. Демон даже не остановился и по-прежнему с ужасающим грохотом полз вперед. Его рот, как бесконечный пурпурный туннель, заполнил весь горизонт.

Бессознательно Фаран махнул рукой Ахерону. Внезапно закружилась голова, ноги почти слетели с холодной как лед палубы, и барка поплыла. Судно стало плавно ускоряться, пока, быстрее чем полет стрелы, ощущение движения не исчезло, и барка понеслась по мерцающей серебряной реке. В одно мгновение демон с тысячью зубов и древний разрушающийся город исчезли, превратились в крохотные пятна далеко позади на серебряной ленте реки. Потом пропали из виду и они, сзади была только темнота: они плыли быстрее, чем человеческий ум способен вообразить.

Фаран повернулся. Он стоял рядом с Ахероном на кормовой банке корабля. Паромщик почти не двигался, хотя костяшки его пальцев клацали примерно каждые десять секунд, когда он слегка поворачивал костяное весло за собой, заставляя судно нестись вперед. И вслед за каждым легким движением весла все в барке теряло вес, незакрепленные предметы, которые Фаран и его люди бросили на палубу, взлетали в воздух, чтобы снова упасть при следующем повороте весла. Русло реки за ними исчезло, превратилось в бесконечное пустое пространство. Берега по каждую сторону расплылись, деталей было не разобрать из-за невообразимой скорости барки, тем не менее он мог бы стоять спокойно, если бы изредка, как при вспышке молнии, не видел образы по сторонам: мимо проносились древние дворцы и замки, их фасады на долю секунды отражались в серебряном зеркале реки. В эти мельчайшие доли секунды он замечал и другие суда, пришвартованные к старинным верфям или стоявшие на якоре, их темные корпуса беззвучно поднимались на волнах от барки Ахерона прежде, чем та проносилась мимо них дальше, в темноту.

Холод был страшный; из-за ледяного тумана все люди скрючились, уселись на палубе и потуже натянули свои плащи. Барка не скользила по поверхности реки, а скорее рассекала ее; казалось, что голова змеи на ее носу пила воду, по которой они плыли. Если эта река действительно была временем, то барка, маленькое подобие поедающей хвост змеи Исса, пожирала будущее время, плывя вперед по темным туннелям. Фаран знал, что время — кольцо; а они летели с такой скоростью, что вскоре должны были вернуться туда, откуда начали: тогда время кончится. Конец реки будет концом времени.

Но нет. Фаран предложил некоторую душу Иссу. Время закончится не раньше, чем эта душа, более ценная для Князя чем любой драгоценный камень, окажется в Пурпурных Залах Исса.

Тем не менее Фаран ощущал странное чувство дезориентации: в барке не менялось ничего, но вселенная снаружи изменилась, как если бы река и окружающий мир находились в разных пространстве и времени. Он заметил, что подол его собственного плаща, как край подводных водорослей, веет над ним в замерзшем воздухе. Все перестало быть нормальным — время, место, вес — и даже сознание.

Учитывая то, что он терпел в течении двух сотен лет, путешествие, которое только что началось, путешествие, которое могло продлиться несколько секунд или вечность, было ничто. Он подчинился воле Исса и отключился от реальности. Ему снились события юности, дни счастья в Тире Ганде, женщина и ее песня, и ночь убийц, когда он умер в первый раз. Ему снилась белая и нежная шея Талассы, и голубая река ее крови.

Потом, необычно, пришло желание, которое, казалось, давно угасло в его иссохших венах, жажда, так непохожая на обычную кровавую страсть последних двухсот лет. Так долго не испытываемое желание…тогда он наслаждался губами и телом своей любовницы, когда они вместе лежали под светом луны в ту ночь, две сотни лет назад. Но теперь под ним было тело и лицо Талассы. Как если бы он опять был живым, таким живым, каким уже не будет никогда. Как если бы в его сердце и венах текла настоящая кровь, а не та жирная патока, которая только и осталась. Таким живым, каким он был до того, как первый нож змеиным укусом вонзился в его спину и он в первый раз попробовал кровь, собственную кровь, наполнившую легкие и горло.

Часы, дни, недели, все слилось в одно счастливое время, пока он вспоминал, на что была похожа его жизнь раньше. Но его душа уже давно жила в тяжелой мгле, и он чувствовал, как петля Исса на ней становится все туже и туже. Скоро все закончится. Исс забыл свое обещание. Все мечты и желания были тщетны: круг замкнется, змея выдавит жизнь из них. И еще более странно: когда он понял это, на него снизошел мир.

Тем не менее, даже во время сна, он кожей ощущал, что происходит перед ним в барке. Его люди без движения лежали в барке, их грызли голод и жажда, головы были опущены. Неужели и они потерялись в жалких снах о прошлом, как и он сам? Когда они покинули подземный город, давно, недавно? Те, кто находился в барке, точно этого не знали. Только Двойник сидел с поднятой головой, глядя на Фарана. Ахерон стоял на корме, не обращая внимания ни на кого. Голон согнулся над одним из Жнецов, пытаясь нащупать пульс на его шее. Фаран понял, что человек мертв еще прежде, чем Голон сказал ему об этом. Он молча смотрел за тем, как Голон сумел растормошить двух товарищей умершего. Вместе они завернули тело в плащ, оставив из остальной одежды только маску-череп, жуткое зеркало того состояния, которое еще придет. Облитые слабым серебряным светом, они, пошатываясь под тяжестью ноши, добрались до средней банки и бросили тело за борт. Барка слегка накренилась, но почти мгновенно выпрямилась и без остановки понеслась дальше. И каждый удар весла звучал как рефрен в ушах Фарана: к концу времени, к концу времени, к концу…

Теперь на корму пришел Голон. Он выглядел слабым и каким-то выжатым, опустошенным после всех своих вызовов, в нем осталось не больше мяса, чем в человеке из бумаги. Он что-то сказал, но Фаран только наполовину понял его слова: что-то вроде того, что у них нет ни воды, ни еды. Тем не менее эти слова зацепили что-то внутри, так как внезапно начала стремительно расти его собственная жажда: неужели уже пришла новая луна? Сколько же лун прошло с того момента, когда он пил кровь в последний раз? Вокруг себя он чувствовал богатый аромат живой крови, но сухой язык уперся в пересохшие губы, и только в этот момент он окончательно проснулся, приходя в сознание.

Фаран поглядел на барку. Голон опять сидел на том месте, где он занимался мертвым Жнецом,[13] стараясь схватить один из плававших в странном вакууме барки мешок, который ему удалось унести из Храма Исса. Жнецы, их маски-черепа светились белым, скрывая лица, на которых должны были отражаться смирение или отчаяние; стражники-вампиры, возвышающие надо всеми; глядевший на корму Двойник, на покрытом шрамами лице которого играла кривая улыбка: все они были освещены серебряным сиянием, лившимся из воды вокруг барки. И тишина, еще более ужасная от беззвучного бега корабля, которую нарушало только периодическое щелканье костей Ахерона, когда тот шевелил весло в костяной уключине.

В первый раз за все эти дни в сердце Фарана проникло беспокойство. Каждый удар сердца приближал их либо к смерти, либо к цели. Те несколько дней, которые Таласса выиграла у него, были поглощены змеей. Барка была отдельной вселенной, управляемой другими законами, не теми, по которым живет физической мир. Тем не менее каким-то образом он знал, что если их цель находится в реальном мире, это должен быть север, так как слишком много нитей его судьбы соединились, чтобы привести его туда: сам Барон Иллгилл, Теневой Жезл, Таласса, сын Иллгилла, Бронзовый Воин… В это место его тянула старая магия и пересечение пророчеств.

Он повернулся к паромщику и уставился в пустоту капюшона.

— Где находится Бронзовый Воин? — спросил он.

Ответом было молчание паромщика, по меньшей мере в течении сотни ударов весла. Наконец Ахерон повернул голову и Фаран опять уставился в пустоту. — Мы заключили сделку, Фаран Гатон Некрон; я перенесу тебя так близко к нему, как я только могу. Не спрашивай, где он, если у тебя нет в запасе еще одной души.

После чего Ахерон отвернулся, и вернулась тишина, периодически нарушаемая костяным скрипом весла.

Прошли часы, а возможно секунды. Фаран впал в ступор, и только щелчки костяного весла звучали в его ушах, тикая как часы. Но потом он интуитивно ощутил, что приближается кризис; точка, где само время перестанет существовать, где оно впадет само в себя, где змея сожрет собственный хвост. Река не изменилась, но далеко впереди он почувствовал точку исчезновения. А потом, пока барка продолжала глотать серебряную ленту реки, он увидел.

Далеко вдали конец серебряной нити, а вокруг него серебряный туман. А там, еще дальше, он почувствовал серую область, пустоту. Неужели это конец времени? Бог изменил своему слову, предал его, они не на границах Лорна. Вместо этого время сожрало их, затянуло в свое бездонное чрево. Что ж, он сумеет достойно встретиться со своей последней тьмой. Когда они оказались ближе, он увидел, что свет идет от серебряной полосы огня, длиной около сотни футов, мостом протянувшейся с одной стороны туннеля на другую и висевшую над серебряной жидкостью. Пока они подплывали к полосе, он успел заметить сомкнутые ряды древних рун, высеченные на гладких стенах туннеля. Письмена богов? Последняя защита против лазутчиков из Мира Смертных?

Один удар сердца, а потом барка вплыла в серебряную ауру и он нагнулся, накинув плащ на голову. Он почувствовал себя так, как если бы окунулся в холод, намного более сильный, чем тот, который все они терпели во время плавания, холод настоящей пустоты, слегка ослабленный скоростью барки, и, несмотря на закрывавший голову плащ, услышал крик. Он рывком сдернул плащ и заметил, что тот покрыт толстым слоем льда.

Потом его взгляд перешел на нос барки. Яркий огонь, сине-белого цвета: одного из Жнецов окружил ледяной огонь, сжигавший человека так, как никогда не сжигало обычное пламя, белые языки лизали тело, глазные яблоки вылезли из орбит и висели на лице как перезрелые виноградины, а замерзшее лицо сморщилось. Кричал один из товарищей горящего человека, сидевший рядом с ним; странный огонь и пятна белого пламени падали на его броню, костяную банку и на борт. Они горели и тлели, но это пламя не отбрасывало бликов.

Потом второй Жнец пришел в себя и сбросил горящее тело за борт. Человек упал в воду без единого всплеска, потом исчез. Хотя эта опасность миновала, взгляд Фарана опять перепрыгнул на нос барки. Серебряная нить реки исчезла, оставив за собой абсолютную черноту, в которую трудно было проникнуть даже его взгляду. Тем не менее он заметил грубые гранитные стены, на которых собирались капли воды и стекали вниз. Смерть сгоревшего Жнеца нарушила неустойчивое равновесие барки: она начала крутиться, поворачиваясь вокруг своей оси, и встала бортом к течению.

Фаран резко обернулся: Ахерон исчез, костяное весло свободно болталось в уключине. Никем не управляемый корабль повернулся носом к одной из стен туннеля: крепкий гранит стремительно приближался. Один из Жнецов тоже увидел опасность; он протиснулся мимо Фарана и схватился за весло, пытаясь вернуть барку обратно на курс. Но едва его пальцы коснулись весла, как он ужасно изменился — прямо на глазах Фарана плоть на его пальцах высохла, с лица упала маска-череп, а само лицо превратилось в мумифицированную маску. Человек открыл рот, но, не сумев издать ни звука, покачнулся и упал за борт.

Ругаясь, Фаран подскочил к веслу и, не обращая внимания на то, что случилось с Жнецом, схватился за весло своей единственной рукой. Он почувствовал, как по всему телу побежал пронзительный холод, который, казалось, искал его душу, не нашел, вышел наружу и ушел в корпус судна. Фаран яростно махнул веслом влево. Барка резко накренилась, едва не перевернувшись, он сам не вылетел за борт только потому, что держался за весло. Но нос судна повернулся, как раз вовремя. С треском раскалывающейся кости барка чирикнула по стене туннеля, желто-белые обломки взлетели в воздух. Фаран неловко сражался с веслом, пытаясь удержать его. Но тут на помощь пришел один из вампиров-телохранителей: он подскочил к Фарану и, схватив весло, заставил барку завершить поворот. Последовала серия ударов о стену, но затем барка отвернула от стены и поплыла прямо, ее скорость намного уменьшилась.

Фаран глубоко вздохнул свои ссохшимися легкими. Потом, не сразу, его взгляд прояснился. Поверхность воды перед ними была матово-черной. Звуки вернулись, он слышал, как киль рассекает воду. Он тяжело сел на заднюю банку, сердце молотком медленно стучало в груди. Барка скользила вперед, все больше замедляясь. Своими чувствительными к свету глазами он, несмотря на темноту, сумел увидеть, что они вплывают в обширный подземный зал. Огромное помещение распахнулось вокруг них, сверху была только пустота; вверх бежали переходы и галереи, уходя на головокружительную высоту, он заметил каменные выступы и полки, прилепившиеся к стенам, а также могилы, настоящую мостовую и фасады домов. Барка находилась в центре гигантской пещеры и постепенно замедлялась, пока не остановилась, когда закончилась инерция движения. Фаран опять встал: вампир-телохранитель ударил пару раз веслом по темной воде, но барка не двигалась.

Голон тоже встал на ноги и нетвердо стоял, пока барка слегка покачивалась из стороны в сторону под весом находившихся на ней людей и вампиров. Он поднял руки, как если бы протянул чашу к невидимому потолку зала, потом, на мгновение показалось, что в его руках что-то вроде склянки, из нее полился вниз серо-зеленый свет, омыл его руки и осветил низ огромной пещеры.

И в этом свете Фаран немедленно увидел, что Двойник исчез. Там, где он сидел, остался только его плащ, и слабая струйка дыма, завивавшаяся в спокойном воздухе. Фаран был уверен, что он не выпал за борт: но магия портала подействовала на него по-другому, чем на всех остальных. И где он? В другом пространстве и времени? Фаран опять выругался. Он исчез, и вместе с ним исчезли тайны, которые он видел на Сфере. И способность видеть действия врагов глазами Джайала тоже исчезла. Двойник должен был привести их прямо к юному Иллгиллу и его отряду. Теперь осталось только надеяться на то, что Ахерон выполнил свою часть сделки и они по меньшей мере недалеко от Лорна.

Фаран еще раз внимательно посмотрел на темные стены пещеры. Теперь он разглядел каналы, пронизывавшие их в различных направлениях, каждый из них по-видимому дорога наружу, если бы удалось заставить барку двигаться.

— Где мы? — спросил он Голона.

Волшебник посмотрел на Фарана, его глаза были не видны из-за резкого света из склянки, которую он держал высоко над головой. — Там, где и обещал Ахерон: в нашем мире.

— Где в нашем мире?

Волшебник пожал плечами. — Может быть под Палисадами.

— А что с ним? — спросил Фаран, указывая на место, где сидел Двойник.

— Он вышел из Теней: может быть туда и вернулся.

Фаран опять уселся, чувствуя себя очень усталым. И через мгновение он опять мог логически рассуждать, как если бы пришел в себя после долгого периода отчаяния. Было что-то странно-успокоительное в том, чтобы спокойно сидеть на легко покачивающемся судне. Опасности не было — пока. Впереди была неизвестность. Но здесь были люди, раньше, судя по обработанным стенам туннелей и каналов. А если люди сумели забраться сюда, глубоко под землю, значит должен быть и выход на поверхность. Но для кого были созданы эти каналы? Для богов, конечно. Здесь, в этих тоннелях, гиганты, дварфы, вообще все существа из легенд, сотни лет трудились рядом с людьми, в темноте, под жесткой властью богов. Не исключено, что некоторые из их древних ловушек еще остались в заброшенных переходах, хотя сами они давным-давно исчезли.

— Хватит света, — приказал он, и в то же мгновение магический бакен Голона погас, перестав заливать сцену перламутровым свечением. Фаран услышал, как один из раненых простонал в темноте — звук, эхом отразившись от стен зала, вернулся назад, вдвое сильнее. Шум царапнул уши Фарана. Он уже собирался приказать человеку замолчать, когда тот, очевидно почувствовав скрытую вокруг них угрозу, сам сумел успокоиться. Остался один единственный звук — волны с шумом бились о дно лодки. Тяжесть древних времен опустилась на них, как темное одеяло.

### ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Харкен

Еще мгновение назад Двойник сидел на средней банке баржи, но тут серебряный свет окутал его и он с ужасом почувствовал, что вокруг вода. Он забился, пытаясь освободиться, напрасно. Все было темно, и невозможно понять, где верх, где низ. Он продолжал размахивать своими связанными руками, стараясь выплыть на воздух. К счастью, плащ исчез; иначе, без сомнения, он утащил бы его на дно. Лопнула веревка, руки освободились.

Но пока он сражался за жизнь, его осенило: он не может умереть, пока по этой земле ходит его двойник. Пусть сейчас он сдастся и утонет: все равно он будет лежать живым в темной глубине, день или год, не имеет значения, его нельзя убить. И опять его душу наполнила странная эйфория. Он бессмертный. Разве он, тяжело раненый, почти мертвый, не лежал на вершине погребального костра в окружении трупов, семь лет тому назад на поле Тралла? И тем не менее сержант Джайала, Фуризель, вынес его с поля боя, по ошибке приняв за Джайала, и он выжил — выживет и сейчас. Пока Джайал жив, он не может умереть.

Двойник изо всех сил забил ногами и почувствовал, как его тело поднимается. Спустя секунду он выскочил на поверхность и жадно вдохнул затхлый воздух. Вода, кругом темная вода. И вообще темно, ни единого луча света, никакого следа барки или серебряной реки. Эта темнота — полная противоположность серебряному свету, который был минуту назад. Он прислушался, вода билась о камень. Где он? Барка плыла на север. И еще, он чувствовал, хотя и не был уверен, что находится под землей. Палисады: скорее всего он похоронен под горами, в месте, в котором люди не были десять тысяч лет.

Он поплыл на эхо волн и наконец руки коснулись твердой поверхности. Гладкая стена канала. По меньшей мере одно было ясно: мир, созданный магией Ахерона, исчез, серебряная жидкость, по которой они плыли, тоже исчезла, а его самого, по непонятной причине, выбросило из барки в обычный мир.

Во время путешествия на барке стороны туннеля обычно были далеко от них, тем не менее изредка, на долю секунды, он видел, что они проплывали мимо древних руин и пристаней, с лестницами ведущими из воды. Может быть поблизости есть одна из них? Возможно нет — они во многих лигах от тех мест. На мгновение его охватило паника, но он опять успокоил себя. Он не может умереть. Что же еще держит его в этом мире или в Тенях кроме знания о том, что, пока Джайал жив, он тоже жив?

Это, и еще мысль о мести: он вдохнул ее как воздух, яростная злость мыслей согрела его руки и ноги, несмотря на пронизывающий холод. Месть, вот на чем он сосредоточился: отомстить всем Иллгиллам за то, кем он стал. Желание взять у них все и сделать своим, унизить барона и его сына. Разве он не поклялся в этом самому себе?

Он медленно поплыл вдоль стенки канала, и, как в сказке, его руки нащупали начало скользкой каменной ступеньки, а над ней еще одну. Дорога наверх, из воды! Покачиваясь, он встал на ступеньку, с голого тела капала вода. Вокруг темно, но Двойник чувствовал: впереди много ступенек. Он упрямо потащился вперед, со ступеньки на ступеньку, пока не оказался на ровной площадке и благодарно упал на ее холодную и мокрую поверхность. Потом потерял сознание.

Когда Двойник проснулся, то какое-то мгновение не мог понять, где он и как попал сюда. Так много странных рождений было в его жизни. Потом вспомнил о барке и о конце серебряной реки, летящей к нему, и о серебряной светящейся арке, накрывшей его. Фаран исчез. Почему он не исчез вместе с ним? Потому что он — создание не этого мира, он не подчиняется его законам и его времени, вот почему. Он был и всегда будет по ту сторону от жизни людей. Он всегда один. Впрочем, в одиночестве лучше думается. Компания — ничто, пустой шум в голове, только мешает мыслить. Его мысли спутались из-за отчаяния, которое овладело им во время бесконечного путешествия на барке Ахерона. Он видел, что Фаран, тоже, почувствовал тщетность бесконечного круга человеческой жизни. Двойник сел и попытался расслабить сведенные судорогой ноги, сжать искалеченные руки, привести себя в порядок. Да, он и Фаран чем-то похожи. Они оба попробовали, что такое несчастная жизнь: Фаран своим бесконечным существованием в виде живого трупа, он — жизнью в скучном и однообразном мире, который зовется Миром Теней, где все мысли и чувства, все удовольствия ослабли. Да, все чувства ослабли, за исключением одного: боли. Он жил для боли; боль подтверждала, что он жив, что много лет назад его не полностью вышвырнули из этого мира. Боль, одна боль — плач обиженного ребенка, крики рожающей женщины, последние жалобы умирающих солдат, ругательства слепого старика — только боль немного смягчает серость этого мира. Боль — тот центр, без которого не может существовать ничего: первое и последнее выражение жизни и смерти. Время между? Пустота, в течении которой человек, как баран ждет, когда рука повелителя упадет на него и убьет.

Что теперь? Он легко мог бы опять лечь на площадку. Спать так приятно. Но потом он вспомнил: в то время, когда он был без сознания, он нашел Джайала. Сознание высвободилось и полетело из этого темного места, ища тело, в котором оно было семь лет назад: Джайала. И через мгновение он уже был в этом теле и смотрел чужими глазами. Перед ним была сцена в горах. Новая сцена, он больше не был в деревне, которую видел раньше, грубый народ, одетый в одежды из шерсти яка, странный праздник. Теперь он спускался вниз по покрытой снегом горе, вокруг кружились облака. Что-то подсказывало ему, что Джайал на северной стороне Палисадов. И недалеко от него самого.

Потом пришла другая мысль: если он видит этими глазами, разве его сознание не находится близко к сознанию Джайала? Разве его мысли не касаются мыслей брата? Разве они оба не две половинки одной души? Разве Джайал почти всегда не отступал перед ним, когда они оба были детьми, еще до экзорцизмa? Их битва не окончена; она только начинается. Он начнет вновь переселятся в это тело; пускай медленно, постепенно, но тело, украденное у него тело, опять станет его. И когда они найдут Жезл, душа Джайала навсегда уйдет из него. Пускай идет в Тени, где он, Двойник, так долго страдал.

Тут он заметил, что то место, на котором он лежал в тоннеле, нагрелось, непонятно от чего. Двойник протянул свои искалеченные руки к каменной стене перед собой и быстро отдернул назад. Стена была обжигающе горячей. Он встал и пошел вверх по каменной лестнице, стараясь не касаться руками стен и чувствуя, как горят подошвы ног. Вскоре над собой он увидел мутное красное сияние, и, подойдя, увидел красный поток магмы, который, как воск от горящей свечи, сочился через камень стены туннеля прямо на лестницу. Теперь Двойник мог видеть, что лестница резко уходит вверх. Стены лестничного колодца пульсировали вперед и назад, как если бы были живыми. Внезапно внутри взорвался газовый пузырь и порыв наполненного паром воздуха ударил из стены прямо в него. Он оказался в облаке серы и закашлялся, потом резко метнулся вперед, ловко избегая лужиц полурасплавленной лавы, лежавших на ступеньках.

Двойник остановился, снял с левой руки остатки веревки и обвязал ею рот. Потом пошел дальше, все выше и выше, воздух стал жарче. Через пар пробивался багровый свет. Поднявшись на самый верх лестницы, он обнаружил, что стоит перед входом в огромный круглый зал. Лава по четырем каменным каналам текла в грубый бассейн, находившееся точно в середине. Над кипящей магмой находился пьедестал, на котором стоял черный металлический тигель. Прямо над центром зала висело что-то вроде платформы. Сам он стоял на круглом балконе, от которого шла лестница, спиралью уходившая вниз, а напротив него находился другой проход, который вел наружу. Страшный жар обжигал легкие. Он быстро обошел центральный бассейн и скользнул во второй коридор.

Тот привел его в другую комнату, освещенную только багровым светом за его спиной. Здесь уже были металлические вешалки, вделанные в высокий сводчатый потолок, длинный стол в середине, а за ним, у самой стены, темный трон. С вешалок свешивались странные предметы: блестящие металлические уздечки, светившиеся тем же самым цветом, что и жидкость в тигле, их удила были жестоко расширены и должны были рвать морду лошади, так что самый непокорный жеребец был обязан подчиниться воле всадника. Под ними была вешалка с копьями, светившимися сумрачным синим светом. Двойник подошел поближе к столу, который протянулся по меньшей мере футов на пятьдесят до мрачного трона, и увидел огромные клещи, щипцы и тяжелый молот, лежащие в жемчужно-белой пыли.

Он прищурил глаза, пытаясь разглядеть, нет ли кого-нибудь на троне. Во всяком случае никакого движения. Он шагнул вперед, когда, с тяжелым вздохом, фигура, высотой не меньше восьми футов, встала с трона, окруженная облаком пыли; при этом внезапном движении само сидение развалилось, превратившись в кучу изъеденных червями деревянных обломков. Двойник замер на полушаге.

Тот, кто стоял перед ним, по форме напоминал человека и был одет в кожаный костюм старинного покроя, с широкими наплечниками. Мрачные, насупленные брови, землисто-желтое лицо под похожим на камень лбом. Волосы, неестественно черные, как перья ворона, были покрыты тонким налетом пыли, которая медленно струилась на его плечи.

Человек покачнулся, глядя мимо правого плеча Двойника, как если бы не видел его, и Двойник, пристально вглядевшись в его лицо, понял, что тот абсолютно слеп. Вместо глаз у него были молочно-белые бельма. Невозможно было угадать, как долго продлится молчание, но вот загадочный человек — или бог? — опять пошевелился, как если бы вспомнил, что слышал шум.

— Кто пришел сюда? — спросил он низким глубоким голосом.

— Я путешественник, — ответил Двойник.

— Путешественник?

— С юга, из города, который называется Тралл.

— Тралл? Никогда не слышал о таком.

— Он возник около пяти тысяч лет назад. Как ты можешь не знать о нем?

— Знай, смертный, что Харкен не выходил отсюда в два раза дольше.

— Так ты Харкен?

— Да, Хранитель Жеребцов. Что ты ищешь здесь?

Двойник заколебался, решая, сказать ли правду. В этом месте было полно старинной магии, и он надеялся использовать ее, обманув древнего бога. — Меня перенесли сюда помимо моей воли — я хотел попасть в Лорн…

— Лорн? Это место я знаю. Мой повелитель, Ре, построил его перед тем, как покинул землю. Только слуги Бога могут войти в него, — презрительно сказал Харкен.

Двойник испугался, что древний Бог может рассердиться и перестанет отвечать на вопросы — как только поймет, что он, Двойник, создание тьмы, а не Ре. Жалобным, умоляющим тоном он попросил, — Повелитель, я только невежественный путешественник, скажи мне, как я могу попасть туда.

— Через тысячи и тысячи опасностей, — проворчал Харкен, — так как Полунощная Чудь находится между мной и Лорном.

— Что еще за Полунощная Чудь?

— Путешественник, ты действительно знаешь очень мало. В огне последней битвы сгорели все смертные, которые жили на севере, так как никто из них не сумел вытерпеть свет того дня. А те, кто не погиб, изменились.

— Изменились?

— Их преобразовал огонь, упавший с неба: они приняли форму ночных тварей, Созданий Тьмы. Все это я видел сам перед тем, как ослепительная темнота лишила меня глаз.

— Но ты все еще знаешь, что происходит снаружи?

— Тысячи лет ничто для бога. Шли годы, я стал волноваться — неужели Ре забыл обо мне? Хотя у меня глаз нет, зато есть глаза у моих жеребцов. Я пошел в конюшню, надел упряжь на одного из них и послал его во внешний мир. И его глазами я увидел печальный мир, затемненный и покрытый дымом. Я увидел несчастных тварей, ползущих по поверхности, преображенных, их тела изменились, руки и ноги покрылись чешуей, у некоторых отросли крылья, у других кость заменила кожу, а у некоторых внутренности оказались снаружи, и они носят их как одежду. Темные леса полны воющих тварей, а души некоторых из них проникли под кору искалеченных деревьев. Все это я видел его глазами, да, и видел магическую страну Лорн, которую Ре создал для своих верных слуг.

— Я должен попасть туда раньше моих врагов, — сказал Двойник.

— Врагов — здесь есть твои враги?

— Да, почитатели Исса.

— Ты привел сюда слуг Исса? Куда они отправились?

— На север, через каналы и туннели — они тоже хотят оказаться в Лорне.

— На север, ты сказал? Тогда они найдут стойла! Драконы проснутся и полетят над миром, изрыгая огонь! — Харкен возбудился так, что Двойник не верил собственным глазам: древний бог сделал шаг вперед, потом еще, заламывая руки от отчаяния. — Ты должен помочь мне. — Он указал на одну из уздечек, висевшую высоко над их головами, расположение всех вешалок он, по-видимому, знал наизусть, несмотря на слепоту. — Протяни руку и возьми ее, а также принеси мне копье.

Двойник поглядел вокруг: до вешалок было не достать, слишком высоко, но потом он увидел древний зубчатый механизм, из которого выходили цепи, концы которых были прикреплены к вешалкам. Они могли принести вниз довольно тяжелый груз. Он подошел к лебедке и своими искалеченными руками потянул ворот, так сильно, как только смог. Раздался металлический скрежет заржавевших зубцов, и аппарат судорожными рывками стал опускать одну из вешалок к нему; вниз посыпалась тысячелетняя грязь. Потом одна из заржавленных цепей не выдержала, все полетело вниз, но Двойник сумел вовремя отпрыгнуть в сторону, когда с шумом ломающегося металла вся конструкция грохнулась на пол. Он взял одну из уздечек, по виду целую. К ней была прикреплена вся другая упряжь, очень странная. Там были и стремена, и металлические дротики там, где должны были быть шпоры. О их цели можно было только догадываться. Странное покалывание прошло по его пальцам, как если бы миллион пчел зажужжали в его венах.

Харкена, однако, шум не встревожил. — Она у тебя, теперь возьми эти перчатки, — сказал он, указывая на тяжелые медные перчатки, лежавшие на столе. — Ты должен надеть их, иначе не сможешь коснуться копья.

Двойник подтянул к себе перчатки: они были невероятно тяжелые, чистая медь, решил он. Тем не менее он неловко сунул руку в одну из них, пока он это делал, в его голове уже роились планы. Он опять поднял руку: на этот раз перчатка показалась ему намного легче, чем тогда, когда он брал ее. И вообще, у него возникло ощущение, что магия перчаток увеличила силу его руки и даже размер. Он одел вторую, потом схватил одно из странно светящихся копий. Через перчатки в его тело пришло еще больше энергии. Он посмотрел вниз, на себя, и увидел, что светится внутренним светом. Магия богов!

— Оно у меня, — крикнул он. — Что теперь?

— В конюшню. Там ты уничтожишь этим копьем наших врагов! — ответил Харкен и вытянул руку. В то же мгновение под рев ветра и грохот крошащегося камня часть стены с одной из сторон комнаты исчезла, как если бы до того времени невидимая гранитная плита поднялась к потолку. За ней Двойник увидел желтый коридор, по краям которого лился красный свет; коридор исчезал в дали.

— Что это? — спросил он.

Харкен засмеялся. — Человеку надо много дней, чтобы добраться до конюшен, но мы будем там через несколько минут. — Держась руками за стол, он обогнул его и встал перед дверью. — Веди! — скомандовал он. Двойник так и сделал, держа копье поближе к себе, как если бы Харкен мог вырвать его из руки. Он шагнул в коридор и немедленно почувствовал, как его ноги сами заскользили вперед странными волнообразными движениями, как если бы он сидел на спине лошади, несущейся галопом; они скользили так же быстро, как плыла барка Ахерона. Красный свет коридора несся мимо с головокружительной скоростью, пока он и Харкен неумолимо летели к цели.

### ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Затерянные в снегу

Гарадас разрешил оставить только один зажженный фонарь, в голове колонны. Все связались между собой и двинулись единой цепочкой вдоль Барьера Айкена, на поиски следующей лестницы, уходящей вниз. Всюду были сугробы, некоторые из них образовали снежные карнизы, опасно нависавшие над краем узкого каньона. Один из горцев уже провалился через неплотный слой такого карниза и повис головою вниз; он остался жив только благодаря веревке. Вой призраков становился все громче по мере того, как полная темнота опускалась на равнину перед Сломанными Вязами, и только одинокое пятнышко, красное как капля крови, еще горело на горизонте. Впереди небо было черно, как Хель, предвещая ужасную бурю. Облако неотвратимо катилось к ним.

Они шли медленно, высоко поднимая ноги в неудобных снегоступах, и вообще их скорость зависела от Аланды, которая шепталась с посохом, пытаясь найти лестницу, о которой говорил Гарадас. Эта лестница находилась где-то впереди, невидимая из-за снега. Вдоль дороги через каждые двадцать ярдов торчали из девственного снега маленькие каменные пирамидки. Но по мере того, как на них опускалось черное облако, снег падал все гуще и гуще, и эти пирамидки становились все менее и менее различимы. А каждый шаг требовал все больше и больше усилий. В конце концов им пришлось остановится, так как ветер перешел в бурю и им в лицо летели снежинки размером с осенние листья.

Снег колол глаза Уртреда даже через прорези маски. Буря пришла с севера, с тех самых гор, которые так манили его с того времени, как он очутился в Годе. Но черные крылья бури не принесли ничего хорошего — зло, одно зло прилетело на них. Потом, посреди водоворота серо-белых хлопьев, он увидел голубые фигуры, крутящиеся вихри льда, которые, тем не менее, смутно напоминали людей. Ледяные Духи — духи зла, заключенные в призрачных телах. Их прикосновение мгновенно заморозит любого человека. Их вой оглушал, в его ушах звенели хрустальные колокольчики, внутри все тряслось.

Край снежной бури был всего в двадцати ярдах. Один из копейщиков шагнул вперед и бросил свое оружие прямо в зубы ветру. Бросок был хорош, копье ударило прямо в одну из голубых фигур, но, коснувшись ее, железный наконечник раскололся, как стеклянный, на сотни маленьких кусочков. Все остальные отступили и сбились в круг, но Уртред остался на месте.

Положение было отчаянным, но надежда еще была, во всяком случае до тех пор, пока на небе оставался слабый отблеск солнца. Он вытянул свои руки в перчатках к последнему красному пятнышку на небе и закрыл глаза. В то же мгновение он почувствовал, как его вены начали пульсировать от текущей по ним жизни, и тепло потекло от него, через перчатки, на запад, за убегающим солнцем, спускающейся колесницей Ре, которая, как комета упадет в Западный Океан за Галастрой, там, где заканчивается мир и где находится темный портик, за которым сияет дыра в Подземный Мир Исса, готовая вместить в себя огненный экипаж. Он увидел лучи солнца, похожие на огненные поводья, за которые крепко ухватился и потянул обратно к себе, из-за горизонта, так что когда он открыл глаза, то увидел поле переливающегося красного света, пульсирующее перед ним, снег исчезал, превращаясь в плотный туман, повисший над ними.

Он выбросил свои руки вперед, направив их на ближайшего Ледяного Призрака, и из них вылетело огненное одеяло. Как только огонь коснулся края снежной бури, в воздух взлетел вихрь из льда и пламени. Ледяные осколки ударили по маске, сбив его с ног. Он немедленно начал вставать на ноги и услышал голоса, призывавшие к бегству.

Снежная буря все еще катилась к нему, как если бы она сама и призраки внутри нее направлялись сверхъестественной силой. Некоторые из духов сумели избежать стены огня и бросились на него. Перекошенная, изломанная фигура коснулась его левой руки и он тут же почувствовал, как его плащ заледенел, а вены превратились в лед. Еще несколько Ледяных Призраков устремились к нему. В отчаянии он захотел, чтобы языки пламени от огненной стены вернулись к нему. В темноте бури возникло красное сияние, и они появились опять, красные свечи против белых. Опять встретились огонь и лед, и на этот раз огонь победил. Он почувствовал, как лед тает и отступает, а потом было только жар. Пламя охватило его, и тут он увидел, как Ледяные Призраки начали взрываться, один за другим, их пронзительный вой прекратился. Он упал на землю, опаленный вызванным им огнем, теряя сознание. И отключился.

Когда Уртред пришел в себя, то обнаружил, что лежит на голой грязной земле, весь мокрый. Растаявший лед спас его от огня. Приподнявшись на локтях, он посмотрел вокруг себя. Было темно, и только яростно завывал ветер, швыряя пригоршни снега ему в лицо. От Ледяных Призраков не осталось и следа. Недалеко от него на земле догорала последняя лужица огня, жалкий остаток огненной стены, почти полностью уничтоженной ветром, продолжавшим петь свою заунывную песню. И никакого признака его спутников. Он попытался встать, но ветер опять сбил его с ног. Он позвал Талассу, буря унесла его слова. В круговороте летящего снега и льда не было ничего, что позволило бы ему определить направление. Он заблудился, и рядом не было Аланды с его посохом, которая могла бы указать ему, куда идти.

Но, подумал он, край Барьера должен быть близко. Они идут вдоль него и ищут лестницу, о которой говорил Гарадас. Ему нужен свет, чтобы найти их. Он встал на колени перед оставшейся лужицей огня, прикрывая ее телом от ветра. Потом он протянул одну из своих рук в перчатке и схватил вспыхивающие усики пламени. Боли не было. Он стал менять форму пламени, как если бы мял обычную глину, пока не сделал из изогнувшихся усиков огня двух маленьких змеек, которые он крепко держал своими перчатками; потом он вытянул руки вверх и медленно встал, две змеи тоже вытянулись, став такими же высокими, как он сам; под порывами бешенного ветра их пламя вспыхивало, огоньки бежали по всей их длине. Уртред отпустил их и они упали на землю, а потом заскользили по снегу, разбрасывая искры.

Он молча приказал им идти на запад, к своему повелителю, тонущему в океан солнцу. Змеи сделали полукруг и попытались ползти прямо против ветра. Ага, ветер поменял направление и теперь дует с запада, как если бы отчаянно пытается поставить заслон на его пути. Он еще раз попробовал идти против ветра, и его еще раз отбросило назад. Он попробовал опять, наклонившись почти до земли, но едва удержался на месте, не говоря о том, чтобы продвинуться вперед. Ноги заскользили, он споткнулся — пришлось сделать шаг назад, потом еще один. Его толкало на северо-восток. Борьба с ветром и так забрала у него много сил. Руки и ноги замерзли, веки отяжелели; он страшно устал. Холод заморозил его сознание. Он умрет, и очень скоро, если не прекратит бесполезную борьбу.

Он неохотно повернулся спиной к ветру и дал ему толкать себя, огненные змейки заскользили перед ним. Теперь он не управлял своими ногами, но, как корабль в шторм, отдался на волю ветра, змеи уже летели перед ним, прожигая дорогу через утрамбованный снег, их сила убывала на глазах. Когда же буря ослабеет? Ему казалось, что она летит за ним по пятам, как дух ярости, толкая его все дальше и дальше на север, к Сломанным Вязам. Так продолжалось час или больше. Каждый раз, когда он пытался повернуть на запад, ветер ударял по нему и гнал в горы. Он опять крикнул, хотя знал, что сейчас находится слишком далеко от других: единственным ответом был вой ветра над Долиной Призраков.


На мгновение жрец превратился в язык пламени, вокруг которого возникла огненная стена, а потом исчез в крутящемся водовороте летящего снега и льда. Джайал попытался подойти к нему, но его отбросил назад ревущий вихрь, белой стеной закрутившийся вокруг поля боя, а потом расширившийся и заставивший их отступить к краю Барьера, еще дальше от жреца. В середине урагана на мгновение мелькнуло пламя, потом все исчезло в серо-белой мути.

Джайал упрямо попробовал опять пробиться к Уртреду, но на этот раз Гарадас схватил его за руку. — Нет! Ты же слышал его, — прокричал староста в ухо молодому рыцарю. — Он сказал нам не вмешиваться.

Но Джайал вырвал руку и сделал пару шагов к урагану.

— Мы не можем дать ему идти одному, — крикнул Гарадас. Он махнул рукой, приказывая своим людям идти вперед, и они попытались пойти вслед за Джайалем. Но в то же мгновение ураган накрыл их всех. Они отлетели назад, как если бы снежный вихрь выплюнул их из себя. Назад и еще назад, их тащило на запад, к пропасти Барьера Айкена, в отличии от Уртреда, которого ветер тащил на северо-восток. Как если бы душа урагана хотела дотащить их до края и сбросить вниз, уничтожить. Потом, внезапно, когда они уже увидели край Барьера, ветер слегка ослаб. Все бросились на землю, отчаянно хватаясь за все, что возможно, чтобы их не сдуло через край. Ветер выл над спинами, пытаясь сорвать с них плащи.

И тут закричала Аланда: она указывала куда-то посохом сборщика пиявок. Быть может посох указал ей путь в Барьер? Лестницу, к которой они шли перед ураганом? Гарадас с трудом поднялся на ноги, через снег добрел до нее и помог ей подняться, держась друг за друга они едва стояли, а буря пыталась повалить их и сбросить в пропасть. Аланда указала посохом обратно на юг, в том направлении, откуда они пришли. Должно быть они пропустили нужную метку. Он показал своим людям идти за ним. Они пошли вдоль расселины, стараясь держать подальше от зияющей пропасти, ноги отбрасывали снег и лед, который падал в черную глубину. И никакого признака ступенек.

Аланда споткнулась и едва не упала, но Гарадас удержал ее на ногах. Посох выпал из ее ослабевших рук и упал на снег. Староста поднял его, позвал двух своих людей и приказал нести ее.

— Лестница должна быть рядом, — крикнул Гарадас Талассе. Отчаянно сражаясь со снегом он пробился к черневшему краю Барьера, не обращая внимая на то, что слабый карниз может рухнуть под ним. Остальные из последних сил шли за ним, неуклюже шагая на своих снегоступах; в слабом свете фонаря все старались рассмотреть то, что лежит впереди. Гарадас встал на колени на самом краю огромного оврага и стал напряженно всматриваться внутрь. Человек с фонарем подошел к нему и наклонился над краем пропасти, старая осветить мрачную глубину. Но они смогли увидеть только темноту, абсолютную темноту, из которой поднимались только клубы тумана, уносимые прочь беснующимся ветром.

Гарадас опять встал на ноги, и, не отрывая глаз от края Барьера, крикнул сквозь ветер, — Мы прошли слишком много: лестница должна быть за нами.

Человек с фонарем прошел несколько футов вдоль края пропасти и опять заглянул в нее. Внезапно он громко закричал, указывая вниз. Гарадас подбежал к нему. Стоя на краю утеса, они оба увидели каменные ступеньки, выходившие из-под края карниза и ведшие во тьму. Все остальные собрались вокруг, с сомнением глядя на вниз.

— Это наша единственная надежда, — сказала Таласса.

Гарадас кивнул и прокричал приказы своим людям. Те вытащили примитивные лопаты и стали откапывать из-под снега начало лестницы. Через несколько минут лопата одного из горцев ударила во что-то твердое и они увидели под ней покрытый снегом камень. Все бросились ему на помощь, отбрасывая снег руками, одетыми в перчатки, пока, через несколько минут, не освободили от снега всю ступеньку. Гарадас кивнул человеку с фонарем и тот пошел вниз, в темноту, а за ним все остальные.

Они немного спустились, остановившись на каменной площадке не больше двадцати футов в длину, нависший над ними утес защищал их от ярости урагана. Люди Гардаса зажгли еще несколько фонарей. В их неясном свете они рассмотрели то, что было вокруг. По ту сторону пропасти, на расстоянии не меньше пятидесяти футов, блеснула черная каменная стена утеса. Воздух между стенами был наполнен паром, слегка подкрашенным серой. Все посмотрели через край площадки вниз, взгляд старался пробиться через клубы пара. Насколько можно было разглядеть отсюда, в ста футах внизу находилось дно оврага, а по нему, прямая как стрела, бежала черную дорога. Пар сочился из стен оврага и из поверхности дороги.

Сейчас они слишком устали, чтобы идти дальше. Гарадас приказал поесть и отдохнуть, насколько это было возможно. Топлива для костра не было, стоял пронизывающий холод. Мужчины положили потерявшую сознание Аланду на площадку. Время от времени сверху, с края каньона, падали хлопья снега, крутились как конфетти и летели дальше, на дно. Горцы и Таласса достали еду из рюкзаков и устало уселись на ледяной площадке.

Но Джайал не мог спокойно сидеть. Он ходил взад и вперед по краю каменного карниза, глядя вниз, по-видимому позабыв о еде, лежавшей в рюкзаке. Было ясно, что он не в состоянии ни отдыхать ни есть, впрочем как и Таласса; она никак не могла придти в себя от шока. Уртред исчез, проглоченный ураганом. Она положила обратно кусок хлеба, на который мрачно смотрела, встала и подошла к Джайалу, остановившемуся на краю площадки.

Джайал откинул капюшон плаща, снег и лед серебрились на его бровях и бороде, отросшей на подбородке. Талассе показалось, что он видит не дно оврага, а совсем другое место.

— Джайал? — спросила Таласса. — Что ты видишь?

Он покачал головой, как бы приходя в себя после тяжелого удара. — Опять драконы. Огненная комната и драконы.

— Логово Харкена? — Теперь они оба посмотрела на темную линию пропасти слева от них.

— Он очень близко, — сказал Джайал, сжимая голову саламандры на рукояти Зуба Дракона. Он напряг челюсть, глаза сверкнули. — Я готов повстречаться с ним, — сказал он. — Вот тогда мы оба, вместе, отправимся в Мир Теней, и я наконец покончу с этим.

Таласса поглядела назад, туда, где за непроницаемой темнотой находилось Логова Харкена. — Мы должны выставить стражу, — сказала она.

Джайал кивнул, хотя его покрытый каплями пота лоб был все еще очень бледен. — Я буду сторожить первым.

— Почему ты не хочешь отдохнуть? — спросила Таласса

Он потряс головой. — Для чего тревожить остальных? Я все равно не засну. Дай мне посторожить.

— Другие тоже могут помочь тебе: пошли, у меня есть немного еды, — сказала она и повела его от края площадки к тому месту, где она расстелила на камне тряпку и на нее положила куски хлеба и мяса. Он сел, механически, и она сунула ему в руку хлеб. Он начал жевать, потом перестал и опять уставился на темноту противоположной стены пропасти.

Исподтишка она следила за ним уголком глаза. Он менялся, даже за то время, пока она наблюдала за ним, его сознание было полностью поглощено ментальной борьбой с Двойником. На его гладком юношеском лбу появились тревожные морщины, под глазами мешки. И не было никакой надежды, что они скоро исчезнут.

Быть может надежда обманет и ее. Боль пульсировала в ране на шее, а кровь в венах, казалось, двигалась все медленнее и ленивее. Это приближается. И ничего, кроме Серебряной Чаше не спасет ее. Что случилось с Уртредом? Она была уверена, что он еще жив, так как она костями бы почувствовала, если бы он умер. Он найдет способ вернуться к ним, сказала она самой себе.

Подошел Гарадас, он указал на человека, который должен был сторожить первым. Староста искоса посмотрел на Джайала, его брови вопросительно поднялись. — Я тоже посторожу, — спокойно ответил тот. Староста понимающе кивнул и отдал приказы, все стали устраиваться на ночлег, их ожидала неприятная ночь. Таласса стала на колени рядом с Аландой, которая уже пришла в себя. Гарадас отдал ей посох и старая дама вцепилась в него так, как если бы от него зависела ее жизнь. Лицо Аланды было пепельно-ледяным, дыхание тяжелым и затрудненным. Таласса спросила себя, переживет ли ее старая подруга эту ночь. Только посох и желание попасть в Лорн, находящийся где-то недалеко, на севере, в состоянии поддержать ее.

### ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Дорога Маризиана

Уртред шел по следу, оставленному двумя огненными змейками, а снежная буря бесновалась за спиной, гоня его все дальше и дальше от друзей. Он должен быть идти на запад, а вместо этого его тащило в Сломанные Вязы, прямо к истоку урагана.

Несмотря на полуночную темноту и падающий снег, он заметил резкую линию дороги Маризиана, слегка поднимавшуюся над Равниной Призраков. Уртред вскарабкался на нее. Поверхность дороги сверкала в свете огненных змеек: странно, но снега на ней не было. Гладкий белый мрамор, без единой выщерблины, каждая плита идеально прилегает к другой. Он почувствовал, как странные иголочки колют его через подошвы сандалий. Хлопья снега, падавшие на дорогу, немедленно таяли, сжигаемые невидимой энергией. Магия древнего волшебника все еще жила в древних камнях.

Уртред посмотрел назад, на юг. Ураган бушевал как и раньше, лед бился о его маску. Какое-то мгновение он пытался сражаться, бесполезно. Он слишком слаб, чтобы идти против неослабевающего ветра. Он расслабился и разрешил ветру подхватить свое тело, чувствуя свои ноги в сандалиях подозрительно легкими. Ему даже показалось, что сама дорога движется под ногами, унося его на север с удвоенной скоростью. И по белому мрамору перед ним скользили змейки, тоже сверкая сильнее, чем прежде, как если бы и они впитывали в себя магию камней Дороги Маризиана.

Внезапно ветер прекратился, он посмотрел назад — край снежной бури стоял на юге, неподвижно, как стена. С одной стороны урагана, прямо над ним, стояла тихая спокойная ночь, в небе светились звезды. Он сделал было шаг назад, но ураган немедленно вытянул к нему жадные руки, усики воющего ветра стеганули по маске. Вот теперь он точно знал, что это не простая буря, у нее есть злобная душа, которая гонит его к горам, подальше от друзей. Он опять повернулся лицом на север, и снежная буря вокруг него прекратилась, как если бы почувствовала, что его воля сломлена, что он пойдет туда, куда она хочет. Огненные змейки тоже вернулись к жизни и засверкали. Вздохнув, он жестом послал их вперед по дороге, и сам пошел следом. Впереди темнели горы, и, как и раньше, каждый шаг уводил его от друзей, приближал одиночество.

Три часа спустя он увидел, как дорога перед ним стала подниматься, подходя к отрогам и предгорьям Сломанных Вязов: луна ярко сияла, освещая его путь. Перед ним встали черные силуэты гор и темное облако, повисшее над их вершинами: место рождения урагана, время от времени стрелявшего огненными молниями. По сторонам дороги земля, раньше плоская как стол, начала изгибаться, превращаясь в нижние гребни гор. Дорога, по-прежнему прямая как стрела, шла прямо сквозь них, поднимаясь туда, где начинались черные, сложенные из базальта горы.

Уртред начал карабкаться вверх. Какую бы энергию не давала дорога по равнине, здесь ее не было, ноги стали тяжелыми, голова упала, он дышал с трудом, ему не хватало воздуха. Да, он должен отдохнуть, но где? Уртред поднял голову и уставился на ландшафт перед собой. И незамеченная им вначале, вообще плохо видимая в слабом свете змеек, вся в снегу и замаскированная серыми скалами, недалеко от него находилась серая приземистая башня; теперь он отчетливо разглядел ее силуэт. Она как две капли воды походила на другую, стоявшую рядом с Годой. Даже издали ему показалось, что она пустынна. Он отдохнет там до утра.

Уртред сошел с дороги и с трудом переставляя ноги побрел через сугробы ко входу в сторожевую башню. Дверь в нее оказалась выбитой ураганами, давным-давно. Внутри круглый каменный пол был совершенно пуст, не было ни малейшего кусочка дерева для растопки. Он послал своих змеек перед собой, в очаг. По его жесту они свернулись кольцом и ярко вспыхнули. Он поплотнее завернулся в плащ и сел, опершись спиной на самую близкую к очагу стену. Змейки должны еще немного посверкать, и безусловно нагреют комнату, но время их магической жизни невелико и уже подходит к концу. Вскоре они превратятся в пепел.

Несмотря на твердый пол и пронизывающий холод, он мгновенно уснул. Часом позже он проснулся от рева грома, который прилетел с гор над башней. Он попытался уснуть, но гром опять прогремел, и на этот раз ему показалось, что внутри грома он услышал голос, голос, который пробудил отдаленные воспоминания, повелительный голос. Голос говорил с ним, приказывая ему встать и немедленно начать подниматься на гору. Уртред с трудом отлепился от стены, наполовину спящий, бессознательно готовый повиноваться, но прежде, чем сумел встать, силы покинули его, и он опять провалился в нервный сон.

Когда он проснулся опять, ему показалось, что он вообще не отдохнул, тем не менее слабый серый свет, сочившийся в дверь, подсказал, что уже утро. Только сейчас он рассмотрел сводчатый потолок, над собой, и винтовую каменную лестницу, вделанную в толстую стену башни. Уртред встал, все мышцы закостенели, заставил ноги дойти до лестницы, втиснулся в узкий лестничный пролет, согнул свое длинное и тощее тело почти до пола, и полез вверх. Вскоре он уже стоял на покрытой девственным снегом верхней площадке башни. Над ним должны были быть вершины Сломанных Вязов, и, действительно, время от времени он видел их через гонимые ветром облака. От того пути, по которому он пришел прошлой ночью, остались только кусочки дороги Маризиана, изредка видимые через падающий снег. Впрочем, край снежной бури все еще висел на том самом месте, в нескольких милях отсюда, где он видел его в последний раз; вихрь, как дух мщения, ожидал его появления.

Уртред спустился в комнату ниже, вытащил из своих запасов хлеб, ставший твердым, как сталь, козий сыр и полосу сушеного мяса, а еще пару горьких яблок, остатки урожая хилых деревьев, росших в фруктовых садах Годы. Он бережливо поел, не зная, где сможет найти еще еды. Потом он раскупорил бутылку вина, которую Таласса принесла ему две ночи назад; и пока пил, опять вдохнул убегающий запах ее духов. Мысленно он видел их последнюю встречу: ее плащ на полу, очертания тела, виденные в свете свечи… Он поймал себя на том, что уже несколько секунд бессмысленно смотрит на пепел от змей, заполнивший очаг. Уртред тряхнул головой: хватит, день идет. Вернуться к Барьеру Айкена невозможно: он должен идти вперед, перевалить через Сломанные Вязы. А это будет долгое и трудное восхождение.

Он собрал свой рюкзак, опять затянул потуже плащ, вышел из башни и добрался до дороги. За ночь все изменилось. Дорога больше не была белой гладкой поверхностью, как несколько часов назад. Теперь она была вся в ямах и выбоинах: а когда он посмотрел вперед, то увидел, что дальше она похоронена под каменными осыпями. Какая бы магическая сила не поддерживала ее тысячи лет, теперь она исчезла. Уртред начал пробираться вперед. Черное облако, как прикованное, по-прежнему висело низко над вершинами. Все было тихо, только ветер свистел в ушах. Птицы не пели, никто не шевелился на склонах гор. Он поднимался в самое сердце зла, куда тысячи лет не ступал ни один человек.

Через два часа и множество тупиков, он оказался внутри Черного Облака, в нос ударил противный запах серы, глаза начали слезиться. Уртред повязал тряпочку на рот маски и пошел дальше. Склон стал более пологий, и он оказался в естественном амфитеатре, окруженном кольцом мрачным пиков, смутно видимых через темноту облака. Гребни гор в глубоких шрамах, обтесанные ветром утесы, превратившиеся в искореженные шпили, и острые как нож карнизы стояли прямо перед ним. А дно амфитеатра было черным болотом, не менее мили в ширину, преграждавшим путь вперед. Остатки дороги тонули в темной болотной жиже. На другой стороне болота дорога выныривала из воды и поднималась вверх, к пику, находившемуся в тысяче фунтов над ним. Верхушка горы был окружена руинами.

Прежде всего надо пересечь это отвратительное болото. Черные пузыри поднимались к его поверхности и лопались с глухим неприятным треском. Гниющие стволы деревьев и ветки как скелеты торчали из воды. Туман, висевший над болотом, дополнял безрадостное зрелище. Внезапно он почувствовал, что голова закружилась, как если бы он падал, и в тот же момент перед его мысленным взором вспыхнула странная картина. Амфитеатр под голубым небом и теплым солнцем, серебристый водопад падает в кристально чистое озеро, над которым протянулись белые арки мостов. Белый мраморный павильон на другой стороне озера, окруженный деревьями и ухоженным садом. Женщина, одетая во все белое, медленно идет по саду, его сердце забилось в груди, он узнал ее. У женщины темные волосы. Она останавливается и поворачивается к нему. Он пытается рассмотреть черты ее лица, но она слишком далеко от него. Она медленно поднимает руку. Здоровается ли она с ним или машет рукой, предупреждая об опасности? Потом видение исчезло, он скачком вернулся к реальности и к отвратительной сцене перед собой.

И тут он испугался, в первый раз с той минуты, как ушел из башни. Что означает это видение? Впрочем, времени на опасения не было. Единственная дорога на вершину идет через болото. Уртред подошел к краю воды и увидел белые плиты дороги, сиявшие из-под черной поверхности. Он осторожно поставил ногу на первую плиту, вода была очень холодной. Плита слегка поддалась под его весом, но в остальном казалась достаточно прочной.

Он пошел, не отрывая глаз от сочащейся грязи и смутно видную через поверхность воды линию белых мраморных блоков. Со дна поднялся пузырь и с печальным треском лопнул рядом с ним. Уртред от неожиданности подпрыгнул, покачнулся и внезапно потерял свое не слишком устойчивое равновесие.

Он упал в воду: холод заставил его содрогнуться и, одновременно, он почувствовал, как грязь засасывает его. Он ухватился за одну из плит дороги, стараясь вернуться обратно. И тут из-под воды высунулись ледяные руки скелета, схватили его за лодыжки и начали тащить назад, перчатки царапали по мраморной поверхности плиты. Он забил ногами, но руки и не думали освободить свою хватку. Последний кусочек плиты выскользнул из из-под когтей его перчатки, и он почувствовал, что вода накрыла его с головой. И тут, каким-то чудом, руки отпустили его, он всплыл на поверхность. Уртред рванулся к дороге и уже через мгновение, тяжело дыша, стоял на мраморном блоке. Потом он быстро обернулся, чтобы посмотреть на того, кто на него напал. Однако никого не было на том месте, где страшные руки схватили его, только очередной пузырь пробил поверхность и с глухим треском лопнул, выбросив из себя синий, пахнувший гнилью клуб дыма, отчетливо видимый в стоячем воздухе и через несколько мгновений растаявший.

Уртред содрогнулся. Что живет на дне болота? Нет, он не собирался ждать, чтобы узнать это, но быстро встал и натянул на себя промокший плащ, заодно сообразив, что после купания в болоте вся его еда промокла. Еще не один раз болото вспучивалось рядом с ним, но теперь он уже ожидал этого и не терял равновесие. Наконец он добрался до другой стороны трясины.

Перед ним, на том самом месте, где несколько минут назад он видел призрачный павильон, находилось нечто очень странное: грубо вырезанные ворота из темного дерева, два вертикальных столба, соединенных наверху деревянной аркой. И на этой арке висели полусгнившие остатки обуви странного фасона, а также, на прочных кожаных ремнях, остроконечные тапочки. Дорога вела под арку, потом шла мимо темных стволов мертвых деревьев, и выходила на склон. Пошел дождь, в воздухе висели мелкие капли тумана. Ударил раскат грома, почти заглушенный эхом от стен амфитеатра. Уртред пошел дальше; холод пробежал по его спине, когда он прошел под аркой, глядя на болтающуюся над ним обувь и удивляясь, что бы это могло означать.

Теперь он оказался на склоне, покрытом вулканическим пеплом, сухим как пыль, несмотря на дождь. Склон постепенно поднимался к гребню горы в полумиле впереди, а этот гребень, в свою очередь, должен был привести его к верхушке горы, которая находилась слева от него. На какое-то мгновение он заколебался и взглянул вверх. Ему показалось, что высоко над ним, через облако, медленно проплыла какая-то тень, но он не был уверен, сыграли ли с ним глаза злую шутку или нет. Он опять пошел вперед. Несмотря на сырость, его сандалии поднимали тучи пыли, и вскоре его промокший плащ был облеплен серой грязью.

Уртред медленно поднимался, пока не оказался гребне. Впереди лежала вершина. Он был почти у цели. Время для раздумий давно прошло и, молча помолившись Ре, он опять пошел вверх, и без происшествий поднимался еще около часа. Ниже он смутно видел черную линию Барьера Айкена, вгрызавшуюся в горы прямо под ним. Он мог бы упасть в глубины каньона; голова слегка закружилась и он почувствовал, как его тянет вниз. Клочья тумана поднимались снизу и проносились мимо него. Его друзья, сумели ли они спуститься на дно расселины? Или их остановил ураган? Черные, параноидальные мысли начал шевелиться в его сознании. Быть может они бросили его? Чем выше он поднимался, чем более мрачное настроение овладевало им. Жители Годы правы: он навсегда исключен из человеческой жизни. Все его надежды — прах.

Дорога постепенно сужалась, пока не стала только десять футов в ширину. Ветер угрожал сдуть его вниз. Уртред вглядывался вперед, пытаясь увидеть конец гребня и вершину. И тут он увидел фигуру, преградившую путь.

Фигура стояла как вкопанная. Ее черты были почти не видны через мрачный туман, но Уртред все-таки разглядел шлем с широкими рогами, торчащими в стороны, и тусклый блеск алебарды, которую фигура держала перед собой. Казалось, древний воин занял весь узкий гребень. Уртред обернулся. Еще одна фигура материализовалась из тумана, перекрывая дорогу назад. Он в ловушке.

Уртред собрал все свое мужество и стал вспоминать заклинание: вызов создания из горячего сердца мира, которое пойдет перед ним и прогонит стража; или огненный дротик, который полетит в воина и раздробит его на кусочки. И тут он внезапно осознал, что сердце и вены холодны, так же холодны, какими они были, когда он упал в болото, и вообще он полностью опустошен. Никогда за всю жизнь ему не казалось, что цель его так далека, а вера совершенно напрасна. Все, что у него есть — пара перчаток, и даже они, казалось, стали тяжелее: простые тяжелые железяки, а вовсе не рычаги, благодаря которым он силен, как несколько людей; к тому же их железные сухожилия закостенели после купания в болотной грязи.

Тогда все, конец: здесь закончится его долгое путешествие. Он умрет, и Таласса никогда не узнает, что с ним случилось. Впрочем, возможно, ей все равно. Его короткая жизнь за стенами Форгхольма не удалась. Он не нашел ни Серебряную Чашу, ни Бронзового Воина, ни Лорн.

Уртред тряхнул головой. Почему на него накатилась безнадежность? Похоже этот туман излучает отчаяние, высасывает надежду. Он овладел собой: надо идти и сражаться. Он шагнул вперед, ударив по кнопке, выпускавшей клинок, спрятанный у предплечья правой руки. Все ближе и ближе, когда он был уже перед первой фигурой, то украдкой бросил взгляд через плечо на воина сзади, чтобы понять, не преследует ли тот его, но там никого не было, кроме тумана. Он должен был сразиться только с одним врагом: быть может они думают, что этого достаточно?

Он остановился перед древним воином. Тот был высотой в десять футов. Утртред увидел, что его куртка сделана из человеческих скальпов, на некоторых из них еще были красные пятна крови жертв. Его ужасное лицо могло бы заморозить кровь любого человека, но кровь Уртреда и без того застыла в жилах. Все лицо воина было покрыто спекшейся кровью, как если бы с него сняли кожу. Только маленький кусочек кожи остался там, где раньше был нос; все остальное было костью. Тем не менее в глазных прорезях сверкала жизнь.

Хотя Уртред находился уже в футе от странного создания, оно по-прежнему не шевелилось и стояло совершенно неподвижно. Уртред уже чувствовал его отвратительный запах, мог коснуться его рукой, но воин как будто не замечал его. И тут Уртред понял. Он ничем не отличается от этот твари: разве его лицо не так же ужасно, как у нее? Он один из них, один из Полунощной Чуди. Он затаил дыхание, сделал шаг в сторону, потом вперед и встал рядом с нею, но тварь как будто не знала о его существовании; он проскользнул мимо нее и, опять забравшись на середину гребня, бросил нервный взгляд через плечо. Тварь стояла на том же самом месте, уставившись на пустой гребень кряжа, и только ее скальпы слегка колыхались под порывами слабого ветра.

Он почти добрался до вершины. Какое-то мгновение Уртред стоял, глядя вниз, в туман слева. У этой горы были очень крутые склоны, через невообразимое расстояние заканчивавшиеся в глубинах Барьера Айкена. Вглядевшись пристальнее, он заметил другой гребень, поднимавшийся вверх, обходя небольшое горное озеро, находившееся в седловине, и исчезавший в пещере. Уртреду даже показалось, что черные облака, покрывавшие вершину горы, рождались из кипящей поверхности озера. Внутри тумана кипела скрытая жизнь, и он заметил очертания создания с кожаными крыльями и выдающимися вперед челюстями, кружившиеся над озером. Уртред стоял не шевелясь и услышал крик твари, пролетевшей низко над водой. Потом он услышал как другой крик, похожий на погребальную песню, смешался со стонами ветра: тот самый мрачный вой, которым выли Ледяные Призраки на Равнине Духов. Действительно, это было место проклятых душ.

И тут он осознал, что уже почти закат. На небе было полно слоистых серых облаков, полных снега, но один солнечный луч пробился через отверстие в тучах, и, как небесный карандаш, окрасил вершину, к которой он карабкался, в нежно-розовый цвет, так что красный песчаник скал засветился под мрачным небом. Теперь он более отчетливо разглядел руины древнего города. Круглое центральное здание увенчивало верхушку горы, его узкие бойницы-окна глядели на шпили, исковерканный камень и зубчатые верхушки окрестных гор. Могучие крепостные стены, окружавшие его, росли прямо из склонов горы.

Да, это было то самое место, к которому его влекло, даже из далекой Годы. Казалось, оно было знакомо ему. Как если бы древний камень был частью его самого, порогом неоткрытой страны, страны, в которой он родился, местом, в котором он жил до Форгхольма. Манихей не зря сказал ему, что здесь он откроет тайну своего прошлого.

Опять прогремел гром, и Уртред услышал тот самый голос, который слышал прошлой ночью. Но теперь он понял, что сказал гром — одно единственное слово, и так ясно, как если бы ему прокричали его в самое ухо.

Равенспур.

Гром повторял это слово еще и еще. Его назвали по этому месту. Не почудилось ли ему? Нет, у грома был голос. Значит так оно и есть. Эта вершина — Равенспур.

Уртред пришел в себя. Если ему раньше было холодно, то теперь в его венах не осталось ничего, кроме льда. Ему стало так холодно, что он ничем не отличался от расколотых морозом камней, которые лежали вокруг него, как если бы он опять стал частью этой дикой природы, из которой его вырвали двадцать лет назад.

Что он должен найти здесь? Безусловно с ним что-то произошло в этом месте, еще до его первой сознательной мысли. Но что? Его разум метался в поиске разгадки, почему Манихей не сказал ему всего?

Неважно, теперь он сам узнает все.

### СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Логово Харкена

Глубоко под Палисадами они сидели и ждали в темноте, более полной чем любая, которую они когда-либо знали. Их немертвый повелитель приказал провести барку по широкой дуге вдоль подземного зала. Там было несколько каналов, которые уходили внутрь по радиальным направлениям.

Фаран взглянул на Голона, который, казалось, целиком ушел в себя, свое худое лицо он уткнул в темный плащ на груди, лоб избороздили морщины.

— Ну? — спросил Фаран.

Желтые глаза волшебника блеснули как у ящерицы. — Все так, как я и думал. Мы в сердце горы.

— Под Палисадами?

Голон кивнул. — Внутренним зрением я вижу следы древней магии, которая вырезала в камне все эти помещения. Следы очень слабые: заклинания использовались эоны[14] назад, но по ним я могу дойти до поверхности.

— Почему боги копали так глубоко? — задумчиво спросил Фаран, обращаясь к самому себе.

Голон тем не менее ответил. — Здесь Харкен держал жеребцов-драконов Богов.

— Так далеко от неба?

— Это огненные создания огня, созданные из пламени Сердца Мира. Здесь их держали в загонах ради безопасности тех, кто жил на поверхности земли.

— Жестокое наказание для драконов.

— Да — и я чувствую, что здесь родилась их злоба, которая дожила до наших дней. Они совсем не друзья людям. Мы должны быть очень внимательны.

— Ты найдешь дорогу отсюда?

Голон кивнул. — Следы очень слабые, но это возможно.

— Хорошо, — сухо сказал Фаран. — Но ты знаешь, что нужно сделать перед тем, как мы уйдем.

Голон опять наклонил голову.

Теперь уже Фаран полностью собрался в ожидании того, что должно было произойти, и откинул плащ, скрывавший его рану. Он посмотрел на торчащий из плеча обломок желтой кости и почувствовал, как холод подземелья лижет его обнаженную плоть. Стражники-вампиры и Жнецы безучастно наблюдали за ним.

Голон кашлянул и, порывшись на дне барки, достал длинный, завернутый в материю сверток, который он нес на спине во время всего бегства из Тралла. Он осторожно отцепил от ремня маленький черный мешочек и открыл его; внутри оказался странный набор крюков и иголок, а также различные веревочки и клубки кетгута.[15] Все вместе выглядело как часть набора для рыбной ловли, но настоящая цель обнаружилась только тогда, когда Голон медленно развернул сверток и его содержимое выкатилось на палубу барки. Это была отрубленная рука Фарана, ладонь была слегка сжата, пальцы заканчивались длинными ногтями. Она выглядела очень странно в любом месте, кроме того, где ей положено было быть, и Фаран почти невольно попытался согнуть отрубленную руку, чтобы убедиться, что она действительно отделена от него и не является частью его тела. Рука, конечно, осталась неподвижной. Голон подобрал ее и положил на банку, потом отмотал с одного из шаров черную нитку и взял в руку зловеще изогнутую иголку. Вдев нитку в иголку, он вопросительно посмотрел на своего повелителя. Фаран молча кивнул и отвернулся, уставившись на дно лодки.

Он услышал, как Голон подходит к нему, потом почувствовал первый укол в плечо. Нервные окончания в теле Фарана уже давно омертвели, поэтому его плоть почти не чувствовала боли, тем не менее ощущения были не из приятных, правда скорее психологические, чем физические. Фаран закрыл глаза.

Когда Голон завязал последнюю грубую петлю на нитке, Фаран поднял голову. Сейчас он мог только поднимать и опускать обрубок; остаток руки безвольно болтался, как рука марионетки. Но он знал, что нервные окончания опять начнут медленно расти, как белые корни деревьев, слепо ищущие то темное тело в его существе, которое оплодотворено Черной Чашей. Он бесстрастно поглядел на сустав. Работа была крайне грубой, кетгут проходил прямо через края его тела, куски плоти красными кряжами поднимались вокруг раны. Теперь его рука, как и многое остальное в его теле, будет нести на себе свидетельство того, что внутри мешанины из швов и кожи живет пустой, высохший, ненастоящий человек. Сколько еще лет такого существования? Пока солнце не умрет. И тогда, когда Исс объявит, что повсюду воцарилась темнота, останутся только такие как он и будут жить, вечно. Даже Голон, вызыватель демонов, умрет. А он, Фаран, будет жить, жить и после смерти Солнца. Для чего? Чтобы увековечить эту насмешку над настоящим телом, эту пустую жизнь?

Он невидящим взглядом взглянул на своего волшебника и в очередной раз спросил себя, почему человек вроде этого стремится стать таким же, как он. Пустая жизнь, никакого смысла, только бесконечное существование без освобождения. Жизнь в Смерти: как слабы те, кто желает ее! Когда солнце в конце концов умрет, что останется им, кроме бесконечной ночи, арктических пустынь и свиста ветра, летящего на умершим миром? Человечество тоже вымрет, постепенно, но слуги Исса останутся вечно жить под землей, без сна и без капли свежей крови. Так почему же они так страстно хотят такой жизни? Только из-за слабости, только потому, что верят, будто любое существование лучше небытия. Глупцы! Тем не менее даже сейчас оставшиеся в живых стражники-вампиры несут с собой Черную Чашу, взятую из сокровищницы Тронного Зала: вот почему Голон и Жнецы так покорно идут за ним. Они жаждут выпить из медного сосуда его содержимое, после чего их души обречены на смерть, зато тела станут бессмертны.

Тем не менее тусклая свечка его собственного желания еще теплится, он еще считает дни впереди, как он всегда делает, когда обдумывает выполняемые задачи, трудности будут преодолены, кровные долги заплачены. Без времени нет смысла жизни: но эти ориентиры придают бесконечному путешествию какую-то значимость, даже полноту. И теперь, пока барка лениво кружила по пещере глубоко под Палисадами, Фаран стал мысленно составлять список того, что необходимо сделать во время путешествия, стараясь не думать о том, что все равно ничего не найдет, что все его дела совершенно бесполезны, что в самом лучшем случае он получит только дом, затерянный в бесконечной пустыне, и что даже достигнутая цель является иллюзией, бесконечным повторение тысяч бесполезных действий.

Он слишком долго в упор глядел на Голона, пока волшебник не выдержал и потупил взгляд; Фаран почувствовал, как маг дрожит под его гипнотическим взглядом, еще немного, и его душа вырвется наружу, как у многих тысяч до него, и мошкой полетит на свет свечи, горящей черным пламенем. Повелительным жестом князь показал, что Голон должен погасить магический синий свет, который, как призрак, видел над змеиной головой на носу барки. Темнота пришла как бальзам, и его мысль устремилась в сердце темноты, глубоко внутрь своего сознания, где никогда не было света.

Во-первых надо было решить проблему с Илгиллом: хотя Тралл и был разрушен, барон остался в живых. С собой он унес один из артефактов Маризиана, Теневой Жезл. Что это за штука? Двойник говорил о нем как об инструменте воскрешения, с его помощью можно создать мост между этим миром и миром Теней. Но и так ясно, что пока эта вещь существует, все цели Исса находятся под угрозой, и медленное проникновение его воли в черную жидкость будущего может быть остановлено. Барона надо найти, Жезл — уничтожить.

Но у этого путешествия есть и другая цель: он должен опять получить Талассу в свою власть. Фаран привык повелевать — власть давала ему возможность получать все, что он хотел, не обращая внимания на желания других. Таласса сбежала, и хотя она не стала для него более ценной, тем не менее ее бегство унизило его власть, а значит унизило и его самого. Сколько раз он мог бы выполнить свою причуду, забрать ее из храма и, наконец-то, овладеть ею? Но сознание того, что она в его власти, тогда не возбуждало его, и только сейчас, когда он потерял ее, желание начало поглощать его сознание и в конце концов вытеснило на задний план все другие мысли. Хотя его кровь текла медленно и лениво, она ускорялась, хотя и ненамного, стоило ему только подумать о ней. Неужели и она стала такой же как он, одной из немертвых? Если так, он потерял то, что именно сейчас хочет больше всего на свете. Нет, она должна жить человеком. Иначе она, чью жизнь ему пообещали много лет назад в Тире Ганде, потеряна для него. Тем не менее надежда еще есть. Все вампиры, бывшие на болотах, погибли: об этом ему сказал Голон. А разве в Книге Червя не сказано, что если Повелитель умирает, жертва освобождается?

Но, инстинктивно, Фаран думал иначе: отравленная кровь не умирает, но, как яд, распространяется по всему телу, все дальше и дальше. Он чувствовал, что это неоспоримая правда, чувствовал своим атрофированным сердцем и венами, венами, в которых текла точно такая же кровь.

Эти две цели были всем, что он знал: кроме них не было ничего, за исключением бесконечной дороги к вечности, той самой вечности, которой он успокаивал себя. Фаран опять накинул плащ на изуродованное плечо и поглядел вверх, туда, где должен был быть свод подземной пещеры, но, хотя уже две сотни лет его глаза отчетливо видели в том, что люди называют темнотой, не увидел ничего, потому что с тех пор, как Ре впервые выковал эти горы в начале времени, ни одна частица естественного света никогда не проникала в это подземелье, ни одна бродячая искорка света даже на долю секунды не осветила ни одно пятнышко на древних камнях, висевших в темноте высоко над ними.

— Свет, — приказал он, и опять синий шар зажегся над носом барки, и только тогда Фаран сумел разглядеть в пурпурной туманной высоте смутный намек на то, что в тысяче футах над ними быть может находится потолок этого подземного мира. В высоте, на каменных стенах, теперь он мог увидеть вырезанные в камне ниши, в которых находились свирепые изображения старых стражей этого места: статуи гаргулий, с выпученными глазами, крылья наполовину подняты над плечами, из разинутых ртов, как плети, торчат длинные языки. Может быть сам Харкен походил на них, наполовину камень, наполовину плоть, ведь он жил в этом месте, таком далеком от людей и вампиров.

Фаран повернулся к Голону и вопросительно поднял бровь.

Волшебник показал на вход в один из темных каналов. Фаран посмотрел туда и увидел ржавые следы металлических пятен на древних камнях. — Я чувствую слабый след: магия, сила — не знаю, что это такое. Мы должны быть очень осторожны.

Фаран кивнул и вынул меч. Барка превратилась в неуклюжую и громоздкую посудину из дерева и кости, качавшуюся на чернильно-черной воде. Жестом он приказал оставшемуся стражнику-вампиру взять рулевое весло Ахерона. Вампир взялся за весло, висевшее в костяной уключине. Тем временем Жнецы достали змеевидные весла, лежавшие под банками, и стали грести. Барка медленно двинулась вперед, скользнула к арке над каналом и, пока они проплывали под ней, ее обширная нижняя поверхность нависала над ними, освещенная колеблющимся шаром огня, висевшим над носом барки. И ни единого звука, за исключением слабых шлепков весел по черной воде, эхом отражавшимся от стен туннеля.

На стенах не было почти ничего, и только древние руны был врезаны в камень через каждые сто ярдов. Фаран не мог понять значение этих символов, но постепенно заметил изменения. Вода вокруг начала приобретать какой-то ржавый цвет. Даже не видя опасность, он почуял ее. Воздух, который он вдыхал своими сморщенными легкими и который медленно просачивался в его омертвелые нервы, стал разъедающим и едким, приобрел вкус гниющего металла, вкус силы, прогорклой и испорченной.

— Стоп, — скомандовал он, Жнецы мгновенно перестали грести и они молча заскользили вперед. Дно барки наткнулось на что-то, что медленно скользнуло вниз, скрытое непроницаемой кроваво-красной водой. Впереди он увидел другую арку, за которой была пустота. Запах становился все сильнее и сильнее, даже его омертвелые глаза начали слезиться. Его спутники повязали плащи на рты и глаза: в отравленном воздухе каждый вздох давался с трудом. Так они вплыли в зал за аркой.

Вдоль каждой стороны канала, по которому они плыли, поднимались каменные ярусы, один над другим, вверх, насколько глаз мог видеть. И на каждом ярусе неподвижно стояли драконы, ряд за рядом, один над другим.

Они стояли прямо, вытянувшись в струнку. Пятьдесят футов в высоту, металлические черные крылья скрещены перед сверкающими темными торсами, головы опущены на широкие мускулистые груди, покрытые разноцветными, переливающимися перьями. Глаза закрыты, темные головы отражали неяркий свет, лившийся из барки. Драконы Старых Времен, жеребцы богов, чье дыхание — огонь, чьи когти могли резать адамантин и алмаз, чей взгляд мог прожечь камень. Теперь Фаран понял, откуда идет отравленный воздух. Именно из их бронированных тел медленно текла кровь, та сама жидкость, которая за столетия вырезала глубокие канавы в каменных полках, на которых они стояли. На барке воцарилась полная тишина, никто даже не осмеливался дышать из страха, что один единственный громкий звук может разбудить кого-нибудь из них. Фаран насчитал около двухсот созданий, но знал, что их намного больше, находящихся на верхних ярусах и невидимых снизу.

Голон, тоже, с горевшей в глазах жадностью, глядел на молчаливые ряды. Фаран точно знал, чего хочет волшебник: спрыгнуть на край канала, добраться до первого яруса и проникнуть в тайны, скрытые в спящих телах драконов. Но даже Голон чувствовал тяжелый запах опасности: волшебник, как и остальные, сидел молча, пока барка медленно плыла по каналу. И в этой полной тишине они услышали новый звук, низкое жужжание, которое становилось все интенсивнее по мере того, как они скользили к концу зала, находившегося где-то в полумиле от них. Поверхность ржаво-красного канала дрогнула от невидимого толчка, потом послышался скрежет каменных плит, трущихся друг о друга, громкий, как раскаты грома. Скала, в которой в конце концов исчезал канал, внезапно треснула, появилась щель в мир света, огромная, все расширяющаяся трещина, которая распахивалась все шире и шире, пока не стала шириной в сотню футов. В тот же миг неяркий дневной свет хлынул в зал, его лучи проникли в самые дальние уголки, так что Фаран, защищаясь от ослепляющего излучения, был вынужден закрыть глаза руками.

Жар был ужасен, но, к счастью, не успел сжечь глаза. Он попытался посмотреть, что находится впереди, за освещенной светом областью, но тут, даже громче жужжания, послышался новый звук, скрип металла, и он увидел, как спящие драконы, разбуженные светом, вздрогнули и ожили, разворачивая крылья; вниз, на поверхность канал, полетели капли кислоты, от которых красная вода запенилась и забурлила, как живая.

— Греби! — крикнул он, как если бы проснулся ото сна, все его люди налегли на весла и барка, медленно наращивая скорость, поплыла по красной воде канала. Сам Фаран спустился с возвышения на корме и пошел вперед, ободряя своих людей, потом, обернулся и посмотрел на драконов: одна, вторая, вот уже дюжина склоненных на грудь голов выпрямились, ранее закрытые глаза открылись. Красные лучи пересекли полутьму. Фаран повернулся: не меньше сотни ярдов до выхода наружу. Сжигающая колонна света ударила в круглый бассейн на выходе из канала. Вода в месте удара забурлила. Похоже выхода вообще нет.

Он уже хотел приказать своим людям повернуть барку, но, учитывая небольшую ширину канала, такой маневр было бы крайне трудно выполнить. Кроме того с правой стороны зала, откуда они появились, раздался страшный рев. Он уже почти ничего не видел на свету, и сумел только заметить внезапную вспышку оранжевого пламени, потом движение. Один из драконов стоял на своем месте, развернув крылья и разинув пасть, из которой бил оранжевый гейзер. Потом последовала целая серия огненных вспышек, так как оранжевое пламя первого дракона накрыло некоторых других, которые не замедлили ответить.

Потом ударил гром взрыва, волна подхватила корму барки и очень быстро потащила вперед. Ржавая вода накрыла их с головой, затопив корму. Барка завертелась, потеряв управление и стала биться о края канала: обламываясь, костяные осколки от сидений свистели мимо лица Фарана.

Как только каким-то образом барка выпрямилась, их настигла новая волна. Белый свет впереди сверкал совершенно нестерпимо, вот они окунулись в него, вода бурлила и пенилась. Фаран изо всех сил ухватился за банку, чтобы не вылететь за борт, но, когда они полностью были на свету, случилось нечто очень странное: внезапно его ноги перестали опираться о дно барки и он почувствовал, что потерял вес и летит в колонне света. Он увидел, что другие тоже поднялись над палубой и висят, отчаянно пытаясь за что-то ухватиться. Потом они все полетели быстрее, подталкиваемые светом, мимо пролетали светящиеся огни, которые вспыхивали все быстрее и быстрее.

Держась за банку единственной хорошей рукой, он взглянул вниз: голова закружилась, когда он понял, что кипящая вода канала уже далеко внизу и удаляется с невероятной скоростью. Но он все равно увидел на дне светового столба черные тела драконов, летящие за ними; подхваченные тем же белым светом, они взмыли в воздух. Он поглядел вверх: они летели к круглому отверстию, закрытому какой-то сине-белой крышкой. В последнюю долю секунды он сообразил, что это такое. Выход был перекрыт толстым слоем льда. Свет за ним был светом солнца, и этот свет мог уничтожить его в мгновение ока.

Фаран крикнул своим людям, но вокруг стоял такой оглушительный грохот, что невозможно было понять, услышали ли они его или нет, а сам забрался под скамью банки, и уже в следующее мгновение барка прорвалась через лед и вылетела наружу.

Дневной, но не солнечный свет, к тому же приглушенный черными клубящимися облаками, которые спасли его от немедленного распада, превращения в пыль; тем не менее свет так сильно ударил по нему, что края тела зашипели и стали обугливаться. Он посильнее сжал глаза и внезапно почувствовал, что скорость барки уменьшилась, потом она на какое-то мгновение вообще зависла в воздухе, опасно пошатываясь, а потом, с подкатившей к горлу волной тошноты, рухнула вниз. У него лязгнули в момент удара зубы, но барка не остановилась, а заскользила дальше. Все это сопровождалось шипящим звуком, который он не сразу узнал. Лед — барка быстро скользила вниз по льду, царапая его килем.

Даже через закрытые глаза он уловил вспышку оранжевого пламени за собой, вылетевшую из Логово Харкена, потом нос барки ударился о что-то впереди. Послышался звук раскалывавшейся кости, и он почувствовал, как сверху хлестнули ветки деревьев. Еще один удар; его глаза невольно открылись, как раз вовремя, чтобы увидеть как барка раскалывается от носа до кормы, и все, как сломанные игрушки, сыплются на землю. Он опять почувствовал, что потерял вес, но на этот раз из-за стремительного падения. После мгновенного полета он приземлился в глубокий снежный сугроб.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы придти в себя и прочистить глаза. Оказалось, что вокруг поздние сумерки, и только последние лучи света еще освещали темное небо. Потом глаза заболели опять. В темноте сверкнула оранжевая вспышка, проревел гром, который одновременно напоминал рев водопада и треск рвущейся материи: драконы освободились и мчатся по воздуху. Сколько? Воздух мгновенно наполнился их пламенем, рев оглушал: он напрягся, ожидая, что сейчас на них всех обрушится их огненное дыхание. Но, вместо этого, воздушная волна швырнула его на землю, когда они пролетали прямо над ним. Потом они исчезли, поднявшись высоко вверх, без сомнения в поисках умирающего солнца, которое они не видели много тысяч лет.

Он вновь поднялся со снега и посмотрел на остатки барки. Поломанные костяные планки были разбросаны вдоль крутого, поросшего деревьями склона. Одно дерево стояло рядом с ним: на нем висел один из Жнецов, сук проткнул его бронзовые доспехи, маска-череп перевернулась на сто восемьдесят градусов, скалясь даже после смерти владельца. Один или двое из его людей пытались выбраться из-под обломков; остальные были зловеще неподвижны. Он насчитал не больше половины из тех, кто был на барке — остальные исчезли, без всякого сомнения погибнув во время полета через туннель.

Потом он увидел Голона, выбиравшего из-под остатков барки, плащ волшебника был разорван, белая безволосая грудь обнажена. Зубы Голона стучали от сильного мороза, который Фаран тоже начал ощущать, по мере того как мороз просачивался через его собственные атрофированные нервные окончания.

Он спустился с сугроба, который смягчил его падение, с неудовольствием заметив, что пришитая рука все еще не хочет его слушаться и бесполезно висит вдоль бока. Ноги, тоже, плохо слушались, даже хуже, чем он ожидал, так как он, спустившись, поскользнулся и не упал только потому, что единственной хорошей рукой успел ухватиться за ствол одного из тех деревьев, которые остановили барку. Голон брел к нему через снег, уставившись глазами в небо над головой. Фаран тоже слышал приглушенный облаками рев драконов. Казалось, они чего-то ищут и прочесывают все кругом.

— Мы должны спрятаться в лесу, — крикнул он, когда Голон прихромал к нему. Маг кивнул. Фаран отпустил ствол дерева, за которое держался, и, шатаясь, спустился вниз, к разбитой на куски барке. Не обращая внимания на тех, кто был слишком тяжело ранен, он неуклюже побежал вниз по склону, надеясь, что некоторые из его людей увидят его, все поймут и побегут вслед за ним. Но рев драконов становился все ближе и ближе, и он услышал, как тяжелые крылья бьют по воздуху под висевшим над головой облаком. Потом ослепляющий язык пламени, который на долю секунды превратил все в шевелящиеся силуэты. Тлеющие, обгорелые сучья дождем посыпались вниз со ствола дерева, взорвавшегося как петарда. Он обогнул его, прекрасно зная, что в темноте рыщет еще больше драконов.

Потом свет вспыхнул вокруг него: невероятно ослепляющий свет, белее белого, на какое-то мгновение мир превратился в силуэт, и только тогда он сообразил закрыть свои сверхчувствительные глаза и на них опустилась спасительное покрывала темноты. Чьи-то руки схватили его, и он услышал голос Голона, который призывал его придти в себя и поторопиться. С помощью волшебника Фаран поковылял дальше, но последовала новая вспышка и такой рев, который он никогда не слышал за всю свою жизнь. Он ударился о что-то твердое и неподвижное перед собой, огромную выпуклую массу металла, согнулся и вскрикнул. Следующий удар бросил его на землю.

Зрение медленно возвращалось, веки сражались с какой-то жидкостью, приклеившей их к лицу. Опять он увидел вокруг себя смутные силуэты, и один из них, возвышавшийся над всеми остальными, чернел прямо перед ним, и был чернее, чем наступившая темнота. По нему пробегали потрескивающие полосы сине-белой энергии… дракон, на земле, прямо перед ним.

Фаран стал нащупывать меч, находившийся в ножнах, когда пасть чудовища широко раскрылась. Оттуда потянуло теплом, которое через мгновение должно было обрушиться на него огненным гейзером. Но тут содрогнулась земля, под драконом открылась яма, и он, отчаянно махая крыльями, соскользнул вниз, прямо в мешанину из камней и земли, которая бурлила как кипящая вода.

Рядом с Фараном стоял Голон, его руки были вытянуты вперед, ладонями вниз. Волшебник только что использовал древнее заклинание: вызов элементали земли, слуги Исса. Но дракон ушел в землю только наполовину. Он изо всех сил хлопал своими металлическими крыльями, пытаясь выбраться из ямы, и уже почти сумел освободиться, собираясь взлететь. Фаран прыгнул на ноги и взмахнул мечом, который наконец-то сумел достать из ножен. Клинок вонзился точно в один из светящихся красным светом зрачков дракона, чудовище мотнуло головой, рукоятка меча вырвалась из руки Фарана, а сам меч улетел в туман. Но рана была смертельной: движения дракона стали более беспорядочными, он забил крыльями с силой урагана, поднимая в воздух камни и куски земли, но потом сдался и упал на дно ямы. Голон повернул руки ладонями вверх, а потом резко свел их вместе; края кратера обрушились в себя закапывая дракона.

Фаран какое-то мгновение глядел на землю. Так близко, никогда он не был так близко к смерти. Он представил себе, как на его сухую кожу обрушивается огненный поток. На что был бы похож его конец: сначала мгновение непереносимой боли, а потом ничего?

Он почувствовал, как другие фигуры движутся рядом с ним на склоне горы и понял, что к ним присоединились один из вампиров-стражей и двое Жнецов. Маска одного из них обгорела до черноты, и верхняя часть торса была тяжело обожжена, кожа местами содрана, обнажив сырую плоть. Фаран решил, что в таком холоде он долго не проживет. Большинство его людей уже спустились через туман вниз, примерно двадцать из тех пятидесяти, которые были в барке. С минуты на минуту драконы опять будут здесь. Они должны убраться отсюда как можно быстрее. Он поглядел вокруг.

Кое-какие особенности пейзажа можно было рассмотреть, когда летящие по небу облака на мгновение расступались. Они находились на сплошном поле льда, которое иногда разрывалось стволами деревьев, вроде того, в которое врезалась барка. Под ними он увидел узкую трещину с отвесными склонами, бегущую вдоль подножия горы. Если бы барка проскользила еще сотню футов, они бы упали в эту трещину, неминуемая смерть. И вообще их окружали крутые горы. Единственный выход — идти вверх, через трещину не выберешься.

Он кивнул налево, и выжившие люди стали карабкаться вверх по предательскому ледяному склону. Они не успели пройти и несколько метров, как обожженный Жнец, ослабевший от раны, поскользнулся и заскользил вниз по ледяному склону. Он махал руками, пытаясь схватиться за лед и остановиться, но пальцы скользили по гладкой поверхности, лед как воронка затягивал его вниз, к подножию утеса. Фаран услышал слабый вскрик, и человек исчез. Остальные Жнецы били тяжелыми сапогами по льду, прокладывая дорогу для Фарана и Голона.

Пока они поднимались настала ночь. Они добрались до конца ледяного склона и обнаружили, что перед ними изрезанный склон горы, торчащий из-подо льда и уходящей в низкие облака, нависшие над ними. Но здесь были зацепки для рук, взбираться стало немного легче. Они поднимались еще около часа, постоянно рискуя жизнью, потому что любая, на первый взгляд надежная зацепка могла отломиться в любой момент. Наконец они добрались до верха склона и обнаружили, что прямо перед ними находится усеянная валунами равнина. Где-то вдали слабо чернели горы, но закрывшие небо облака заслоняли взгляд. Взгляд вниз с края обрыва, на который они только что взобрались, подтвердил самые худшие опасения. Под ними лежала пропасть, с очень крутыми склонами, уходившая вниз по меньшей мере на пару тысяч футов, вплоть до расселины в земле. Так что вниз пути не было, сзади и слева отвесные горы, можно было идти только на северо-запад, где лунный свет с трудом пробивался через мрачные темные облака. Они отправились туда. Далеко наверху, в тысячах футах над ними, ревели драконы, гоняясь за последними лучами ушедшего солнца; Фаран слышал их трубные призывы.

Через какое-то время он увидел, что горы слева поворачивают, встают на их пути, заставляют и их повернуть на запад. Земля начала постепенно повышаться. Впереди замаячили черные тени, и он увидел, что это деревья. Так много деревьев на такой высоте? Фаран приказал отряду остановиться, а сам уставился в темноту: впереди непроходимая чаща колючих деревьев, их ветки-когти как будто ждут, кого бы схватить. Тем не менее придется продираться сквозь них: другого пути нет.

Отряд пошел вперед, сражаясь с колючками, туман застилал глаза, становясь все гуще и гуще по мере того, как они поднимались. Воздух стал таким же испорченным, как в Логове Харкена. На Голона и остальных людей напал мучительный кашель: вскоре они опять накрыли лица полами своих плащей.

Никто из них не знал земли за Палисадами: даже в библиотеке Храма Исса было очень мало книг с описанием этих мест, так как про эту часть мира никто в точности ничего не знал. Была ли она полностью разрушена после бегства Богов? А через Палисады вообще никто не мог перейти. Но Фаран кое-что знал: он поглядел на Голона. Лицо мага было частично скрыто под плащом, но, насколько князь мог видеть, волшебник пришел к тем же выводам. Он знал, где они находятся. Фаран приказал остановиться. Черные деревья недвижно столпились вокруг них, как если бы собирались напасть.

— Мы в земле Полунощной Чуди, — спокойно сказал Фаран.

Для того, чтобы ответить, Голон убрал плащ со рта. — Да, это Чудь. — Он указал на восток. — Вон там Сияющая Равнина, на севере Лес Лорн. Расселина под нами называется Барьер Айкена.

— Тогда Ахерон принес нас на дорогу зла. Те, кто живет здесь, ненавидят людей, как поклонников Ре, так и слуг Исса, любых людей.

— Тем не менее он обещал перенести нас туда, где находятся наши враги, — возразил Голон.

Он порылся в кожаном мешке, в котором хранил принадлежности своей профессии, и вынул оттуда маленькую пурпурную жемчужину, надетую на нитку. Волшебник вытянул руку, и нитка повисла перед ним. Жемчужина незаметно крутилась в спертом воздухе, маг внимательно глядел на нее. Даже колючий лес замолчал, как если бы тоже внимательно глядел на них, и только черные капли время от времени падали с погруженных в туман веток деревьев.

— Я чувствую магию Зуба Дракона на востоке ниже нас, рядом с Барьером, — в конце концов сказал он.

— То есть Ахерон выполнил свое обещание. Иллгилл здесь, по эту сторону Палисадов. И Таласса… — Фаран задумался. И тут он обратил внимание на странную тишину, нависшую над Голоном, который пристально глядел на темные деревья. — Что это? — спросил он.

— Еще больше магии. — Голос волшебника слегка дрогнул, быть может от страха, и этот страх вонзил тонкие ледяные иглы озноба в жирную кровь, текущую по венам Фарана.

— Что за магия? — спросил он.

Голон указал на молчаливые ветви, нависшие над их головами. — Деревья: они живые.

Фаран отступил на шаг, и налетел на сук, подхвативший его плащ своими колючками. Он рванулся в сторону и уставился на шипы. Ему показалось, что из изогнутых стволов деревьев на них что-то глядит, что-то изначально злое и испорченное. И эти деревья, ожившие деревяшки, похоже собрались сюда, чтобы помешать ему пройти, как если бы их вел темный разум, а не каприз природы. — Мы пройдем, — сказал он, обращаясь как Голону, так и к самим деревьям, плотная масса которых, казалось, еще больше наклонилась к нему, как если бы обдумывала его слова.

Голон молча кивнул и они сделали несколько шагов в направлении, в котором, казалось, был какой-то просвет между колючими ветками. Они добрались туда, оставляя клочья плащей на шипах, только для того, чтобы обнаружить, что дальше в этом направлении идти невозможно. Барьер шипов перед ними походил на лабиринт с множеством тупиков и проходов, которые вели обратно. Голон несколько раз проверял их дорогу по пурпурной жемчужине и каждый раз находил одно и то же: их вели все дальше и дальше на север. Попытки повернуть на восток приводили только к разодранным плащам и расцарапанным рукам.

В конце концов они очутились на поляне в самой чаще колючего леса. Через облака над собой Фаран видел вершины гор. Толстый черный туман висел над землей прямо перед ними.

Он повернулся к Голону и увидел в глазах волшебника то, что и так знал: несмотря на все попытки повернуть на восток, они оказались в самом сердце опасности. — Обнажить мечи, — скомандовал он. Все остальные сжались в круг вокруг него, мечи наготове. Подождав несколько секунд, он вышел из круга, в туман. И в тот же момент лес вокруг него затрещал, наполнился шумом.

Тощие туманные фигурки отделились от деревьев вокруг них. Они были похожи на призраки деревьев: тонкие, скелетоподобные, кости и мышцы сделаны из сгустившейся темноты, сама сущность деревьев, с шипами, торчащими прямо из кожи, узкими лицами, сходившимися в точку, и сверкающими черными глазами. Их руки заканчивались множеством пальцев-шипов, и они несли оружие, сделанное из дерева. Странные создания окружили их, сжав отряд Фарана в плотный, ощетинившийся мечами круг. И тут он заметил, что еще кто-то появился из тумана со стороны гор. Духи деревьев расступились, открыв узкую щель, через которую незнакомец вошел внутрь.

Здесь он остановился, его тело, казалось, притягивало к себе туман, он был завернут в него, как в кожуру, и полностью невидим. Из глубины тумана пришел голос, говорившийся на их языке, но с сухим шелестом, похожим звук скользящей змеи. — Сопротивляться не мудро, — сказал он. Незнакомец подошел ближе, но туман по-прежнему скрывал его.

— Ты кто? — спросил Фаран.

— Я пришел приветствовать тебя: ведь ты тот, кого зовут Фаран Гатон Некрон. Мой повелитель увидел, что ты идешь. Не каждый день люди выходят из Логова Харкена.

— Ты следил за нами?

— Следил? Я? Нет, за вами следил лес, держал вас в своих объятьях, лигу или около того, пока вы шли, и привел вас сюда, к воротам в Равенспур.

В этот момент существо полностью вышло из тумана. Оно было не меньше шести футов в высоту, как и сам Фаран. Кожа была зеленой, как у жабы, и испещренной черными пятнышками, похожая на луковицу шея заканчивалась сотней подбородков. Лицо можно было бы назвать почти человеческим, хотя в нем не хватало нижней челюсти, а слова выходили из розовой зияющей дыры на горле, располагавшейся прямо под желтыми глазами, поэтому когда существо говорило создавалось впечатление, что слова идут из отвратительно изогнутого ухмыляющегося рта. Хотя у него было две руки и две ноги, и он ходил так же как ходят люди, его конечности и тело было покрыто чешуйчатым панцирем, который выглядел несокрушимо крепким, как будто скованным из стали. В руке он держал человеческую голову, лицо которой все еще закрывала маска: один из Жнецов. Он бросил ее на землю перед ногами Фарана.

— Я принес тебе одного из твоих людей, — безразличным тоном сказал он, но его глаза смеялись.

Фаран холодно посмотрел на голову, которая прикатилась к его ногам, потом перевел взгляд обратно на существо, его хорошая рука дернулась, а пальцы начали бессознательно искать рукоятку потерянного меча. Несколько секунд он глядел прямо в глаза странного создания, но то, судя по всему, никак не поддавалась действию его гипнотического взгляда; он не влиял на таких, как эта тварь.

— Как тебя зовут? — наконец спросил Фаран.

Желтые глаза твари никогда не мигали. — Меня зовут Весельчак, — сказал он, и действительно, его лицо всегда улыбалось из-за широкого ротового отверстия на горле, так что имя замечательно подходило к нему, насколько слово на человеческом языке может подходить к такому существу. — Пойдем, — сказал он, махнув одной из своих маленьких рук перед собой, жест, который, по-видимому, должен был изобразить вежливое приглашение, и повернулся всем своим одетым в панцирь жестким телом.

— Куда? — спросил Фаран.

Весельчак хихикнул. — Конечно в Равенспур, я же сказал тебе. — Внезапно темный туман, который накрывал всю сцену, разделился, как если его кусок, находящийся перед ними, резко унесло в сторону, и прямо перед собой они увидели серые плиты каменистого откоса, и, возвышавшиеся над ним, нижние склоны горы, а верхние склоны и вершина все еще были невидимы из-за тумана и темноты. Фаран смог разглядеть и узкую тропинку, петляющую по склону горы и достигавшую седловины, где она исчезала, чтобы появиться опять далеко вверху на склоне темной ложбины.

Существо опять повернулось к нему. — Иди за мной, — сказало оно. — Мой хозяин ждет тебя.

С этими словами Весельчак повернулся спиной к Фарану и зашагал к откосу. За их спинами раздалось шуршание тяжелых деревянных ног, лес деревянных людей толкал их сзади и заставлял идти вперед.

### ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Хозяин

В первый раз с тех пор, как он очутился на вершине Равенспура, Уртред повернулся и взглянул назад, на южные горы. Величественные вершины Палисадов, освещенные луной, гордо высились над снежной бурей, бушевавшей над равниной, и темными грозовыми облаками. Какое-то время он колебался. Отчаяние, которое он сбросил с себя, начав подниматься на Равенспур, опять обрушилось на него. Даже в башне Форгхольма он не чувствовал себя таким ужасающе одиноким. Темный голос говорил с ним. Друзья бросили его в снегу, оставили умирать. В Форгхольме он, по меньшей мере, знал свое место, скрываясь в башне все эти годы; никогда он не подходил к окну, чтобы те, кто ждал внизу, не увидели даже намек на его лицо. Да, начиная с Тралла у него были друзья: Таласса, Аланда, Джайал — они приняли его. Или нет? Мучительное сомнение грызло его душу. Сейчас он изгнанник, забытый всеми, бесполезный для них. Внезапно пришло видение: Джайал и Таласса, обнявшись, смеются, смеются над ним, уродцем в балагане. Холодная ненависть охватила его. Его обманули, он сам обманул себя. Таласса никогда не любила его. Даже жители Годы вели себя честнее по отношению к нему, чем эти так называемые друзья; только неприкрытое отвращение по отношению к нему, и ничего другого.

Потом он попытался привести мысли в порядок. Нет, это не его мысли. Черное Облако, нависшее над горой, действует на его рассудок; друзья никогда не бросали его. Между ними всеми священные узы. Но тогда, почему он один? Опять червь сомнения. И опять все мысли с начала. Его сознание никак не могло вырваться из объятий горячки, которах искажала и перекручивала каждый разумный довод.

Надо привести мысли в порядок, попытаться определить, что сейчас самое главное. Вот, самое главное — найти остальных. Доказать, что его подозрения — самый обыкновенный бред. Они идут вдоль Барьера в Лорн. Самый быстрый способ соединиться с ними — подняться на вершину через руины города и найти путь вниз с другой стороны.

Но все-таки Уртред стоял и смотрел на горы, а свист ветра в прорезях маски странно гармонировал с состоянием его души. Сейчас все его существо сосредоточилось на одной мысли — в этом месте он что-то узнает. Ожидание длиной в двадцать один год наконец-то закончится, сгорит, как мотылек в пламени свечи. Это Равенспур, место по которому его назвали. Сейчас он узнает правду.

И тем не менее Уртред не двигался, удерживаемый на месте волнами сражающихся между собой эмоций, захлестнувших его душу и сердце. И он мог бы стоять вечно, пока ветер не сбросил бы его в пропасть. Но тут, внезапно, вспышка красного света расцвела далеко на юге, осветив облако снизу. Потом еще и еще, они шли от входа в Логова Харкена, скрытого снежной бурей. Это не молнии, он был уверен. Но что? И потом, хотя до Логова было много миль, а ветер выл и жаловался вокруг него, он услышал триумфальный клич, прокатившийся по ущельям и горным склонам. Пока он глядел, вспышки поднимались все выше и выше в небо, потом устремились вниз. Уртред напряг глаза, пытаясь увидеть больше, но ему мешали расстояние и облака.

Затем красные вспышки опять поднялись высоко и через серое небо с потрясающей скоростью устремились к нему, становясь все более и более яркими. На какое-то время облака разошлись, и он увидел их сверкающие тела. Могучие крылатые создания, лунный свет отражался от их чешуйчатых боков, переливаясь разными цветами: синим, красным и оранжевым. Их крылья с силой били в воздух, а сверкающие глаза глядели на север: они с ревом пролетели мимо, в миле или двух на запад, а воздушная волна ударила по нему с такой силой, что сбила с него плащ и ему пришлось ухватиться за камень, чтобы не упасть в пропасть.

Драконы. Освободились из Логова Харкена. Его сердце потянулось вслед за летящими зверьми, исчезнувшими в облаках, ему страстно захотелось полететь вслед за ними, лететь вместе. Создания Ре, опять оказавшиеся на земле. Для чего нужно Книга Света, если сила Бога воплотилась в этих существах Пламени? В то же мгновение все его сомнения улетучились: Бог еще жив. Все опять будет хорошо, темнота потерпит поражение. Зло исчезнет с лица земли.

Потом пришла другая мысль, слегка умерившая его буйную радость. Да, драконы проснулись, но почему они вышли оттуда? Тысячелетия ничто не шевелилось в глубинах Логова Харкена; так сказал Гарадас. Так что же потревожило их? Кто-то или что-то прошло через место, где они спали? Он вспомнил видения Джайала. Кто мог пройти через недра земли, владения Исса? Только он один, Фаран собственной персоной. Итак, Лорд-Вампир нашел таки путь из Тралла и уже здесь, по эту сторону Палисад. Сомнений нет. Уртред видел работу Голона, его волшебника, видел силу этого человека, когда они повстречались на мгновение на дорогах Тралла в ту самую ночь, когда он вошел в город. Итак Голон сделал это: перенес сюда Фарана не за три месяца, как думал сам Уртред, а за три дня. У них совсем нет времени. А еще надо добраться до вершины, спуститься на другую сторону и найти северный вход в Барьер

Внезапно сознание пришло в порядок, Уртред повернулся и сделал последние несколько шагов до стен погибшего тысячи лет назад города. Над ним чернел силуэт полуразрушенной башни. Справа и слева гора резко уходила вниз, образуя почти отвесные скалистые обрывы. А прямо перед ним, в стене башни, чернело прямоугольное отверстие, примерно двадцати футов в высоту. Он вошел, его шаги громко отдавались в пустоте перед ним. Лунный свет струился с запада через пустые бойницы крепости. Справа от него винтовая лестница поднималась на следующий этаж здания. Это была единственная видимая деталь башни. В зале стоял холод, холод древнего камня; он решил, что этот камень будет холодным даже тогда, когда снаружи будет настоящая жара. Вглядевшись в темноту, Уртред увидел на противоположной стороне огромного зала выход наружу. Все, что он должен сделать — пересечь этот зал, и тогда он освободится и от этого места, и от темных мыслей, отягощающих его сознание. Но кое-что удержало его на месте, буквально приклеило к земле, он не смог сбежать. Тайна. Загадка. Имя этого места. Его имя.

Вместо того, что бегом броситься к выходу, Утртред подошел к лестнице и начал взбираться по ней. Его окружил слабый свет, шедший неизвестно откуда. Казалось, что свет движется вместе с ним. И опять у него возникло чувство, что все это он уже видел, что уже был здесь, много лет назад. Никакого признака стражи, и вообще ни единого знака жизни. Он прошел по коридору и обнаружил еще одну винтовую лестницу, ведущую наверх. Утртред начал подниматься в самые верхние этажи крепости.

Опять и опять, все вокруг было ему странно знакомо, как если бы он видел эту картину, хотя мельком и очень давно, она постоянно возвращалась в его сознание. Он остановился, закрыл глаза и воспоминания стали еще более отчетливыми. Его несли в мягких руках, причем он был во что-то закутан, отделен от мира и видел все через слабый туман. В зале звучали голоса, встревоженные крики детей, его собственный и другой — Рандела? Потом ничего, пустота, наполненная воющим ледяным ветром, бескрайняя белая равнина, скрип кожи седла: потом его первые сознательные мысли в Форгхольме.

Уртред открыл глаза. Как он может помнить хоть что-нибудь из того времени? Ему было всего несколько недель от роду. Похоже на то, что когда он в первый раз увидел Равенспур из Годы, какая-то сила вложила воспоминания в его сознания. Теперь он все понял. Это не его собственные воспоминания: они жили здесь независимо от него, в стенах крепости, в каждом камне. Они жили и дышали, помня все; он только слышал голос камней, видел то, что они видели. Он протянул руку и коснулся стены: так и есть, камень как бы немного поднимался и опадал, волна дыхания прошла через рукавицу в его руку. Стены жили. Он опять стал подниматься.

На верхней площадке лестницы было почти ничего не видно: темнота, и только голоса, смущающие и злые, множились в его голове, превратившись в какофонию соперничающих звуков. Он все отчетливее слышал, как кричат женщина и дети. Потом звуки внезапно оборвались, все стало тихо, и в полной тишине Уртред сделал последние два шага. На самом верху исчезли последние намеки на свет, как если бы закрыли дверь.

Сейчас он был абсолютно слеп. В отличии от зала внизу, окон здесь не было. Хотя он ничего не видел, но точно знал, что стоит на вершине горы. Тьма. Место, которое рождает и выращивает мысли, которые так много раз сменяли друг друга, что превратились в кислоту, в кислоту потерянных надежд: в воздухе висел слабый запах, как если бы неосуществившиеся ожидания превратились в эфир.

Никогда раньше, даже с маской на лице, закрывающий мир, он не погружался в такую темноту. Кислый запах, вот и все, что осталось.

И тут Уртред почувствовал, что в помещении кто-то есть, кто-то, кого нельзя увидеть или услышать, существо чистой мысли, которое прожило множество лет и которому, чтобы жить, надо думать, как другим для этого надо вдыхать воздух. Все эти годы оно спало в камне, и, как магнит для металла, слабое, но настойчивое притяжение этого существа привело его сюда. Является ли оно ему врагом?

Потом он услышал голос. Откуда он шел? Слова уносились вдаль, как свет улетает за край мира в конце дня, и уносили с собой все хорошее, разрушали порядок вещей. Разлагающие, уничтожающие.

Голос из тьмы.

— Уртред Равенспур… — Потом голос опять умер, как умирает вой зверя, когда не остается энергии даже на вздох.

— Да, — ответил Уртред. — Кто зовет меня?

— Уртред… — На этот раз голос умер, как если бы был неуверен, правильно ли он произносит человеческие слова, от которых отвык давным-давно.

— Кто зовет меня? — повторил вопрос Уртред, поворачиваясь и шаря взглядом в темноте. Он мог бы крутиться как волчок, но в этой совершенной темноте мир оставался бесконечно спокойным.

— Тот, кто похож на тебя, — в конце концов отозвалась темнота.

— Как тебя зовут?

— О, имена не важны. Называй меня Хозяин Равенспура, если тебе нравится. Тем не менее у меня нет имени, одни воспоминания. Воспоминания о куда более худших временах, когда небо было охвачено огнем и боги уничтожали друг друга.

— И где ты живешь?

— В тенях, в камнях, во льду: я там, где мой дух находит покой. И смотрю на души света, которые приходят сюда.

— А что ты делаешь с ними, когда они приходят?

— Ты же видел стража на склоне. Все должны быть уничтожены, все, кто приходит к Чуди.

— Все, за исключением меня.

— Я пощадил тебя, Уртред. Твои друзья бредут по оврагу ниже горы, но я захотел поговорить с тобой и послал на равнину Ледяных Призраков, а также ураган, который отрезал тебя от других.

— Почему?

— Потому что ты никогда не будешь таким как они, Уртред.

— Это как? — возразил Уртред, хотя, внезапно, голос полностью убедил его: знакомое отчаяние наполнило его душу, как тогда, когда он был изгнанником. Он и сейчас изгнанник, отверженный, и вечно будет им, он навсегда исключен из общества людей, как и сам Хозяин.

— Люди, души света: берегись их. Они предают униженных и оскорбленных, искалеченных и сломанных. Я знаю. Мой народ страдал, как и ты, после того, как огонь уничтожил этот мир. И наши враги в Лорне не сжалились над нами, когда мы подошли к границам их страны; мы умирали сотнями, а они гнали нас прочь. Они говорили, что нуждаются в нас, но любили только тех, чьи тела были прямы, а лица без шрамов.

— Нет, ты ошибаешься. Даже бедолага вроде меня может найти человеческое тепло, — ответил Уртред. Но даже в собственных ушах слова прозвучали неубедительно.

— Ты думаешь, что Таласса, Аланда и Джайал что-то чувствуют к тебе? Нет, Уртред, ты для них не больше, чем марионетка: у тебя есть великая магия. Они используют тебя, а когда мир опять станет их, они безжалостно выбросят тебя прочь, как они выбросили Чудь. Ты всегда будешь один.

Голос говорил негромко и мягко, но убежденно, и отчаяние свинцом повисло в венах Уртреда. В сознании замелькали картины: Таласса и Джайал, вместе, обнявшись, голые, их совершенные тела так отличаются от его изувеченного тела; взгляд Имуни, когда она впервые увидела маску; взгляд Вараша, Верховного Жреца Храма Ре в Тралле — тогда он снял маску и показал то, что находилось за ней: зрелище убило старика. Отверженный, отверженный навсегда. Голос прав, он проклят. Он никогда не будет частью этого мира. Его мечты ничто.

Тишина, потом голос заговорил опять, еще более мягко. — Ты спросил меня, почему я привел тебя сюда. Чтобы дать тебе выбор, Уртред, дать возможность отречься от твоих друзей. Ведь ты все понял, не так ли? Они смеются над тобой за твоей спиной. Присоединяйся ко мне. Скоро опять наступят Темные Времена. Страж Лорна, Бронзовый Воин, слабеет с каждым днем. Только Таласса может спасти его и их. Но она предала тебя. — И опять Уртред увидел, как Таласса улыбатся Джайалу, ее голова отброшена назад, обнажая ее алебастровую шею… желание и сознание ее недоступности ударили его прямо в сердце.

Голос Хозяина продолжал говорить, его слова с жужжанием впивались в мозг: — Через две недели мои армии будут готовы. Они пойдут в Лорн и убьют их всех, всех тех, кто забрал себе эту землю и живет там в раю. Ты один из нас, на тебе рубцы от огня. Откажись от своей человеческой части: люди никогда не примут тебя. Вернись к своему народу и наконец-то заживешь в мире. Ниже, Уртред, есть много таких как ты, уродливых и искалеченных; они были такими с рождения, как только появились на свет. Семя огня богов прокляло их, искривило их тело и выгнуло их конечности. Это же семя и ты носишь в своих венах.

Уртред молчал, слова призрака этого места эхом отдавались в его ушах. Разве он не отсюда? Разве его назвали не по имени этой горы? Возможно это вовсе не преддверие чего-то другого и в Лорне его не ждет никакое откровение. Вот, вот оно. Сумма и смысл всех его ожиданий. Он родился от одного из этих испорченных, несчастных созданий.

Опять на него навалилось оцепенение, но он не собирался сдаваться без борьбы. Инстинктивно он знал, что все совсем не так: он родился не здесь, не в этом мраке. Это место — символ чего-то. Иначе в чем смысл женщины, видения, которое он видел на берегу озера? Теперь он был уверен, что это предостережение: она знала, что ему придется столкнуться с искушением.

— Ты молчишь, — сказал голос.

— Я родился не здесь, — сказал Уртред. — У меня было видение, внизу, у подножия горы. Это была моя мать, разве не так?

На этот раз голос промолчал.

— Она пришла из Лорна, да? — продолжал он, внезапно проникаясь уверенностью, новое и более яркое видение как свет солнца, возникло перед его внутренним взором, рассеивая туман, который окутал сознание. — Она пришла из Лорна и только остановилась здесь. — Он закрыл глаза, солнечный свет стал сильнее. Он видел ее: она шла на юг, с детьми, рядом с ней было какое-то несчастное, горбатое и изогнутое создание, но, тем не менее, не одно из тех проклятых, которые жили здесь.

Это было двадцать лет назад. Перед тем, как облако повисло над Равенспуром. Потом он закричал, когда понял. Она умерла здесь, на вершине горы. Она не могла идти дальше, в мир смертных. Она пришла из Лорна, пожертвовала собой. Почему?

Он услышал негромкий вой и мгновенно открыл глаза. Белые формы, похожие на руки, спряденные из паутины, колебались над ним в темноте, готовые схватить его. Это была ловушка, искушение отчаянием; еще бы несколько мгновений, и он стал бы рабом голоса, но он победил его. Ледяные пальцы коснулись его кожи, но он опять почувствовал, как его вены наполнились огнем, он вытянул ладони, из них вырвалась волна пламени, через которую не могли прорваться никакие ледяные пальцы. Нужно было как можно скорее убираться отсюда, но прежде надо было узнать побольше. Да, его мать умерла здесь. Но где она похоронена? И опять неизвестно откуда пришел ответ. Глубоко в горе, они закопали ее очень глубоко, они, эти создания, живущие на этой горе. Пока ее тело у них, у них и часть его души, часть того, что он потерял.

Но он не может сейчас идти за ним: он чувствует там, внизу, зло, и он сам стал бы таким же злом, если бы послушал голос еще немного. Он должен идти, и быстро, на север, чтобы помочь друзьям. Он закрутил руками вокруг себя, огненный круг стал еще больше, образовал что-то вроде вихря, в который он завернулся. Он услышал, как голос завыл, завыл как раненый дикий зверь.

Голова закружилась, потом темнота внезапно поднялась и, вместо гладкого камня, Уртред ощутил под ногами неровный, изрезанный камень, и увидел, что стоит на склоне горы под крепостью. Но теперь он был на северной стороне. Вниз вела неровная тропинка, выводящая на еще одну темную равнину. На какое-то мгновение ему показалось, что он еще спит и видит страшный сон, навеянный голосом Хозяина. Но тут он увидел, что луна пересекала небо, скоро восход. Прошло много часов. И то, что он слышал, было достаточно реально. Он должен побыстрее спуститься с горы и предупредить остальных. Он поглядел вниз, на равнину, но она была скрыта под слоем крутящихся облаков. Зато наверху все было спокойно, почти полная луна освещала зазубренные вершины и волнистые облака под ними.

Он начал торопливо спускаться, не обращая внимания на темноту и извилистую дорогу, чувствуя, что зло идет за ним по пятам, пытаясь вернуть его обратно.

Он поклялся себе, что вернется и найдет тело матери. Но сначала нужно добраться до Лорна и предостеречь их от того, что идет следом за ним.

### ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Равенспур

Фаран шел за неуклюже шагавшим Весельчаком прямо в облака. Тяжелой поступью они поднимались по почти вертикальному склону. Черный снег лежал в выбоинах слева и справа от узкого кряжа, по которому они карабкались вверх, а ветер выл и жаловался, как умирающий от смертельной боли человек. Вообще они были странным зрелищем: чешуйчатое существо с прорезью вместо рта, которое тащило на себе свой панцирь, как рыбак тащит на спине лодку; Лорд-Вампир, Живой Мертвец, высокий и прямой, одетый в черную одежду, заляпанную грязью и разорванную в клочки, с одной рукой, бесполезно висевшей на боку, а за ними Голон, плотно закутанный в пурпурно-коричневые одежды Исса, из которых торчала его большая лысая голова. Оставшиеся люди шли сзади, подталкиваемые толпой колючих людей.

Никто не говорил ни слова, но Весельчак время от времени поворачивался к ним своим тяжелым телом, как если бы хотел убедиться, что они идут следом. Увидев, что все в порядке, он продолжал медленно двигаться вверх. Вскоре они уже были достаточно высоко. Черное Облако и ночь, вместе, скрывали окружающий ландшафт, пока, наконец, луна не прорвалась сквозь тучи и они увидели, далеко внизу, озеро, на поверхности которого постоянно лопались пузыри и которое кипело, как если бы внутри него горел черный огонь.

Не было никаких признаков других жителей этого пустынного места, хотя пару раз Фарану показалось, что он увидел темные фигуры, проскочившие мимо в неярком свете луны. Узкая дорога стала еще уже, они были на самом гребне горы. Справа и слева от себя, далеко внизу, он видел через туман острые, похожие на оскаленные зубы скалы. Но Фаран предпочитал глядеть на узкую, не более двух футов в ширину тропу. Внезапно, к его удивлению, тропа закончилась, упершись в каменную стену. Узкая дорожка вела прямо ко входу в пещеру, скорее похожему на широкую щель. По каждую сторону от входа горели факелы, вставленные в металлические кольца; тлеющие угольки, крутясь, летели через неспокойный воздух.

Весельчак, не задержавшись ни на секунду, вошел в темный рот пещеры. Внутри ждали какие-то фигуры. Фаран никогда не видел существа, как бы изломанно и ужасно оно не было на вид, которое заставило бы его испугаться; но даже он содрогнулся, когда увидел то, что скрывала темнота. Вначале он увидел серое существо, как будто вырезанное из камня, с низким лбом: оно быстро шло на четырех конечностях, размером с ветки деревьев, похожее на обезьяну, все четыре сустава его были близки к земле, но глаза, глубоко сидевшие под каменным лбом, были совершенно человеческими. Весельчак провел их мимо, пока оно злобно пялилось на них.

Многоголосая болтовня обрушилась на них, совершенно непонятная речь на множестве языков: пернатые создания с головами птиц и телами обнаженных женщин, другие создания, чьи тела были сделаны из теней и чьи голоса были как завывание ветра, серолицые василиски, на которых Голон даже боялся смотреть, но чей взгляд спокойно вернул Фаран, неуязвимый для окаменяющего взора. Но даже он остановился и в ужасе шагнул назад, когда увидел еще одно создание: экзоскелет из человеческих костей, вместо лица череп, в глазницах которого находились живые глаза, по костям, как красные вьющие лозы, стелятся сухожилия. Справившись с собой Фаран поторопился пройти мимо, спрашивая себя, как настолько искалеченное существо вообще может жить.

На расстоянии полета стрелы пещера выводила к широким, сделанным из камня ступенькам. Они шли к ним, проходя через толпу адских созданий, живших в прихожей. Фаран, как мог, старался не обращать внимания на какофонию визгов, жалоб и проклятий, на калейдоскоп коричневых, серых и красных тел, а также на руки и когти, протянутые к нему, как если бы хотевшие вцепиться в его живот. Вместо этого он уставился в спину Весельчаку. Когда кто-нибудь из этих существ пытался подойти поближе, перед ним возникала пустота, в два ярда шириной, в которую никакие пальцы или когти не осмеливались сунуться, но вонь от их исковерканных тел наполняла наполняла все помещение и дышать было почти невозможно.

Наконец они дошли до каменной лестницы и вырвались из этого бедлама. На верхней площадке лестницы находились двойные двери, полностью сделанные из костей. Невидимые руки открыли их, и они вошли в замечательно тихий коридор. Двери немедленно закрылись, с жутким скрежетом. Коридор был вырезан в черном сланце и вдоль него шли металлические шесты, на каждый из которых был надет череп. Но как и везде в этом аду, частички жизни были и в них: когда Весельчак подошел к их шеренге, они все, как один, вскрикнули, что-то непонятно забормотали, потом внезапно выплюнули черную желчь. Капля этой желчи упала на плащ Фарана, зашипев как кислота. Он поторопился смахнуть ее перчаткой здоровой руки, чувствуя как черный холод сочится даже через толстую кожу рукавицы.

В конце коридора находились еще одни двойные двери. Они тоже, заворчав, сами открылись, и Весельчак неуклюже протиснулся в помещение, вырезанное, как кажется, из камня самой горы. По форме оно напоминало склеп с очень высоким сводом, несколько сотен футов в вышину, так что потолок терялся во мгле. Справа и слева были большие неровные дыры, из которых виднелись кипящие облака и пустой воздух. Ветер свистел справа налево, пересекая дорогу и бросая на них полосы черного облака. В бесполезных порывах ветра чувствовалась сдерживаемая энергия, как если бы где-то собралась вся ярость этого погруженного в мрак мира, а ветер принес сюда ее маленькую частичку.

Весельчак пошел дальше, Голон и Фаран за ним, сражаясь с ветром, который угрожал выдуть их наружу. Когда они были на середине помещения, Фаран увидел ничем не украшенный каменный трон. Он был вырезан из гранитной плиты, высотой в десять футов. На нем сидела фигура, неподвижная, несмотря на хаос, окружавший ее. Фигура была полностью завернута в коричневый плащ, складки которого ветер даже не осмеливался пошевелить. Руки были втянуты в объемистые рукава, лицо было невозможно рассмотреть из-за тьмы, царившей под капюшоном. У Фарана мелькнула мысль, что плащ вообще пуст — пока он шел вслед за Весельчаком через ревущее пространство между входом в пещеру и троном, плащ не пошевельнулся.

Но тут фигура подняла голову, обнажив то, что находилось под капюшоном, и Фаран от неожиданности остановился. Там не было лица, как он ожидал, даже того ужасного, как у тех, кого он видел в прихожей внизу. Зрелище было намного более кошмарное.

Масса дрожащих язычков пламени, то вздымающихся, то опять опадающих, что-то вроде мерцающих красным огненных угольков, которые светятся только тогда, когда на них дует ветер. За этой шевелящейся массой красного и оранжевого можно было разобрать неотчетливые человеческие черты, похожие на серую золу, оставшуюся после листа сгоревшей бумаги, которая на мгновение сохраняет свою форму, прежде чем ее унесет ветер.

Голон тоже остановился, и Фаран слышал рядом с собой его тяжелое, прерывистое дыхание, слышал, несмотря на вой ветра и жужжание скрытой энергии, которая, казалось, наполняла фигуру на троне, как рой разъяренных пчел — улей. Он обернулся: Весельчак уже вернулся обратно и стоял у костяных дверей на дальнем конце помещения; странным образом, даже вид этого уродливого существа казался более приятным по сравнению с тем, что было прямо перед ним. Фаран заставил себя опять поглядеть на фигуру на троне.

Кошмарное создание подняло одну из рук, и они увидели, что в рукаве, действительно, находится только пустота, черная пустота, в которой мелькал магический огонек, создавая слабый намек на руку.

Потом пришел голос, но не из пространства под маской. Как если бы говорило совсем не это существо перед ними, а кто-то другой, издали, быть может с другого плана бытия. Фаран этого не знал, но это был тот самый голос, с которым разговаривал Уртред несколькими минутами раньше. Хозяин Равенспура. Он находился здесь, а также в любом другом месте под серо-коричневым облаком, которое неподвижно висело над вершиной горы.

— Так, — сказал он, — Живой Мертвец, один из тех, кто будет жить вечно. — Опять тишина, за исключением звука пустоты, воющей из-под маски. — Ты видел этот мир, — сказал Хозяин Равенспура. — Теперь ты знаешь, почему эта земля ненавидит человечество. Полунощная Чудь: только тени могут жить здесь. Мир боится нас, потому что мы хороним человеческие надежды. Ты и я очень похожи, Фаран.

Его лицо опять раскалилось, как если подул ветер, раздувший внутреннее пламя, которое казалось источником его жизни. — Все, кто приходят из земли людей, и вообще те, кого боги не прокляли так, как прокляли нас, — наши враги. Но ты другой. Ты отказался от сладкого подарка Богов, надежды на смерть, и в этом ты наш брат, потому что никто из нас, Полунощной Чуди, не знаком со вкусом смерти с тех пор, как боги покинули землю.

— Тебе ненавистен свет солнца: я и мой народ ненавидим любой свет, даже свет луны. Никто из нас не в состоянии вынести сияние светил, оно разрушит наше нынешнее проклятое состояние. Так что только одно отличает нас от тебя: ты поклоняешься Богу, хотя и Богу темноты, но это один из тех богов, которые довели нас до такого состояния. В этой земле мы проклинаем всех богов. Скоро ты узнаешь, что все эти небеса, за которыми ты и твои друзья жрецы так настойчиво гоняетесь, самый обыкновенный ад, не больше и не меньше: ни в небесах, ни в сердце земли, ни в Тенях или где-то еще, нет и не может быть такого места, где счастье и свобода существуют всегда и для всех.

— Так что добро пожаловать к Полунощной Чуди, Народам Ночи, и пускай твоя душа скоро избавится от богов и станет такой же пустой, как моя: тогда и только тогда мы тебя примем по-настоящему, не как тех, кто давным-давно поднялся на Палисады, решив сражаться против этой страны — они по большей части умерли в горах, а те немногие, кто пересек горы были убиты прежде, чем увидели Сломанные Вязы. Они были сумасшедшими, а ты вполне разумен и силен — иначе каким образом ты сумел пройти через логово драконов? — Хозяин замолчал, как если бы ждал ответа. Фаран встряхнулся, он искал слова, но на ум ничего не приходило.

Потом, быть может отвечая на свои собственные мысли, существо перед ним сказало, с намеком на улыбку в том месте, откуда приходил голос. — Ну же, рассказывай, почему ты пришел к нам. Я готов услышать странную историю, даже более странную, чем это место, в которое я возвращаюсь раз в сто лет, давай говори, и побыстрей.

— Господин, — слово с трудом вышло из губ Фарана, так как, за исключением Исса и его слуги Ахерона, последние двести лет он не обращался так ни к человеку, ни к богу и вообще ни к кому, включая Старейшин в Тире Ганге. — Господин, мы пришли сюда не зная точно куда идем, следуя по магическому следу, который начинается в южных землях.

— Никто не приходит сюда зная. — Опять улыбка из бездны. — Продолжай, расскажи о том, что люди называют магией, это развлечет меня, но говори только правду.

— Господин, был маг по имени Маризиан, который построил на Юге город по имени Тралл. С собой он принес туда три магических артефакта и книги богов, Ре и Исса…

— Даже не упоминай их. — прервал его голос, на этот раз со злостью.

Фаран быстро продолжил, как если бы его не прерывали. — Артефакты оставались там в течении столетий и ничто не нарушало их покой, пока один из них, Бронзовый Воин, не ушел из могилы Маризиана и не отправился на Север. Тогда люди забрали другие два, меч и магический жезл. Я ищу их во имя нашего Бога…

— Опять имя, которое я не хочу слышать, — оборвал его голос. — Твой рассказ, однако, мне знаком. Многие приходили сюда в поисках Бронзового Воина, но никто не нашел ни его, ни магического королевства Лорн, так как человеческие глаза не в состоянии увидеть их. Лорн был создан тем, кто называет себя Богом Пламени, очень давно, как убежище для его слуг. Они должны были стать такими же как мы, существами тени. Но мы прокляты, а они живут в раю, оставаясь вечно юными. Долгие десять тысяч лет они живут там, не опасаясь нашего гнева: вначале их защищала магия, которую этот проклятый Бог оставил тому, кого он сделал королем той страны. Потом, когда магия кончилась, к ним на помощь пришла эта магическая тварь, Бронзовый Воин.

— Он устроился работать в Кузнице, которую оставил тот Бог; там он бьет по Наковальне, Сердцу Мира: магической поток течет из нее, сохраняя ворота Лорна закрытыми для их врагов, и еще нагревает воздух, заставляя луну стоять в неподвижном небе… Но сейчас Бронзовый Воин ослаб: скоро ворота, защищающие королевство, опять откроются, тогда мы обрушимся на них и уничтожим их всех до последнего. — Он умолк, и если можно сказать, что частички расплавленного воздуха могут что-то внимательно рассматривать, то как раз сейчас они глядели на Фарана.

— Да? — сквозь завывание ветра спросил Фаран.

— И, тем не менее, Лорн может выстоять. Фаран, ты рассказал мне правду, да, но ты забыл рассказать сердце этой истории. Ты пришел сюда не только за исчезнувшими артефактами. Живые: вот что привело тебя на север. Не думай, что я не знаю о тех, кто проходит вблизи моих границ. Во первых эти проклятые люди, слуги Пламени, которые пришли с юга семь лет назад. Твой старый враг, Барон Илгилл: так его зовут, не правда ли? Он пришел с кучкой своих людей, неся один из тех артефактов, о которых ты говорил: Теневой Жезл. Его проклятый синий свет сиял как звезда над Равниной Призраков. Это было еще до того, как мои армии собрались здесь, как они собрались сейчас; иначе он бы умер, как умерли легионы до него. Он прошел через горы и вошел в Лес Лорн. Потом, два дня назад, рано утром, на рассвете, комета с юга. Она аркой пересекла небо и упала в той самой долине, где живут эти крестьяне, потомки сыновей одного человека, но теперь настолько смешавшиеся с другими, что даже ты не распознал бы этого. И в этой комете было четыре человека. Сын барона, жрец Пламени, одна старуха и, наконец, молодая девушка. Не их ли ты ищешь?

Фаран кивнул. — Да, они мои враги, как и барон.

— Хорошо, тогда ты можешь пригодиться. Но вначале я должен рассказать тебе о Лорне. Проклятый Ре установил в этом месте купол, могущественную иллюзию, которая скрывает город. Он также установил там небо с полной луной в зените, которая всегда освещает город. Люди могут увидеть его раз в месяц, когда луна в этом мире становится такой же, как в Лорне. Когда они обе согласуются между собой, в полнолуние, открываются ворота и город становится виден. Только тогда, и на очень короткое время, человек может добраться до острова, на котором находится город.

— Нынешней луне не больше недели, — заметил Фаран.

— Точно: еще три недели до открытия ворот. Мои армии собираются, как они собирались раньше, каждые сто лет после того, как боги оставили землю. Все эти тысячелетия каждые сто лет мы атакуем Лорн. И каждый раз магия Богов уничтожает нас прямо на границах. И каждый раз требуется сто лет для того, чтобы Чудь опять собралась.

— Но, с течением времени, магия Ре стала слабеть. Ровно тысячу лет назад она вообще исчезла, и было похоже на то, что Лорн должен пасть. И тогда я призвал Черное Облако, которое что-то вроде защитного купола для нашего народа, то самое Черное Облако, которое ты видишь здесь, потому что, как я уже говорил тебе, наш народ не может идти под светом луны или солнца. Но, когда наши армии собрались, однажды утром я увидел металлический отблеск на Палисадах; горы задрожали, с них начали сходить лавины, которые белым полотном закрыли все горные склоны. Раздался рев, как будто тысяча львов заревели разом, и снег хлынул на Равнину Призраков, затопив ее вплоть до Сломанных Вязов. Вот тут-то мы и увидели рубиновые глаза, руки и ноги из адамантина, увидели его, Бронзового Воина. Он шел сквозь снег, который бурлил вокруг его ног, как пена от штормовых волн бьется о берег, его глаза горели как лава, а каменные кулаки были крепче железа. Арьергард мой армии бросился на него, но кого-то его взгляд превратил в камень, а остальных он раздробил на кусочки своими кулаками. Он прошел через Равенспур, уничтожая тех, кто пытался встать на его пути, и дошел до озера. И, так получилось, он оказался там именно тогда, когда луна была в зените, так что он вошел в королевство. А там уже была главная часть моей армии, готовая для последнего штурма Лорна. Они все умерли, и именно тогда, когда Лорн, наконец-то, можно было завоевать.

Хозяин остановился и повернул голову к бурлящему облаку. — Вскоре после этого магия Лорна опять стала такой же сильной, как и раньше, а с поверхности озера над лесом начал дуть горячий ветер. И даже тогда, когда над Равенспуром собиралось Черное Облако, ветер разрывал его в клочья, вместе с моим народом. Так было тысячу лет, но совсем недавно ветер стал слабеть, и теперь он слабеет с каждым днем.

— Но что вызвало такую перемену?

— Много правдивых строк было написано во времена сумерек мира, хотя и руками людей. Но те из нас, кто жил здесь в начале времени, слышали слова богов, прямо от них. Для нас эти слова намного больше, чем просто пророчества. Так что я заранее знал о наших поражениях, о бесполезных сборах армий, знал даже о неминуемом приходе Бронзового Воина. Тем не менее наша судьба была определена: мы пытались победить Лорн. Но теперь эра, о которой говорили боги, закончилась: началась новая эра. Впрочем, они знали о том, что после тысячи лет в Лорне Бронзовый Воин ослабнет; солнце умирает и он все больше и больше устает; он ждет того, кто придет и освободит его. Он подчинится только ей одной.

— Кто это такая?

— Та, кого боги называют Светоносицей.

— Таласса, — выдохнул Фаран. — Книга Червя говорила правду. Она пришла, пророчество исполнилось в этой далекой стране.

Хозяин какое-то время молчал. Быть может он читал мысли Фарана. — Мы с тобой хотим одного и того же, — наконец спокойно сказал он. — Твои враги идут по Барьеру Айкена в самое сердце горы. Ты, ты один, можешь остановить их. Мои армии еще не родились в Черном Пруду. Иди с Весельчаком и остальными, уничтожь их.

— Их магия сильна, — заметил Фаран.

— Да, сильна — но ничтожна, по сравнению с магией Народов Ночи. Через несколько дней мы сможем уничтожить их. Но сейчас только Весельчак и еще кое-кто могут выйти во внешний мир. Это все, что у нас есть, это и отчаяние, которое разъедает сердца людей, а также темнота, которую я пошлю в их сознание. Иди с Весельчаком. Я прошу тебя только об одном.

— И о чем?

— Пощади одного человека.

— Талассу?

— Ты что, для чего мне хотеть спасти нашего самого страшного врага? Нет. Уртред, Жрец Пламени. Вот его я хочу живым. Он мой и только мой.

— И для чего ты хочешь жизнь жреца Ре?

— Слишком много вопросов. Я покажу тебе кое-что: предупреждение, что может случиться, если ты потерпишь неудачу. Потом Весельчак поведет тебя в подземный мир, туда, где Барьер Айкена проходит под этими горами.

Под скороговорку пламени он встал и скользнул вперед, складки его плаща даже не пошевелились, несмотря ветер, ревевший через неровные дыры в горном склоне; этот странный плащ скрывал то, что у него было на месте ног. Он подошел к отверстию, выходившему на восток, и выглянул наружу, языки пламени обвились вокруг коричневого плаща, который, однако, и не думал гореть от их холодного огня. Он поднял одну из своих рук, и внезапно ветер перестал выть, облака уплыли, и перед потрясенным Фараном появилась огромная панорама.

Полукруг неровных вершин окружал дикую мешанину из черных каменистых склонов и ледяных ущелий, наполненных перемешавшимися между собой валунами, гравием, песком и глиной. В двух сотнях футах ниже находилось небольшое озеро, которое Фаран заметил во время подъема. Черная вода мерцала под светом луны.

— Черный Пруд, — прошептал Хозяин. — Вся Чудь рождается в воде. Сегодняшней ночью из другого мира выйдет первый из них. Он появляется каждой зимой: Великий Волк. — Хозяин сделал жест рукой, и в то же мгновение полосы тумана, висевшие на склонах горы, потянулись к черной воде пруда, кувыркаясь как призраки; вода, казалось, присасывала их к себе. Толстый белый слой тумана мгновенно покрыл всю поверхность озера. Под ним появилось синее свечение, которое начало медленно усиливаться, пока, как зародыш в утробе, не дернулось, коротким, судорожным движением, как если бы внезапно осознало само себя. Туман над водой начал бурлить, как если бы его тянуло в воду.

— Он дышит; он — дух все уничтожающей зимы, лед, который раскалывает камень, мороз, который отрывает пальцы от руки. Его вой — арктический ураган, а бежит он быстрее ветра. — Огромное тело начало медленно выбираться из воды. Массивная голова повернулась к отверстию в горе высоко над ним, красные глаза сверкнули, как темные рубины. Даже издали, при слабом свете, Фаран четко видел его огромный костяк, большой как храм, морду с белыми клыками, торчащими изо рта, синюю пещеру пасти, и мех, настолько белый, что казался сделанным изо льда. Огромные челюсти, с которых капала слюна, заполнили, казалось, всю горную долину.

Потом Хозяин Равенспура поднял свою огненную руку и указал в сторону долины, на восточный склон которой ледник изрыгнул рвоту из огромных валунов, перемешанных с глиной и песком. Страшная тварь легла на песок, головой к ним. Фаран поглядел в ее разинутую пасть — ледяной туннель, ведущий в сердце земли — и услышал, как пустота и туман засасываются внутрь этого…существа.

Волчий вой наполнил ночной воздух и горы, как будто рвалось железо; звук, который почти разорвал барабанные перепонки Фарана. А потом, в мгновение ока, волк исчез, оставив за собой только слой тумана, колеблющийся как бурлящее море.

— Иди, — приказал Хозяин, — но если ты потерпишь поражение, волк пойдет по твоим следам. И вот тогда берегись. Так как волк уничтожит все, что найдет в этом мире, включая тебя.

Потом, как показалось Фарану, он услышал насмешливый хохот, но не ушами, а сознанием. Он повернулся, но в коричневом плаще больше не было пламени, он падал, как если бы кто-то перерезал веревочки, поддерживавшие его. Фаран прыгнул вперед, но плащ был пуст. Он повернулся. Костяные створки двери на конце помещения были открыты. В них стоял Весельчак.

Фаран подошел к нему. Тот холодно глядел на него своими глазами рептилии, потом розовая щель на его шее открылась. — Пошли, — сказал он. — Я отведу тебя в подземный мир. — Он повернулся и потопал вниз по коридору. Рука Фарана опять дернулась туда, где был его меч, но потом он вспомнил, что тот пропал.

Он последовал за ковыляющим Весельчаком. Зал ниже по-прежнему был полон тварями из ночного кошмара, которых он видел раньше. Весельчак махнул рукой, и они пристроились за Фараном. Потом Весельчак повел их по темной крутой лестнице, спускавшейся в сердце горы. Где-то там, не очень далеко, была Таласса.

### ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА. Верхом на

драконе


Двойник вместе с следующим за ним Харкеном шел по светящемуся коридору. Он ожидал долгий путь через горы, тем не менее вскоре после того, как они вошли в туннель, коридор понес их слегка медленнее, и они увидели гранитную стену, летящую на них с потрясающей скоростью. Он вздрогнул, ожидая что сейчас они разобьются, но, как только они очутились перед ней, стена внезапно поднялась и они проскочили под ее нижним краем, хотя Двойник почувствовал, что его голова прошла в нескольких дюймах от каменной двери. Их движение постепенно замедлялось, пока они полностью не остановились. Они оказались в полукруглой комнате с железными стенами. Сзади было отверстие, выходящее в коридор с его сверхъестественным светом, но, пока он смотрел на него, оно закрылось и он почувствовал, что потерял вес; странное ощущение, длившее две или три секунды. Потом ощущение прошло и стальная дверь открылась.

Перед ним предстала сцена из Хеля. Сразу за дверью находилась металлическая платформа, расположенная на середине стены гигантского зала. Шеренги каменных ярусов поднимались в темноту. Еще больше ярусов находились под ними, сбегая к темной поверхности канала, который бежал в центре зала, тремя сотнями футов ниже. Каменные полки были полны сверкающими металлическими телами, лапы сложены вокруг торса, как у спящих летучих мышей, красные глаза глядят в темноту. Сотни, тысячи, кто может сосчитать? Некоторые места на полках были пусты. Внизу бушевал огонь, лава горела на поверхности реки. Бассейны расплавленного металла, остатки погибших в огне драконов, которые сначала светились серебряным светом, а потом чернели.

Столбы дыма хаотически поднимались в воздух. Дальний конец туннеля превратился в стену огня, и Двойник мог видеть, как гигантские существа в этом месте лопались и таяли, как восковые фигуры. Даже на таком расстоянии он чувствовал сильнейший жар все уничтожающего пламени. Металлическая платформа под его ногами начал выгибаться, одежда нагрелась и начала жечь.

Харкен стоял глядя слепыми глазами на сцену, как если бы что-то мог видеть, но один рев пламени мог ему рассказать достаточно много. Он простонал, как если его ударили.

— Враги опередили нас, они были здесь и ушли. Этот пожар невозможно потушить. Все здесь будет уничтожено.

— И мы, тоже, если не сумеем убежать, немедленно, — взволнованно сказал Двойник.

— Убежать? — Харкен, казалось вернулся в реальный мир, оторвавшись от своих мыслей. Да, убежать. Мы должны убежать. Уздечка у тебя?

— Да, — крикнул Двойник, так как рев пламени с каждой секундой становился все громче и громче.

— Хорошо, идем со мной. — Слепой хозяин конюшен пошел налево, где платформа выходило прямо на один из каменных ярусов. Одно из гигантских созданий стояло в двадцати футах от них, вцепившись когтями в край площадки, его рубиновые глаза сверкали, огоньки играли на металлической груди и на темно-коричневом бронзовом оперенье.

— Веркотрикс, мой конь, я пришел, — позвал Харкен, протягивая руки к дракону. Оранжевая аура окружила его пальцы, оранжевый луч упал на лицо существа, которое до этого было скрыто в темноте. — Ну, Веркотрикс, хотя все твои братья погибли, тебя я, по меньшей мере, спасу. — Он повернулся к Двойнику. — Дай мне уздечку, — приказал он.

Двойник так и сделал, и увидел, как металл внезапно засветился ослепляюще-ярким светом, когда пальцы старика коснулись его. Харкен шагнул вперед и нащупал металлическую стремянку, стоявшую в логове Веркотрикса. Он начал подниматься по ней, Двойник за ним, мимо тела дракона к его голове, находившейся примерно в тридцати футах над ними. В этот момент на конце конюшни раздался взрыв, камень задрожал, угрожая сбросить Двойника и Харкена с покачнувшейся лестницы в пустоту. Каким-то чудом им обоим удалось удержаться на маленькой металлической платформе, которой кончалась лестница.

Харкен бросил уздечку и стремена на плечи дракона, протянул руку вперед и пальцами нащупал огненно-черные стальные зубы создания, энергия в его пальцах заставила зубы раскрыться. Он сунул мундштук внутрь. В то же мгновение дракон зашевелился, его глаза засветились темно-красным светом, могучие плечи приподнялись, потом опустились. Харкен быстро забрался ему на спину, схватил поводья, вставил ноги в стремена, которые с металлическим лязгом прикрепились к бокам существа.

Его слепые глаза повернулись к Двойнику. — Передай мне копье, — приказал он.

— А что со мной? — спросил Двойник.

— Что с тобой? — усмехнулся Харкен. — Неужели ты думаешь, что можешь сесть на одного из жеребцов Богов?

— Но я умру.

Харкен не ответил, но протянул руку к Двойнику, пытаясь вырвать у него копье. Но у Двойника была другая мысль на этот счет: одним быстрым движением он вонзил острый конец копья в грудь Харкена. Копье прошло через грудь старого возницы Богов как через лист бумаги. Послышался звук сгорающей плоти, потом вспышка белого цвета. Когда свет погас, Харкена уже не было, он исчез, испарился.

Веркотрикс выгнулся и вздрогнул, почувствовал, что его хозяин исчез со спины, могучие крылья развернулись, ударив стальную платформу о каменную стену логова. Двойник потерял равновесие, и копье выпало из его руки. Оно упало, рикошетя об каждый из нижних ярусов зала. И каждый раз, когда оно ударялось о камень, из него вырывалась вспышка белого света, сбрасывавшая все больше драконов со своих мест; они падали на дно зала и там взрывались, превращаясь в шары красно-оранжевого пламени. Двойник сумел ухватиться за вделанный в камень поручень и повис на нем, раскачиваясь над трехсотфутовой пропастью.

Он увидел, что когтистые лапы Веркотрикса напряглись, как если бы дракон собирался взлететь. У него был один единственный шанс. Он прыгнул на спину дракона, прижался к его шее и ухватился руками за поводья, а в этот момент дракон подпрыгнул в воздух.

Веркотрикс падал, как камень, Двойник падал вместе с ним, не в состоянии вставить ноги в стремена из-за силы бьющего по бокам воздуха, а горящий пол зала приближался с головокружительной скоростью. Потом дракон ударил крыльями, их толкнуло, они выровнялись и полетели влево, к горящему аду выхода из зала. Только сила перчаток, по-прежнему надетых на руки Двойника, удержала его на шее дракона: иначе он наверняка упал бы и сгорел заживо.

Сквозь арку над концом канала он увидел колонну света, за ней каменную стену. Веркотрикс несся к ней с головокружительной скоростью. Да, вот теперь все, конец… Но в самую последнюю секунду дракон опять с силой ударил крыльями и взмыл вверх, в столб белого света. Удар снизу, воздух подхватил их, и вот они уже в ночном небе, на ними тусклая луна а по сторонам почти отвесные склоны узкого ущелья. Уголком глаза он заметил под собой остатки барки Фарана, и тела, разбросанные вокруг нее. Но они быстро исчезли, а Веркотрикс изгибался и выгибал голову, стараясь сбросить со спины непрошеного седока, только перчатки еще держали Двойника на нем, но каждый удар могучих крыльев угрожал сбросить его вниз. Перед собой он увидел линию сломанных вершин.

Было что-то неправильное в полете дракона. Он слишком быстро терял высоту. Сейчас он летел к щели между двумя пиками, земля приближалась с бешенной скоростью: Двойник видел каждый камень на склоне внизу, как в увеличительное стекло. Потом Веркотрикс опять ударил крыльями и они поднялись. Двойник почувствовал, как его нога проехала по каменистому склону горы, потом они опять оказались в чистом небе.

Теперь под ними была черная трещина, Веркотрикс летел вперед, прямо над ней. Дракон по-прежнему терял высоту, они были уже ниже уровня края, и Двойник понял, что скорее всего до конца трещины им не долететь. Он натянул поводья, стараясь заставить дракона поднять голову. Мундштук впился тому в рот: ядовитая кислота брызнула из раны, отлетела назад и обожгла лицо Двойника.

Зато теперь правый край трещины был прямо перед ними. Веркотрикс в очередной раз тряхнул головой, Двойник упал с его спины и повис, держась за повод. Веркотрикс в последний раз поднял голову. Он летел над самым краем трещины, его когтистые лапы волочились по валунам на ее краю. Искры летели от них, как от кремня. Двойник скользнул пониже. Он почувствовал, как его ноги задевают мертвые кусты и камни, а одежду рвет с его тела. Потом рука выскользнула из перчатки и он упал. Ударившись о землю, он покатился, переворачиваясь и болезненно натыкаясь на валуны. Веркотрикс торжествующе закричал, когда, наконец, почувствовал, что неприятная ноша свалилась с его спины. Последнее, что, теряя сознание, увидел Двойник, был взмывающий в воздух дракон, который, повернув голову на север, медленно бил крыльями по воздуху.

### ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА. Сердце Равенспура

Всю ночь и весь следующий день над Барьером выл ветер. Таласса и остальные сидели, скрючившись, на холодной площадке, их дыхание замерзало в воздухе. Несмотря ни на что они надеялись, что Уртред найдет их, но буря не прекращалась и шансов на это становилось все меньше и меньше.

Джайал, даже после конца своей стражи, отказался отдыхать. Он стоял, уставившись в темноту на юге, и только изредка делал несколько шагов по маленькой площадке. Но когда на исходе второго дня темнота упала на узкую щель над ними, он внезапно остановился и неподвижно замер на месте.

— Что случилось? — спросила Таласса, вскакивая на ноги.

Как всегда в таких случаях, он глядел отдаленным, невидящим взглядом, как если бы видел сцену далеко отсюда. — Огонь, весь зал в огне, — прошептал Джайал, закрывая руками лицо, как если бы хотел защититься от бьющего в лицо жара. Его лицо покрылось капельками пота, несмотря на жуткий холод в расселине. Через мгновение он немного пришел в себя и поглядел на нее своими голубыми глазами. — С каждым шагом, Таласса, с каждым шагом он все ближе и ближе.

Таласса посмотрела вниз, в темный овраг, потом перевела взгляд на юг. Абсолютно ничего не было видно в том направлении, Барьер бежал, прямой как стрела, и любой огонек в этой чернильной темноте был бы виден за много миль. Но пока она смотрела, оттуда пришла оранжевая вспышка, как если бы молния пробила толстый слой облаков. Казалось, она достаточно далеко, они долго ждали и слушали, но не услышали ничего, ни грома или какого-нибудь другого звука. Потом, внезапно, пришла целая последовательность вспышек, осветив стремительно несущиеся над ними облака.

— Что это? — прошептал Гарадас. Аланда проснулась и с трудом поднялась на ноги, тяжело опираясь на посох собирателя пиявок. Она повернулась к своим товарищам. — Драконы проснулись.

В этот момент донесся рев, как если небо разорвалось прямо над их головами. Пускай духи защитят нас, — прошептал Гарадас. Рев прекратился и они услышали, как тяжелые тела несутся через ночное небо высоко над ними.

— Кто-то освободил их, — сказал Гарадас, глядя вверх. Его люди прижались к земле, как если бы хотели спрятаться от пролетающих существ, хотя те были в сотнях футов над ними. Потом опять стало тихо.

Все глаза следили за светом, испускаемым драконами, который осветил наполненное снегом небо; все они летели на север. — Куда они летят? — наконец спросила Таласса.

— Может быть в Искьярд, или еще куда-нибудь, где их держали боги в Древние Времена, — ответила Таласса.

— Что с Двойником? — спросила Таласса у Джайала. — Ты видишь его?

— Он в логове Харкена, — ответил юный рыцарь. Потом закрыл глаза, чтобы лучше рассмотреть далекую сцену. — Но сейчас он приближается. — Его глаза с удивлением распахнулись. — Он едет на одном из этих созданий. — Все головы поднялись вверх, когда услышали, как приближается одинокий дракон, его гигантские крылья с грохотом били по воздуху. Он немного неуклюже пролетел над их головами, направляясь к горам.

— Это он! — воскликнул Джайал. Все следили глазами за одиноким драконом, пока тот летел на север, потом он исчез из вида и все стало тихо.

— Он перед нами, но где Фаран и те, кто с ним? — спросила Таласса.

Джайал покачал головой. — Я могу видеть только моего двойника. Возожно Фаран все еще в Логове.

— Или в этой расселине, — добавила Таласса, вглядываясь в темноту.

— Мы должны спускаться вниз, рано или поздно, — сказал Гарадас. — Нет смысла больше ждать.

— Мы не можем оставить Уртреда, — сказала Таласса. — Быть может он ищет нас. — Гарадас мрачно посмотрел на нее своими темными глазами. Выражение его лица говорило без слов: совершенно невероятно, что жрец еще жив.

— Я пойду и взгляну, что находится на дне, — сказал Джайал. — Если он не найдет нас до тех пор, пока я не вернусь, мы уйдем без него.

Гарадас кивнул. Он приказал двоим своим людям идти вместе с молодым Иллгиллом. Все трое повязали шарфы вокруг рта, чтобы защититься от серных испарений, и начали долгий спуск на дно расселины. Постепенно свет их фонарей исчез из вида.

Все остальные опять улеглись, ожидая их возвращения, их уши ловили любой звук, не похожий на вой ветра.

Только ближе к полночи они увидели свет фонарей в глубине расселины, потом услышали звяканье снаряжения, ударяющегося о камень. Вскоре появились Джайал и горцы, устало поднимающиеся по ступенькам из глубины пропасти.

На лице Джайала был мрачное выражение. — Мы пошли на юг, лигу или две, и увидели вход в Провал Харкена: до него было очень далеко, но мы все равно увидели пламя.

— И никакого следа Фарана? — спросила Таласса.

Джайал покачал головой. — Молись, чтобы огонь уничтожил его.

— Есть и другие выходы из Логова, — заметил Гарадас. — Он мог остаться в живых.

Джайал повернулся к Талассе. — Жрец не пришел — мы должны идти, и немедленно.

Таласса бросила отчаянный взгляд на край Барьера, только крутящийся снег, быть может Уртред появится, в последнюю минуту. Но в душе она знала, что нет. Грарадас прав, он либо далеко отсюда, либо мертв. — Да, пойдем, — неохотно согласилась она.

— Ты уверен, что Барьер проведет нас под Сломанными Вязами? — спросил Джайал.

— Никто не знает, куда ведут дороги, — ответил Гарадас. — Все в руках судьбы. Но я верю легендам, которые говорят, что он доведет нас под горами до Лорна.

— Тогда давайте проверим этом, — сказал Джайал.

Гарадас отдал ряд приказов, и его люди начали медленно собирать снаряжение, с очевидным недовольством. Возможно большинство из них только сейчас оценили опасность того, что они делали.

В конце концов все было готово, и, по кивку старосты, они стали спускаться в черную пропасть Барьера Айкена. Они шли медленно и осторожно, так как каменные ступеньки были скользкими из-за льда. Снизу понимались серные испарения, разрывавшие легкие. Когда они оказались ниже, лед стал таять. Воздух стал неприятно горячим. В тусклом свете фонарей они увидели черную поверхность дороги, идущей по дну расселины. Прямая как стрела, она уходила влево и вправо. Далеко на юге, как отдаленный костер, можно было увидеть желтые языки пламени, отмечавшие вход в Логово Харкена. Они спустились по последним ступеням лестницы. Дорога вспучивалась и опускалась, ее черная поверхность плавилась под теплом, идущим изнутри, и их сапоги тонули в ней.

Они повернули направо от себя, в противоположную сторону от пожара, полыхавшего у входа в Логово. Темнота быстро обняла их. Гарадас приказал потушить все фонари, кроме одного. Его слабый свет только подчеркивал нависавшие с обеих сторон отвесные каменные склоны. Казалось, что все они превратились в карликов по сравнению с уходившими в небо стенами. Снежные вихри, срывавшиеся вниз с края каньона высоко вверху, с шипением превращались в капли дождя, встречаясь с теплым воздухом внизу.

— Куда ведет эта дорога? — прошептала Имуни Талассе, державшей ее за руку.

Таласса только покрепче сжала ей руку и заставила себя улыбнуться, хотя у ней самой по позвоночнику бежали ледяные иголки, стоило ей подумать о том, что Фаран, скорее всего, совсем близко. — В магические королевства севера, — ответила она, — в Лорн и Искьярд. — Ответ, казалось, удовлетворил девочку, которую угнетала окружающая темнота, и дальше она шла молча.

Так они шли два часа, монотонность ходьбы скрашивалась только тогда, когда они проходили мимо туннелей из грубого камня, изредка попадавшихся с каждой стороны. Жар, шедший из-под земли, постепенно прекратился, и поверхность дороги опять стала ровной.

— Сейчас мы очень близко к горам, — внезапно сказала Аланда. Все остановились и посмотрели на нее. Глаза старой дамы были крепко сжаты, руками она крепко держала посох, потом медленно подняла его и указала им вперед. Внезапно через темноту пронесся зеленый луч, стало слегка светлее. Недалеко впереди от них Барьер сужался и исчезал в прямоугольном отверстии, двойнике того, которое вело в Логово Харкена.

— После этих ворот, — сказал Гарадас, — мы очутимся на территории Полуночной Чуди.

До этого места Джайал держал Зуб Дракона в ножнах, но теперь он выхватил его. Но и его яркий свет терялся в обширной пустоте. — Нам надо больше света, — сказал он.

— Тогда пускай тьма увидит вот это, — сказала Аланда. Она вытянула руки вперед, и подставила их под снежинки, подавшие на них сверху. Внезапно снежинки застыли в воздухе, и воздух засверкал зеленым волшебным светом, который омыл грубые стены каньона. Аланда махнула жезлом и облако светящихся снежинок поплыло вперед, перед ними.

Увидев магию Аланды и Зуб Дракона, горцы заметно приободрились. Молодой Иллгилл пошел впереди отряда, жители деревни выстроились в колонну за ним. Истерика и ночные кошмары, мучившие его два часа назад, были позабыты, цель воодушевила его.

Они прошли через вход в пещеру. Две монолитные статуи, пятьдесят футов в высоту, стояли с каждой стороны прохода, их руки были скрещены на груди, вырезанные из гранита глаза глядели на Южные Земли: древние стражи, выветренные до неузнавания. Поглядев вверх в свете сверкающих снежинок, люди увидели, что отвесные стены оврага сомкнулись над их головами, вместо неба над ними был сводчатый потолок, уходивший далеко в темноту. Дорога начала слегка подниматься, и они увидели боковые туннели, уходившие, извиваясь, влево и вправо. Пока они шли мимо них, оттуда доносились отдаленные стоны. Никто не осмеливался говорить, и единственным звуком, примешивающимся к стонам, было эхо шагов по огромному залу.

Дорога поднималась вверх еще около мили, и ощущение затаившейся, приготовившейся к атаке опасности нарастало с каждым шагом. Свет Аланды начал гаснуть, как если его душила сама атмосфера этого места. В полутьме они увидели, что дорога привела их в круглую комнату. В центре помещения стояла еще одна статуя, не меньше двадцати футов в высоту, похожая на голову горгульи, с выпученными глазами и разинутым ртом, настолько широким и глубоким, что там мог спрятаться человек; дорога раздваивалась и огибала статую справа и слева. За статуей оба пути объединялись и дорога ныряла в еще один туннель. Две вырезанные в стенах каменные лестницы вели на более высокие уровни.

Они остановились и уставились на статую. И опять Аланда стояла, подняв жезл и закрыв глаза, сконцентрировавшись на видимой только ей одной картине.

— Что это? — спросила Таласса, чувствуя ее неподвижность.

— Магия, — ответила старуха.

— Какая именно?

— Магия могилы, дитя: Фаран здесь.

Все посмотрели кругом, но дорога была пуста.

— Он очень близко, — сказала старая дама.

— Пошли, — сказал Гарадас.

Но не успел он закончить слово, как послышался шорох, все повернулись опять и на этот раз увидели, как двадцать Жнецов Печали выходят из туннелей за их спинами. Вид их масок-черепов заморозил Гарадаса и его людей на месте, Имуни вскрикнула и закрыла лицо руками. Жнецы шли вперед, выстроившись фалангой, их булавы равномерно ударяли по медным щитам, шум почти оглушал. Потом они развернулись, одновременно, все, как один, и замерли, неподвижные как камень. Изо рта Горгоны перед ними появились Фаран, Голон и Весельчак: еще больше фигур появилось на лестницах и стали спускаться вниз. Горцы испустили отчаянный стон, когда свет упал на лица этих созданий, и некоторые из них уронили оружие из застывших рук. Дикие лица, костяные экзоскелеты, изогнутые конечности. Кажется, все твари Хеля собрались здесь.

— Чудь, — прошептал Гарадас.

Фаран вышел вперед, жестом приказав адским созданиям оставаться сзади. Его глаза глядели только на Талассу. Он остановился в двадцати футах от нее. И как только он остановился, Жнецы резко перестали бить своими булавами по щитам. Наступила полная тишина.

На лице Фарана появилась легкая усмешка. — Ты видишь, — сказал он, не спуская взгляд с лица Талассы, — что никогда не сможешь убежать от меня, и неважно кому ты молишься или какую магию используешь. — Его гипнотический взгляд сверлил ее, и она почувствовала, что падает в головокружительной глубины пропасть. Как если бы ее отравленная кровь запела в венах: разве ты не такая же, как он? Скоро ты станешь вампиром, Живым Мертвецом. Какой смысл бороться? Она должна сдаться, уступить этой силе. Теперь он ее Господин, вампир, который владеет ей. Она должна полностью отдаться ему.

Фаран сделал шаг вперед, чувствуя ее желание сдаться. — Да, ты одна из нас. Прикажи своим друзьям положить оружие, Таласса: я хочу только тебя и молодого Иллгилла. Остальные могут убираться.

Она медленно запутывалась в паутине его завораживающего голоса, ее тащило во тьму, подальше от света… Потом она вспомнила Уртреда. Он обещал ей, что они найдут Серебряную Чашу: она в Лорне, сразу за этой горой. Еще есть надежда. Усилием воли она оторвала взгляд от глаз Фарана, и услышала его рычание, низкое, грубое, как у собаки, у которой отняли кость. И она поняла, что он из себя представляет, какая жизнь лежит перед ней, если она сдастся. Но этому не бывать: она будет жить и увидит, как солнце родится заново.

Зато это рычание заставило действовать Джайала. Он шагнул вперед, поднимая Зуб Дракона. Совершенно бессмысленный поступок, врагов слишком много. Чудь, собравшаяся за спиной Фарана, бросилась вперед.

Но Фаран опять остановил их жестом. — Оставьте его мне, — приказал он. Повернувшись к Голону, он протянул к нему руку, ладонью вверх. Таласса, взглянув на волшебника, увидела, что тот произнес заклинание, и, внезапно, в вытянутой руке Немертвого Лорда появился темный жезл, похожий на колонну сажи, частицы которой поднялись в воздух, когда Фаран махнул рукой: какое-то оружие, но, на первый взгляд, не ровня Зубу Дракона. Джайал прыгнул вперед и нанес сильнейший удар, держа меч обеими руками. Фаран поднял руку навстречу волшебному клинку, бесполезном, как казалось, жест, но как только черная магия коснулась Зуба Дракона, свет, испускаемый клинком, исчез и в мгновение ока темные усики, как змеи, прыгнули с клинка и обвились вокруг рук Джайала, связав их вместе.

Тем не менее Джайал не сдался, но прыгнул вперед, пытаясь ударить Фарана короткими ударами кулаков, несмотря на магические оковы на руках. — Помоги мне, — крикнул он. Фаран поднял свой жезл, готовый нанести смертельный удар, а Джайал безуспешно пытался высвободить скованные руки.

Таласса была настолько поражена, что только наполовину понимала, что происходит, но крик вернул ее обратно в действительность. Внезапно она осознала, что в ее венах опять течет свет: у нее есть магия, которая может уничтожить заклинание Фарана, победить его. Она вытянула руки. Свет хлынул из них, как если бы в темной пещере взошло солнце. Фаран и Чудь окатило сияние, черные оковы лопнули и исчезли.

Джайал взмахнул Зубом Дракона и только отчаянный прыжок назад, в самое последнее мгновение, спас Фарана; ад рассеялся, горцы, увидев внезапный поворот судьбы, воспрянули духом. Те, кто уронил свое оружие, подобрали его, металл ударился о металл, копья ударили в щиты Жнецов. Некоторые ударили в кость или в шкуру, и творения Ночи завыли, чувствуя приближающуюся смерть. Люди ответили им еще более громкими криками и ругательствами.

Таласса потащила Имуни вперед, чувствуя, что Жнецы наседают сзади. Остановившись на мгновение, она посмотрела назад. Аланда стояла, повернувшись к Жнецам и, держа посох над головой, что-то громко крикнула: земля затряслась, камни стали падать с потолка и со стен, давя их преследователей. Те исчезли под дождем из черного камня. Потом Аланда быстро подошла к Талассе, держа посох, как щит. Одно из созданий Ночи кинулось на нее сверху, но, как если бы ударившись о твердую стену перед посохом, превратилось в пузырящуюся грязь, его внутренности растеклись по полу, как у раздавленного таракана.

— Создания Теней, одна иллюзия, — проворчала Аланда, шагнув вперед и закручивая посох перед собой. В то же самое мгновение все твари вокруг Фарана и Голона начали таять, превращаясь в лужи слизи, и только Весельчак сумел спастись, прыгнув в разинутый рот гаргульи.

В следующее мгновение меч Джайала едва не рассек Фарана и Голона, и они, тоже, отступили. Джайал давил, он сражался как берсерк, его лицо перекосила боевая ярость и ненависть. Он хотел отомстить за всех тех, кто погиб на поле Тралла, и за тех, кто был убит потом. И только темный жезл Фарана сдерживал его, несмотря на ослепляющий свет.

— Магия, Голон, — сквозь сжатые зубы приказал Фаран, отбивая еще один удар Зуба Дракона. — Добудь мне еще магии.

Голон стоял с сосредоточенным лицом и изучающе глядел на посох собирателя пиявок. На его пожелтевшем лбу выступили капли пота, а руки пытались придать форму заклинанию, которое не хотело приходить. — Посох, — крикнул чародей. — Он слишком силен. — Фаран отступил еще на один шаг, потом еще. Вместе они добрались до входа в рот статуи. Потом упали внутрь. Джайал хотел прыгнуть за ними, на внезапно верхняя челюсть стала падать. Джайала чуть не раздавило, но в последний момент он успел отпрыгнуть. Камень ударился о камень с раздирающим уши грохотом, в воздух поднялась туча пыли. Когда все прояснилось, они увидели, что рот плотно сжат. Фаран, Голон и Весельчак сбежали.

Горцы хором радостно заорали, их глаза горели сумасшедшим боевым огнем. Они еще не потеряли ни одного человека, хотя в руку одного из них вонзился коготь одного из созданий Тени. Аланда быстро подошла мужчине и приложила посох к неприятно пахнувшей ране. Человек вскрикнул, когда вспыхнувший конец посоха прижег рану, но Аланда не обратила на это никакого внимания.

Джайал медленно поднялся на ноги с каменного пола. — Так близко, — вздохнул он. — Я был так близко к тому, чтобы убить его.

— А он нас. И только посох собирателя пиявок спас нас всех, — сказала Таласса. Она вся дрожала. Фаран увидел, кем она стала. А в конце месяца она будет как он.

Джайал какое-то мгновение глядел на чудовищный рот горгульи, как если бы хотел взглядом пробуравить твердый камень и найти Фарана.

Но Аланда не собиралась дать им отдохнуть. — Быстрее, — крикнула она. — Темнота вокруг нас — мы еще не в безопасности. — Она подняла посох высоко над головой и повела их дальше, в глубину горы.


Во рту горгульи Фаран мрачно глядел на запечатанный вход. Единственный телохранитель-вампир и горстка Жнецов — вот и все, что осталось, а сам он едва не погиб от руки молодого Иллгилла. И он стал ругаться, вспомнив все ругательства, которые узнал за двести лет жизни; проклятия как желчь текли и текли из его рта. Потом он повернулся к Весельчаку. Тварь спокойно стояла; широкая щель на горле, как всегда, была открыта в насмешливой улыбке.

— Ну, человек, Светоносица сбежала из Равенспура — Хозяину это не понравится, — сказал Весельчак.

Фаран вплотную подошел к нему и угрожающе взглянул прямо в глаза. — Твои приятели, зараза, оказались не больше чем слизью и туманом. Возможно и ты такой же.

Весельчак только усмехнулся. — О, я достаточно материален. Кроме того, что ты собираешься делать? Напасть на меня? Здесь, в этих тоннелях? Да без меня ты никогда не найдешь дороги в них.

Фаран еще какое-то время глядел на него, потом неохотно кивнул. — Да, хорошо, мы хотим одного и того же. Мы пойдем за ними, и нападем тогда, когда они расслабятся.

— Тогда иди за мной, — сказал Весельчак. — Мастер спустил с поводка волка, он сейчас на равнине. Мы пойдем с народом из Колючего Леса. Наши враги не должны добраться до Лорна.

Фаран опять медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Во второй раз им от нас не убежать. — Но в глубине сердца он уже решил, что убьет проклятую тварь. Весельчак хочет Талассу мертвой, а ему самому она нужна живой. Ничего, рано или поздно он и Голон навсегда сотрут улыбку с этой противной рожи.

### ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА. Равнина Волков

После шума боя на Талассу и ее товарищей опустилась зловещая тишина. Они быстро вышли из зала, в котором была битва, и пошли вперед по дороге, прямо через сердце горы. Дорога была отчетливо видна, и пока не было необходимости в помощи Аланды и посоха.

Только отходившие в стороны боковые туннели говорили им, что они действительно забираются все дальше и дальше в Сломанные Вязы. Из туннелей слышались странные, шуршащие звуки, а они все шли и шли по казавшейся бесконечной темноте главной дороги. Опять и опять из боковых коридоров вылетали клубы тумана. Туман колыхался над ними, то становясь чем-то материальным, то снова превращаясь в бесформенную массу, которую уносил прочь ледяной ветер, дувший вдоль дороги. Даже каменные стены, казалось, угрожающе нависали над ними. Тем не менее никакого признака более реального врага. Возможно Чудь — не более чем тени? Или посох собирателя пиявок уничтожил всякую опасность? Но если кто-нибудь из них и питал такую надежду, вслух никто этого не говорил. Все сердцем знали, что Чудь так просто не сдастся, а Фаран вообще не сдается никогда. Эйфория, которую они почувствовали после битвы, быстро испарилась.

Была глубокая полночь, когда они увидели впереди себя неровное отверстие в северном склоне горы. Они прошли под Равенспуром! Здесь они остановились, сомневающиеся, не осмеливаясь поверить, что они так близко от безопасного Леса Лорн.

— Как далеко до Лорна? — спросил Джайал у Аланды. Старуха, которая показала столько огня раньше, прислонилась к стене туннеля, совершенно изнеможенная. У нее не было силы даже ответить на вопрос Джайала.

Таласса повернулась и посмотрела на свою старую подругу. — Аланда, — сказала она, осторожно касаясь рукава плаща старой дамы. Аланда слегка пошевелилась и подняла голову. Ее голубые глаза помутнели, взгляд затуманился, лицо было мертвенно бледным, тем не менее она сумела едва заметно улыбнуться.

— Я слышала его, дитя, — сказала она, с трудом отрывая себя от стены. Она стояла, слегка покачиваясь. Потом глаза прояснились, взгляд сконцентрировался на посохе. — Недалеко. Перед нами еще одна равнина. Нам потребуется несколько часов, чтобы пересечь ее, а потом мы окажемся в лесу.

— Тебе нужна помощь, моя дорогая, — сказала Таласса. Она поглядела вокруг, и немедленно двое горцев вышли вперед и поддержали Аланду.

— Благодарю, — прошептала старуха.

Они пошли вперед. Теперь дорога шла по глубокому оврагу, на их головы сыпались крупные снежинки, дул сильный, пронизывающий ветер. Справа от них появилась каменная лестница, чьи ступеньки были покрыты льдом. Аланда указала на них, и все начали осторожно взбираться вверх; от тяжелого подъема болели ноги, а снег шел и шел, оседая на их плащах. Когда они добрались до верхушки лестницы, то оказались прямо в центре снежной бури. Из-за летящего снега мало что можно было разобрать впереди, но этот небольшой кусочек земли был совершенно плоский. Но сзади, они чувствовали это, горы накрыл настоящий ураган. Аланда указала посохом вперед. — Вот дорога, — сказала она, повышая голос. Ветер кричал и выл, как одержимый.

Гарадас начал отдавать приказы, все достали куски веревки и связались вместе, потом надели снегоступы. Но как только они сделали это, ветер внезапно прекратился, как бы отвечая на вой, который раздался позади них и который шел, как им показалось, из нижних отрогов Равенспура. Все остановились, перестав готовиться к выходу. — Фенрис, — прошептал Гарадас. — Быстрее. Скоро он будет здесь.

Староста махнул одному из своих людей, который отошел от остальных, занятых подготовкой снаряжения и вышел вперед. В руке он держал пропитанный смолой факел, чья рукоятка была сделана из белого дерева, похожего на ясень. Еще он принес медный держатель, на конце которого была выгравирована руна огня.

— Миледи, — сказал Гарадас, поворачиваясь к Талассе. — Я хранил это до самого последнего мгновения, но, хотя мы прошли через большие опасности, самая большая ждет нас сейчас. Идет Фенрис. Только магия Маризиана может помочь нам справиться с ним.

Таласса внимательно оглядела факел, потом перевела взгляд на Гарадаса. — Это то, что, уходя, оставил нам Маризиан, — ответил тот, — и с тех пор староста деревни хранит эту вещь.

— А что это такое? — спросила она.

— Легенды говорят, что когда Светоносица возьмет факел в руку, он испустит свет, на который не сможет смотреть ни один смертный человек, и тем более ни один зверь. Верниген будет наготове, если это станет необходимым, — объяснил Гарадас.

— Тогда оставайся поблизости, — сказала Таласса рыжеволосому горцу. Тот в ответ нервно улыбнулся.

Подошел Джайал, держа в руке конец веревки, которой она должна была привязать себя к линии. Таласса помогла Аланде и Имуни продеть веревку в их пояса, потом привязалась сама.

— Ты готова? — спросила она у старухи. Аланда кивнула, слишком слабая, чтобы говорить. Гарадас ждал в голове колонны. Он приказал своим людям зажечь все фонари. Но даже их свет едва пробивался сквозь ледяную мглу. Они дышали воздухом смешанным с туманом. Когда он увидел, что все готово, то повернулся и повел их по равнине вперед, высоко поднимая ноги в снегоступах.

Ветер вернулся и стал яростно дуть с севера, прямо им в лицо. Фонари замерцали, их свечи угрожали погаснуть каждую секунду. Позади они слышали волчий вой; стая, похоже, спускалась с горы, и приближалась.

Так они шли, сражаясь с ветром, около часа, время от времени останавливаясь, чтобы Аланда могла поговорить с посохом и определить, насколько далеко они от цели. И каждый раз оказывалось, что они продвинулись недалеко. Горцы напрягали глаза, отчаянно пытаясь увидеть темный край леса. Но, по меньшей мере, чем дальше они уходили от Равенспура, тем слабее становился ветер.

Внезапно цепочка резко остановилась. Таласса прищурилась, пытаясь через летящий снег рассмотреть, что произошло впереди. Человек, шедший первым, остановился, его рука была поднята вверх. Она напрягла глаза, пытаясь рассмотреть то, что увидел он. И тогда они все через кашель ветра услышали низкое рычание. Никто из них никогда не слышал ничего подобного: рычание шло, казалось, из глубины самой земли, низкий, то усиливавшийся, то ослабевавший скрежет, в котором смешалось трение кости о кость, хряща о хрящ и неизбывная ненависть.

Человек, шедший впереди, подался назад, подняв высоко фонарь, который он держал в руке. В его прерывистом свете стали видны красные, как топка глаза — волк. Он завыл и всё вокруг ответило воем: тварь пришла не одна. Таласса уже видела волков раньше, да и после каждой охоты в Огненных Горах отец обычно привозил домой несколько волчих шкур. Но этот волк был не похож на тех, хотя она и слышала о том, на кого он был похож: Жуткий Волк. Четыре фута в высоту, размером с маленького пони, обнаженные клыки не меньше шести дюймов в длину. Его дыхание тотчас превращалось в густой туман, собиравшийся перед ним. Но, достаточно странно, его шкура была серо-голубой, как если бы в ней смешались как мех, так и лед.

— Это один из щенков Фенриса, — крикнул Гарадас. — Будьте внимательны; сам Великий Волк не может быть далеко.

Волк, крадучись, двинулся вперед, не обращая внимания на фонарь в руке человека. Теперь, в дымном свете фонарей, можно было увидеть и другие тени. Здесь собралась вся стая, и они приближались. Но казалось, что они тянут время, подходя на дюймы, чего-то ждут, возможно самого Фенриса.

Гарадас быстро выкрикнул приказы. Его люди приготовили копья и луки. Верниген, повернувшись спиной к ветру и низко согнувшись, пытался выбить искру из огнива, чтобы в любой момент можно было зажечь факел. Но волки приближались, медленно, воздух наполнила страшная вонь, в которой смешались запах крови и мокрого меха.

— Не стрелять! — предупредил Гарадас. Таласса спросила себя, почему. Почему бы не использовать оставшиеся секунды, если волки еще не начали? Ближайший из них был уже в двадцати футах, отчетливо видимый в свете фонарей.

И тут она увидела, что Джайал, стоявший перед ней, внезапно начал действовать. Все это время он шел, не обращая внимания на снег и своих товарищей, без сомнения погруженный в свои мысли и видения. Он даже не заметил, когда колонна внезапно остановилась. Но сейчас он пришел в себя, как тогда, в туннелях под Равенспуром; не долго думая, он потянулся за луком, висевшим на спине, натянул тетиву и наложил на нее стрелу. Подняв лук, он прицелился в первого волка, в его глазах горел такой же дикий огонь, как и в волчих. Таласса успела заметить напряжение в его предплечьях, когда он натягивал лук.

Гарадас открыл рот, пытаясь остановить его, но прежде, чем он успел сказать хотя бы слово, лук зазвенел, выплескивая энергию. Послышался сильный шлепок, как если бы металл ударил по мокрой коже, и через долю секунды стрела глубоко зарылась в шею твари. Волк подпрыгнул высоко в воздух, потом согнулся и покатился по снегу, безуспешно пытаясь достать зубами стрелу из шеи, ярко-красная кровь толчками полилась из раны.

На мгновение силуэты остальных волков расплылись и, перепрыгивая своего раненого товарища, они бросились к людям, придя в ярость от запаха крови. Таласса обхватила руками Имуни, пытаясь защитить ее, когда один из них прыгнул, казалось, прямо на них; он так широко разинул свою пасть, что пурпурный язык и желтые зубы были отчетливо даже в неярком свете фонарей. И только тогда, в последнее мгновение, искра все-таки вылетела из огнива и ударила в смоляной факел, который Верниген так долго пытался зажечь; факел ожил. Ослепляющий белый свет омыл всю сцену, а воздух наполнился странным потрескиванием, как если бы по нему пробежала молния.

Внезапная вспышка света заставила самого близкого к ним волка заскользить и остановиться в десяти футах от Талассы и остальных. Он замигал, ослепленный светом. Остальные тоже остановились, рыча и завывая, их вой смешивался с безумно-жалобными завываниями раненого зверя, который продолжал кататься по земле, все еще пытаясь вытащить стрелу, которая убивала его. Но передышка долго не продлится, Таласса это знала. Только факел не удержит их надолго.

Краем глаза она уловила движение рядом с собой. Верниген, державший факел в руке, протянул его ей. В ее ушах звенело, кровь молотом стучала в висках, ветер кашлял и выли волки, она не слышала ни одного его слова, но видела странный взгляд, которым он глядел на нее.

— Возьми факел! — крикнул Гарадас и непонятно как его слова прорвались через ее транс, оказались громче белого шума. Таласса сразу все поняла. Она — Светоносица: только ее магия может спасти их сейчас.

Она протянула руку. Как только ее пальцы коснулись его, факел, казалось, взорвался, полностью превратившись в ровный белый раскаленный свет, несмотря на летящий снег, тени от людей и волков далеко вытянулись по равнине. Волки, превратившиеся в резко очерченные силуэты, смогли выдержать не больше секунды, потом повернулись и с ужасным воем огромными прыжками помчались на север, через снег, их тени бежали перед ними еще быстрее.

Таласса стояла, глядя на факел: никогда раньше она не видела ничего похожего на бело-голубой свет, который лился из факела. Она глядела прямо в сердце света, хотя заметила, что горцы вокруг нее или отворачиваются от света, или закрывают глаза руками. Откуда пришла эта магия? Они могли бы стоять так всю ночь, но тут свет факела начал беднеть, иголочки энергии, коловшие ее вены, тоже начали успокаиваться, и темнота вернулась на пустынную равнину.

— Они ушли, — сказал Гарадас. Таласса глядела на медную ручку держателя: хотя факел горел так ярко, ручка удивительным образом оставалась холодна как лед. Но магия ушла из нее. Теперь от дальнейших атак им придется защищаться только физическом оружием.

— Почему ты сказал своим людям не стрелять? — спросила Таласса.

— Эти волки совсем не самая большая опасность: они ждали, когда появится сам Фенрис. И он скоро придет, ведь эти волки его дети. Он чувствует их боль, почувствует и смерть одного из них, — добавил он, пихнув ногой умирающего зверя. Было ясно, что волк в агонии, его голова лежала на снегу, в пурпурной луже крови, струящейся из его рта, грудь едва шевелилась. Один из людей Гарадаса вышел вперед и вонзил конец своего копья в грудь животного

— Слышай! — сказал Гарадас. И тут они услышали далекий вой, очень похожий на тот, который они слышали раньше на склонах Годы. Он шел с юга, и на этот раз был намного ближе. — Фенрис идет, со скоростью арктического ветра.

Таласса повернулась к Аланде, которая сидела на снегу, и помогла ей встать на ноги. — Уже недалеко, дитя, — сказала Аланда. — Вскоре мы будем в лесу, — но эти слова были сказаны настолько слабым голосом, что едва ли успокоили ее подругу.

Гарадас опять отдал приказы и все выстроились цепочкой. Волшебный свет факела давно погас, и границы мира, закрытые падающим снег, казались совсем близкими. Все напряженно вглядывались вдаль, надеясь увидеть первые деревья леса, находившегося не так далеко впереди. След волчьей стаи вел на север, как раз в этом направлении они и должны были идти. Отряд неохотно пошел прямо по следу, а за ним несся вой Фенриса.

### ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Колючие Люди

Весельчаку потребовалось два часа, чтобы вывести Фарана и остатки его отряда из сердца горы. У выхода они обнаружили, что Колючие Люди ждут их, выстроившись темной и молчаливой изгородью, перекрывавшей выход из пещеры. Но как только появился Весельчак, они зашевелились и раздались по сторонам.

Взмахом руки он молча приказал им идти за отрядом. Дорога из пещеры вела прямо вниз. Под собой они видели берега Черного Пруда, места, которое Хозяин показал им раньше. Его берега были накрыты плотным туманом. Они шли вдоль него, черная вода смутно виднелась через плотный туман. Они слышали, как пузыри лопались далеко от них, в центре озера, слышали плеск и стоны, отражавшиеся от невидимых скал вокруг них.

Выжившие люди Фарана глядели прямо перед собой, не осмеливаясь смотреть на то, что рождалось в темных водах озера; но Фаран взглянул: вода озера превратилось во что-то похожее на вязкую смолу — в ней он видел тени рук, ног и голов, пробивавшихся на поверхность, а потом выбиравшихся на берег. Он увидел череп одного из этих проклятых существ, всего в двадцати футах от него, пустые глаза черепа горели зеленым светом. Чудь опять рождалась в озере, как и пообещал призрак внутри Равенспура.

В воздухе почувствовалось внезапное движение, туман над озером изогнулся и закрутился, как если бы над ним возник вихрь. Его воронка стала втягивать в себя замерзший туман, и поверхность воды вспенилась еще сильнее, чем раньше. Даже в стороне от озера они ощущали глубокий холод, поднимавшийся снизу, замерзшие души, выброшенные из общества людей, вынужденные жить в ледяных глубинах пруда, оживали. Весельчак остановился и, уставившись на поверхность озера, развел свои коротенькие руки в стороны и вверх, как если бы хотел сам поднять создания Ночи из глубин.

Какое-то время они стояли, не шевелясь. Начал падать густой снег. Фаран стоял, окруженный Колючими Людьми, ругая холодные снежинки, падавшие на его незащищенную голову. Наконец Весельчак опустил руки и повернулся, жестом приказав им следовать за собой. В конце озера они нашли глубокий овраг, ведущий вниз, забитый костями и окаймленный раздробленными валунами. Они пошли по руслу маленького ручья, который, как ледяная патока, медленно тек между камнями и скалами, пока не дошли до рядов огромных камней, перед которыми опять была черная вода. Ветер становился все злее и злее, как если Черный Пруд всасывал в себя воздух с горных склонов. Потом они услышали раздирающий уши рев снизу: волк был готов исполнить желание своего хозяина.

Они стали перебраться через валуны высотой с человека. Как только последний человек оказался по ту сторону, снежная буря внезапно ослабла, и можно было увидеть долину, протянувшуюся перед ними. Прямо под собой они увидели вход в тоннель, продолжение на север Барьера Айкена, выходящий из-под склона горы. Глубокая узкая расселина, прямая как стрела, бежала прямо на северо-запад. Весельчак махнул рукой, указывая направление через пропасть. По-видимому так и надо было идти, но как он собирался пересечь Барьер? Фаран собрался было спросить Весельчака об этом, но тот уже ушел вперед. Там, где заканчивался ледник, объявился голубой мост изо льда и снега, примерно в двадцать ярдов в длину, дугой изогнувшийся на пустотой. Весельчак спустился вниз и пошел по нему, не обращая внимания на треск хрупких льдинок под ногами и каскады льда, падавших вниз под тяжестью его тела.

Фаран пошел вслед за ним, но более осторожно. Прежде чем ступить на поверхность моста, он проверил ее: наверху снег был рыхлый и хрупкий, и падал вниз в неизвестную глубину черной пропасти, как только он ударил по нему ногой. Под снегом нога ощутила ледяную корку, гладкую и предательскую. Он перевел взгляд на Весельчака. Тварь стояла на другой стороне пропасти, улыбаясь своей шеей. Мост был единственной дорогой через пропасть. Фаран широко развел руки, из-за оборванных нервов левая рука пока еще не повиновалась полностью, но уже обеспечивала хоть какое-то равновесие. Он заскользил вперед, по сравнению с Веслельчаком его шаги были маленькими и неуклюжими. Остальные пошли за ним, кто как мог, некоторые ползли, болезненно обдирая руки и колени. Колючие Люди перебежали последними, хотя несколько поскользнулись и молча, без жалоб и стонов, упали в черную пропасть.

Когда все оказались на той стороне, Весельчак опять махнул рукой, и лед с ревом рухнул вниз. Итак, мост держался только ничтожной магией этой твари. С верхних склонов горы сошли маленькие лавины, как бы из солидарности к упавшему мосту.

Весельчак повел их вперед, через равнину. Его изогнутые ноги легко, не проваливаясь шли по снегу, а людям все время приходилось сражаться с сугробами высотой по колено. Мокрый снег забрался в одежду Фарана, он почувствовал как капли воды начали собираться на его высохшей коже. Он попытался не обращать внимания на неудобство, заставить свой мозг отключиться, уйти в транс. Сцена, когда он стоял прямо против Талассы, пришла ему на ум. Она была так близко. Он чувствовал, как ее воля начала сгибаться, уступать его гипнотическому действию. Он видел, что теперь она такая же, как и он, Живой Мертвец. Тем не менее по ее глазам было ясно, что ее душа еще жива, как и в Тралле, и она, пока, сопротивляется его воле. Тем не менее, еще несколько мгновений, и она была бы его, он был уверен.

Так он тащился по равнине, погруженный в себя, пока, постепенно, окружающий мир не вернулся обратно, и Фаран опять осознал, что они идут по бесконечным сугробам, в сапогах полно мокрого снега, трущегося о его высохшие ступни. Вообще вода вредна для немертвых. В голову пришла мысль остановить Весельчака и спросить, куда они идут: собираются ли они перехватить Талассу и остальных? Или это сделает волк, идущий за ними? Волчий вой стал ближе, и Фаран чувствовал, как волк быстро спускается вниз со склона горы. Фенрис. Зверь нагонит их первым. Тогда он не сможет спасти Талассу. Его последний шанс вот-вот исчезнет.

Прежде, чем он успел осознать это, первые ветки леса появились из ночи и они прошли под ними. Фаран заметил, что, несмотря на холод, на некоторых из них еще держатся зеленые листья. Под деревьями снега было меньше. Весельчак остановился. Фаран поглядел назад. Колючие Люди исчезли. Он огляделся: только что они были прямо за ним, а теперь от них не осталось и следа. Потом послышались сухие шорохи, как если бы скрипучие старые сучья терлись друг о друга, и он увидел одного из них, другого, а затем и всех остальных, почти невидимых, идущих по лесу, тени, скользящие среди стволов деревьев.

Весельчак сделал странный жест рукой, и Колючие Люди опять стали невидимыми, слившись с деревьями. Фаран напряг слух, пытаясь услышать волка. Ничего. Неужели Талассе удалось убежать?

Весельчак прервал его мысли. — Лорн лежит на северо-востоке, — сказал он.

— Что с людьми? — спросил Фаран.

— За ними идет волк — возможно он сделает всю работу за нас, — ответил Весельчак. — Если нет, мы должны будем закончить то, что не удалось в туннелях.

— Очень хорошо, — ответил Фаран, глядя на юг. Она была где-то там, возможно даже не зная о том, что идет за ней. Ему очень хотелось приказать своим оставшимся Жнецам убить Весельчака, но у них не было и тени шанса, во всяком случае не с Колючими Людьми за деревьями.

Он чувствовал, что Колючие Люди собрались вокруг них, требуя, чтобы он шел в лес, к городу Лорн, до которого собирался добраться барон — там они должны найти второй артефакт и уничтожить его. И тогда мир опять начнет погружаться в вечную темноту: наступит царствование Исса.

И тем не менее ему показалась, что жизнь, от которой он давно отказался, все еще корчится в его предательском сердце. Какая радость в вечном королевстве ночи без ее лилейно-белой плоти, без обещания ее крови?

Холод, даже более сильный, чем холод крови, текущей через его тело, или холод ледяного ветра, медленно опускался на него.

### ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. Последняя Сторожевая Башня

Хотя, что довольно странно, на вершине горы ветра не было вообще, поднявшиеся штормовые облака встретили Уртреда, когда он спускался по северному склону Равенспура, и вскоре ему уже пришлось сражаться с воющей на все голоса снежной бурей. Тем не менее он бежал так, как если бы за ним гнался сам Исс. Но его преследовал только ужасный вой волков, доносившийся сверху.

Крутая каменистая тропинка стала более ровной и он перевалил через последние валуны. Теперь перед ним лежала ровная поверхность, покрытая снегом, глубиной по колено. Он был на северной равнине. Как он найдет Талассу и остальных, в такую бурю? Летящие снежинки ослепляли, так что он знал только то, что где-то слева бежит продолжение Барьера Айкена, а на севере находится лес. Быть может ему надо прежде всего добраться до леса? Он должен идти на север.

Его магия ушла, нет ничего, что могло бы вести его через темноту, но, наверное, с ним был Ре, потому что после нескольких часов борьбы с сугробами он оказался на опушке леса. Первый за много часов порыв теплого ветра, прилетевший из леса на севере, разогнал снег, и во внезапно наступившем затишье Уртред увидел еще одну сторожевую башню, темный силуэт в ночи — двойник тех, которые были на южном Равенспуре и в Годе. Он внимательно поглядел на нее, спрашивая себя, обитаема ли она. Судя по внешнему виду она была покинута, но, пока он смотрел, клуб дыма вылетел через открытую дверь и унесся прочь. Тем не менее света внутри не было. Он нажал на шип на своей перчатке, который освободил невидимый нож, и, осторожно подойдя к башне, прижался к косяку двери, петли которой скрипели под дуновениями ветра. Уртред заглянул внутрь: последние огненные угольки слабо светились в камине на дальней стороне помещения. В комнате был стол и другая мебель, все было покрыто слабым слоем снега, наметенным ветром.

Эта башня как две капли воды походила на ту, в которой он был утром, только наверх вела деревянная, а не каменная лестница. Место было пусто, но его оставили совсем недавно. Он зашел внутрь, тщательно закрыв за собой дверь, его нервы пощипывало, и осторожно подошел к огню. Над очагом висел горшок, из которого торчал черпак. Уртред поднял черпак и принюхался: тушеные овощи какого-то вида. Внезапно он осознал, до чего голоден: сорвав маску, он поднес черпак к своим потрескавшимся губам. Все уже остыло, но он жадно проглотил все, что было в черпаке. Оказалось, что это были тушеные грибы, корни и бобы, очень хорошо приготовленные. Он зачерпнул еще один черпак, а потом еще и еще. В этот момент он подумал: а что, если пища отравленная? Но голод взял свое, он ел и ел. Потом он подбросил углей в огонь, и, увидев поленицу дров рядом с очагом, подложил несколько поленьев. Сухое дерево быстро разгорелось, и вскоре в очаге пылал настоящий огонь. Ноги стали оттаивать. Он уселся за дубовый стол и выложил на него все, что было в рюкзаке. Пища была безнадежно испорчена после того, как в рюкзак попала болотная вода, но фляжка с вином не пострадала. От раскупорил ее и сделал хороший глоток.

Уртред почувствовал, что очень устал, а мышцы ног горели после подъема и спуска с Равенспура. Его глаза закрылись. В голове бродили беспокойные мысли. Встреча с Хозяином, товарищи на равнине.

Внезапно Уртред открыл глаза; он был уверен, что спал не больше нескольких секунд. Он встал на ноги и пошел к деревянной винтовой лестнице, ведущей наверх. Пошатываясь, он поднялся по ней и открыл деревянный люк, ведущий на крышу. По-прежнему шел снег, холод слегка оживил его. Вокруг не было ничего, кроме темноты и летящего снега. Но он упрямо продолжал смотреть на юг, страстно желая уловить малейший отблеск света, любой признак жизни. Он костями чувствовал, что его друзья живы, и что они приближаются. Вокруг все было тихо, мягко падал снег: мрачная и торжественная тишина. Его глаза опять начали закрываться, но он с усилием заставил себя снова открыть их и вернулся в сознание.

Примерно через полчаса Уртред увидел сильный белый свет, внезапно вспыхнувший на юге. Миля или две, может быть больше, решил он. Это было не физическое пламя, насколько можно было судить. Магия. Его друзья там они, без сомнения, заблудились в снежной буре. Он попытался определить место, из которого бил свет, потом сбежал вниз по лестнице и толчком открыл дверь башни. Но когда он очутился снаружи, свет на равнине уже исчез, как если бы его никогда и не было.

Он сделал несколько шагов вперед, к сугробам, но темнота полностью поглотила его. Поглядев назад, он не смог увидеть даже башню, а ведь он отошел от нее буквально на несколько ярдов.

Он вернулся обратно по своим следам, с облегчением увидев свет очага через открытую дверь. Он вошел, закрыл дверь и запер ее на деревянный засов. В позвоночнике угнездился глубокий холод. Он почувствовал, что зло очень близко.

Потом он опять вскарабкался наверх. На этот раз он услышал новый звук, странное шипение, и, уставившись вниз на снег, падавший к подножию башни, увидел черный туман, который тонкими струйками тек с горы, туман, который извивался и крутился, как если бы хотел принять какую-то форму. Откуда он взялся? Еще мгновение назад его не было, а теперь вся белая равнина была запачкана пятнами распространяющейся черноты.

Потом по его позвоночнику прошла дрожь и он понял: это волк. Это та самая тварь, о которой Хозяин говорил ему, и которую послал сюда. Это не было создание из плоти и крови, но из льда и тени, существо из другого мира, в какое-то мгновение материальное, в следующее — туман. Волк еще не полностью материализовался, да. Но прямо на глазах пораженного Уртреда он начал принимать форму, становиться твердым. Появилась спина, потом на мгновение вспыхнула картина пасти, усеянной неровными зубами, через мгновение все унес порыв ветра, но фигура возникла вновь, уже немного другая, и начала твердеть, с каждым мгновением становясь все более и более материальной — и все более и более большой. Наконец она стала размером с башню. И он увидел, что там, где падала ее тень, снег превращался в черный лед. Снег пошел еще сильней, он завесил сцену белым занавесом. Уртред опять выглянул наружу, но не было видно ничего.

А потом душераздирающий вой, как ему показалось прямо в ухо, и он повернулся. Пасть из Хеля, пурпурная и черная, с тысячей гниющих зубов, чернела прямо перед над ним, волк был выше башни, а его дыхание пахло горьким черным льдом. Существо выдохнуло, Уртред мгновенно упал на пол, а стены покрылись черным льдом. Они мгновенно промерзли, треснули и стали разваливаться, став ломкими как стекло. Большой кусок парапета рухнул вниз. Уртред ухватился за верхушку лестницы и бросился вниз. Не удержавшись на ногах, он пролетел последние несколько футов, больно ударившись плечом. Несмотря на боль, он мгновенно вскочил на ноги и поковылял к двери. Он должен предупредить остальных. Уртред выбил деревянную задвижку и вывалился наружу, со страхом взглянув на башню.

Но успев делать только шаг или два, он резко остановился. Чудовищная тень исчезла. Волк ушел, ушел в темноту. Куда? Опять снежная буря на мгновение прекратилась, и далеко вдали, на юге, он увидел свет фонарей, раскачиваемых ветром. Его товарищи! Теперь он сообразил, куда отправился волк. Прямо к ним! Уртред потащился вперед, к свету, неуклюже продираясь через сугробы и на ходу выкрикивая предупреждения.

### ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА. Найти дракона внутри

Со стороны Равенспура не доносилась ни звука с того мгновения, когда, после сражения со щенками Фенриса, они услышали леденящий душу вой. У всех появилась слабая надежда, что удастся убежать от Великого Волка.

Но, тем не менее, они торопились. И только благодаря связывающей их веревке удалось обойтись без потерь. Человек, шедший впереди, упал в овраг, покрытый тонкой корочкой снега, и его вытянули, с ушибами и порезами. Другой горец занял его место, но из-за снежной бури видимость была не больше нескольких метров, несмотря на горящие фонари. Они выдыхали из себя облако пара, губы стали синими и потрескались, лица осунулись и покраснели. Каждый видел только на длину веревки, связывавшей его с человеком перед ним, и поворачивал, когда Аланда, посовещавшись с посохом, кричала, что нужно менять направление.

— Я боюсь, — прошептала Имуни, отчаянно схватившись за руку Талассы.

— Не бойся: посох приведет нас в Лорн, — в ответ прошептала та, ее голос был едва слышен в вое ветра.

— Как? — спросила Имуни. Ее лицо посинело, а она сама дрожала от холода.

— Он сделан из дерева, которое росло в лесу впереди, — ответила Таласса. — Собиратель пиявок подарил его нам.

— Собиратель пиявок?

— Это существо, которое живет в теплом Сердце Мира, где наши предки плавали, как лососи в талых реках в самом начале времени, — улыбаясь сказала Таласса. — Подумай об этом тепле; тебе самой сразу станет жарко.

— Ничто никогда не согреет меня, — мрачно ответила Имуни, хотя ее маленький ротик невольно улыбнулся в ответ на историю Талассы.

Люди, одетые в грубые снегоступы, шли так быстро, как только могли, но колонна все равно двигалась медленно. Аланда часто останавливалась, чтобы перевести дух, крепко закрывала глаза и концентрировалась, ее лоб пересекали морщины. Потом, после каждой такой паузы, она немного меняла направление и опять шла дальше.

Таким образом прошло полчаса. Ветер с юга начал слабеть, хотя снегопад, и без того сильный, стал еще сильнее. Потом они услышали новый звук. Сначала они подумали, что опять слышат вой ветра, низкий глубокий вздох, то усиливавшийся, то ослабевавший, но ветер полностью прекратился и снег падал прямо вниз. Они остановились и стали слушать. Звук раздался снова, тревожный и неестественный, возможно немного ближе, хотя, быть может из-за сильного снегопада, невозможно было сказать, откуда он идет.

— Что это? — спросил Джайал.

— Волк, — ответил Гарадас. — Он нашел мертвого щенка. А сейчас он ищет нас. — Его люди тревожно задвигались, бросая нервные взгляды на окружающих их снег.

— Как? — спросил Джайал. — Разве он может пойти по нашему следу через снежную бурю?

— Ты не понимаешь: он везде на этой равнине. Это его королевство, Равнина Волков, — ответил Гарадас. И действительно, звук шел со всех сторон сразу, в нем было отчаяние и холод ледяного ветра.

— Тогда мы будем сражаться, — сказал Джайал, хватаясь за Зуб Дракона.

— Лучше бы ты как следует помолился, — ответил староста, бросая безнадежный взгляд на свою дочку, которая глядела на взрослых вокруг себя с невинным непониманием. — Он только наполовину принадлежит нашему миру: его глаза сделаны из умирающих углей сердец богов, тело из льда и тумана, дыхание ядовито, когти крепче чем шипы на перчатках жреца, а бежит он со скоростью ветра.

— Сколько еще до леса? — спросила Таласса у Аланды.

— Мы должны быть очень близки к нему; но посох говорит мне только в каком направлении идти, а не как близко мы от леса.

Он опять пошли дальше, пробиваясь через сугробы так быстро, как только могли. Глаза всех людей обшаривали окрестности и не видели нечего. Тем не менее острый запах йода наполнил воздух, а в слабом свете фонарей снег перед ними, казалось, стал слегка желтым.

Потом последовал еще один вой, от которого затряслись все кости. Значительно ближе, быть может в пятидесяти футах за ними, и даже через подушку снега они почувствовали, как под их ногами затряслась земля.

Люди в цепочке растерялись и впали в панику, веревка закрутилась вперед и назад. Гарадас выкрикнул приказы, но некоторые из его людей, казалось, лишились рассудка; они сбросили с себя пояса или перерезали веревку, привязывавшую их к колонне. Некоторые схватились за оружие, а половина горцев повернулась и побрела подальше от звука. Оставшиеся стали в круг и застыли в напряженном ожидании. Джайал, которого веревка сбросила на землю, вскочил на ноги. — Там! — сказал он, и в сиянии Зуба Дракона все увидели это: темный силуэт, больше чем дом, темнел сквозь падающий снег. Вприпрыжку фигура двинулась к ним, два красных уголька как фонари прыгали по воздуху — глаза зверя, высоко над землей. Он откинул голову назад, готовясь завыть.


Уртред мог видеть свет фонарей — белое пятно, едва видимое через летящий снег. Он шел по цепочке желтых следов на юг, надеясь, вопреки всякой надежде, оказаться рядом с ними раньше волка. Но он, конечно, опоздал, зверь материализовался впереди, между ним и светом.

Он побежал вперед через сугробы. Сейчас, больше чем когда-либо, ему была нужна магия Ре. Воздух был полон запахом твари, а потом Уртред оказался сразу за ним: волк как-то сразу появился из-за снежной бури, его темная фигура была высотой в дом. Уртред остановился и, напрягшись, закрыл глаза. Где те огненные искры, которые так ярко горели в его венах в Тралле? Сейчас он чувствовал только теплое покалывание и кончиках своих искалеченных пальцев, как если бы Бог услышал его призыв, но смутно и неопределённо, как если бы находился где-то в арктической ночи или на верхушке далекой горы, так что хотя по его венам и потекло огненное пламя, он смог создать только красный шар, похожий на пузырь, который стал медленно стекать с его пальцев. Уртред в отчаянии бросил его в направлении твари. Шар упал у его ног и снег, зашипев, начал испаряться.

Зверь повернулся, жидкий огонь в первый раз осветил его целиком. Уртред увидел белые кристаллы его шкуры; красные колодцы глаз глядели прямо на него, потом отравленное дыхание волка окатило его, похожее на вонь металла, давно утонувшего в пруду, проржавелого и ядовитого. Мгновенно на плаще образовалась корка из черного льда, похожая на медное покрывало, колени согнулись под ее тяжестью. Лед проник и в глазные отверстия его маски. Глаза, лишенные век, глядели на мороз, опустившийся на них. Уртред покачнулся, пытаясь остаться на ногах. Через тонкий слой льда он мог видеть небольшую группу людей: лицо Талассы, сияние Зуба Дракона, восемь горцев.

Он сражался, стараясь не дать льду сковать свои ноги. Где же этот расплавленный огненный дракон или Стена Огня?

И тут неожиданно, неизвестно откуда, пришло тепло, наполнив его тело. Постепенно зрение стало восстанавливаться, глаза отмерзали. Кончики пальцев взорвались огнем, и Уртред бросил пламя вперед, расплавленная лава ударила в бок твари, прожгла шкуру и устремилась внутрь; на теле волка появилась огромная дыра. Он увидел, что Таласса и остальные обогнули волка и неуклюже побежали к нему. На их ногах было что-то интересное: он всмотрелся, и увидел, что все они носили снегоступы.

— К башне! — крикнул Уртред во весь голос. Он повернулся, и в свете Зуба Дракона увидел, что она намного ближе, чем он отваживался надеяться. Не более пятидесяти футов, и, сразу за башней, голые ветки края леса. Все остальные были уже за ним, но волк пришел в себя и шел прямо на него, как лавина из кристалликов льда и тумана. Его фигура мигнула, потом исчезла, чтобы материализоваться опять, намного ближе; так, шаг за шагом, он надвигался на них.

Потом край тела Фенриса расплылся и наплыл на него, Уртред почувствовал ужасный, замораживающий холод. Он ударил перчатками налево и направо.

Тварь завыла от боли и ярости; из ниоткуда появился огромный ледяной коготь и, как серпом, попытался полоснуть по Уртреду, который успел пригнуться в самое последнее мгновение. Отпрыгнув назад, он почувствовал, что освободился от удушающего ледяного облака. Его плащ, однако, стоял как сталь; Уртред разодрал его своими когтями, тот раскололся с душераздирающим треском. Все остальные уже были за дверью. Джайал стоял за порогом, держа дверь открытой: Уртред бросился к нему. Волк был прямо за ним, так что когда Уртред бросился мимо Джайала в башню и дверь с треском захлопнулась, вся башня наполнилась облаком замерзающего пара.

Гарадас и Джайал всем весом налегли на дверь и опустили деревянный засов. Потом опять раздался страшный вой: как если бы воздух вырвали из его ушей и окружающего эфира, в то время как тварь окружила башню, наполнив её белым ослепляющим туманом, температура резко упала. Он мог видеть только свет от Зуба Дракона и фонарей, вокруг которых метались какие-то тени. Его руки встретились с чем-то твердым, и он сообразил, что это стол в центре комнаты. Он схватил его и приволок к двери; двое мужчин отступили в сторону и он бросил стол на их место. Джайал и Гарадас уже волокли другую мебель, чтобы укрепить баррикаду. Все выглядело так, как если бы дверь удержится — пока.

Потом послышался еще один долгий вой, холодный и пронизывающий, как арктический ветер, потом скрежет льда, царапающего по камню, как если бы зверь кружил вокруг башни; отвратительная вонь от его ядовитого дыхания сочилась через бойницы, покрывая льдом каждый дюйм обнаженного камня.

В этом свете, который пробивался через удушающую дымку, Уртред заметил еще одну колонну густого тумана, которая медленно текла вниз через открытый люк над его головой. Тут же он почувствовал леденящий холод на лодыжках и взглянул вниз: клубы тумана начали сочится через узкие щели рамой и дверью, и уже покрыли волнообразным покрывалом толщиной в два-три дюйма пол около порога. Опасность снизу и сверху. Фенрис: став нематериальным, как зимний ветер, дыхание, выдох, он собирается проникнуть внутрь, оказаться среди них. Никакой камень не остановит его, скоро он материализуется внутри башни. Тогда они все умрут, как и предсказывал Хозяин.

Воздух становился холоднее с каждой секундой. Уртред отступил назад и дико посмотрел вокруг. Огонь в его венах стал угасать. Тем не менее сейчас ему опять нужен огонь, больше чем когда-нибудь, но не тот огонь, который уничтожил вампиров в храме, а великий огонь, огонь творения, который заключен в существе, сила которого была бы не меньше темной силы Фенриса. Нужен огонь, который живет в драконах — жеребцах богов, которые сейчас носятся по воздуху над Равенспуром, нужна древняя магия.

Однажды он уже призвал эту силу, нечаянно, двенадцать лет назад в пещере Священного Огня монастыря Форгхольм. Сможет ли он опять выполнить заклинание творения? Или это сила природы, которой невозможно повелевать? Вызывание духов: самый высший уровень всех пяти искусств пиромантии. Змеи, которых он призвал на Равнине Призраков, были низшим уровнем в иерархии огненных созданий: Дракон был высшим. Никакие часы и годы учебы не помогут, если ты в глубине душе не веришь в успех. А что он узнал в могиле Маризиана? Книга Света превратилась в прах, та самая книга, по которой он учился заклинать Пламя. Но у него есть вера, вера, которая живет в его сердце, а не в книге.

Он закрыл глаза и начал искать семена огня, похороненные глубоко в душе, его мысль побежала по темным закоулкам его сознания. Ему казалось, что он ищет уже давно; одновременно он чувствовал, что становится все холоднее и холоднее, но это было далеко от него, давно ушедшего в путешествие по самому себе. Далекие воспоминания, детская невинность, давно испорченная шрамами и горькое одиночество, в его сознание кружились незваные гости; потом появились черные слова Хозяина, как если бы в этой одной личности собрались все предательства и неудачи его жизни. В башне медленно падала температура, пока туман и когти льда не поглотили все, даже свет Зуба Дракона…

Потом раздалось громкое рычание, на этот раз не снаружи, а внутри башни, и он сразу понял, что Фенрис здесь, и тут, вместе с этой мыслью, пришел и огонь, тот самый, который он искал, и все стало как тогда, много лет назад, в пещере Священного Огня Форгхольма. Его душа устремилась навстречу ему, от этого холода, страстно желая тепла. Внутренним взглядом он видел красные отблески огня, а внутри его змеевидную оранжевую фигуру в красном зародышевом мешочке, которая готова была родиться и ждала только семени, которое он должен принести. Он вошел в этот красный свет и вспомнил, что именно так все и было, когда он был ребенком, так что он был и в сердце существа, которое создавал, и, одновременно, снаружи. Теперь он бросил их вперед, огонь и яйцо, которое он создал из своего сердца, и они с ревом понеслись по потоку его крови; рев крови и рев огня слились в его ушах в музыку Пламени, а потом они достигли конца пути, он поднял перчатку и выпустил их наружу.

В то же самое мгновение белый туман стал оранжевым, и его творение встало перед его глазами.

Дракон, существо непонятной массы в десять футов высотой, пламенно-алое тело, глаза-карбункулы, которые глубоко сидели в треугольной ящероподобной голове, и по каждую сторону его похожей по луковицу шеи, жабры, напоминавшие надувшиеся кожаные мешки. Светящиеся серебряным светом крылья, сделанные, казалось, из твердого огня, раскинувшиеся на всю ширину башни, когтистые лапы из сверкающей стали. То самое создание, которое он сотворил в Форгхольме.

Его товарищи собрались в дальнем конце комнаты и закрыли лицо руками, защищаясь от страшного жара, который извергал из себя Дракон, окруженный аурой белого пламени. Какие-то соломинки и щепки взвились в воздух, вспыхнули и мгновенно сгорели. Лужа белого тумана на полу и форма, возникавшая в колонне света сверху, мгновенно выкипели, превратившись в густой пар, который черной слизью осел на пол. Башню сотряс агонизирующий вой волка прямо из середины комнаты, его ледяное сердце начало таять. Туман, из которого он образовывался, стал испаряться, потом побежал через открытый на потолке люк, улетая от раскаленного белого огня. Но башня была слишком мала для дракона. Колеблющаяся масса из пламени и чешуек взлетела вверх, вслед за убегающим туманом, лестница вспыхнула как свечка, от пола до потолка, когда он пронесся над ее горящими ступеньками в небо, в погоню за улетающими тенями.

Уртред почувствовал, как его уносит вверх, как если бы он сам был живым сердцем существа, которое создал. И тут он стал Драконом, под его ногами больше не было земли, его сущность устремилась вверх. За один удар сердца стены башни расплылись и исчезли с обеих сторон, когда он взлетел над полом и вырвался наружу через открытый люк на верхушке лестницы, оставляя за собой горящее дерево и кипящий пар. Он бросил огненный взгляд на покрытую лишайником верхушку башни и парапет, около которого стоял совсем недавно. Потом взлетел в летящий снег, который внезапно превратился в туман, как если бы жар тела мгновенно испарил его, и полетел дальше, окруженный оранжевым ореолом из капелек воды. Под собой он видел покрытую снегом равнину и темную линию Барьера Айкена.

Он не мог управлять полетом, Дракон нес его через темноту на север, как если бы чувствовал, куда улетели его собратья, которых Уртред видел в сумерках. Дракон летел, равномерно ударяя могучими крыльями и со свистом рассекая воздух перед собой. С того мгновения, как крылья унесли его вверх, Уртред ощущал радостное возбуждение, голова кружилась от мысли, что земля находится далеко внизу. Дракон летел над снеговыми облаками, ночь была кристально ясной; облака, похожие на шерстистых барашков, кружились в вихре вокруг сторожевой башни, из которой он взлетел в воздух. Небо было пусто, от севера до юга, Уртред отчетливо видел Сломанные Вязы, их острые пики, рвущиеся в небо, толпились вокруг их центра, Равенспура. А за ними находились Палисады.

Он стал Драконом, и видел его глазами, слышал его ушами и чуял его носом — и намного лучше, чем своими. Он чуял след драконов Харкена, слабый запах металла и огня. Он сам видел, как они летели на север, и его создание последовало за ними. Под собой он увидел лес, который простирался далеко на север. Внезапно ему захотелось остановить Дракона и вернуться обратно к сторожевой башне, но было слишком поздно — Дракон был квинтэссенцией воли, тварью Ре, родившейся в сердце солнца: как только он выбрал свой курс, никто и ничто не могло заставить его повернуть назад. Уртред мог только нестись вместе ним вперед, над лесом, земля стремительно уносилась прочь. Появился еще один горный кряж, руины города, озеро, далеко впереди он заметил холодную и пустую тундру. Темная линия Барьера Айкена бежала прямо через нее. Теперь земля под ним стала смазанным пятном. Могучие крылья покрыли сотни миль за минуту! И тут Уртред почувствовал, что чем дальше от башни и точки вызова улетал Дракон, тем слабее он становился. Его сила уходила, крылья били все медленнее и медленнее. Потом Уртред почувствовал невесомость, Дракон начал падать, земля понеслась навстречу. Он попытался захватить контроль над зверем, стараясь остановить вертикальное падение. Но его воля и воля Дракона были разделены.

Огонь в венах начал гаснуть, Дракон падал кругами, все быстрее и быстрее, похожий на птицу, подстреленную в полете стрелой охотника. Хотя голова Уртреда кружилась и во время полета, это не шло ни в какое сравнение с тем головокружением, которое накатило на него сейчас, когда Дракон камнем устремился прямо вниз на ледяную равнину под собой.

Уртред посмотрел на землю, стремительно несущуюся к нему, и приготовился к смерти…

### ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА. Бронзовый Воин

Он спал и видел сны. Как всегда за последнюю тысячу лет. Во сне он видел прошедшие времена, когда был почти богом, золотые башни на Сверкающей Долине блестели под яркими лучами солнца, а в лазурном небе жеребцы богов грациозно летали между ними. Он видел себя на арене, серебряные стены которой были выше гор, а поле для поединков длиной в десять миль. Там он сражался как Воин Бога. Он был самым большим из всех воинов; никто не мог победить или разрушить его. Вплоть до последнего дня.

Был турнир и они привели его туда, медная музыка омывала равнину, гигантские трибуны и горы. Почти бог — это он знал даже тогда, любимец того, кто создал его: Ре. По одну сторону арены, очень далеко от него, находился золотой мерцающий туман, сиявший как солнце: внутри него, невидимый, сидел Бог. Никто из смертных никогда не видел его, а он, Талос, видел. Весь день, начиная с рассвета, он сражался. Он уничтожил всех соперников, воинов других Богов: один за другим они пали, включая предпоследнего: паук Бога Луны, которого он задушил его собственной адамантиновой путиной.

Остался последний воин: змея Исса. День почти закончился. Темнота пала на арену, он ждал, а ее все еще не было. Он насквозь просветил турнирное поле глазами, которыми мог видеть через сталь. Свет Ре с далекой трибуны начал ослабевать. Потом, внезапно, из-под земли появилась змея. Почему он не посмотрел под землю? Ведь змея Исса — создание земли, а не воздуха, именно земля открылась под его ногами и его затянуло глубоко вглубь земли, в логово, в котором она скрывалась весь этот долгий день. Он почувствовал, как яд ее укуса горит в его шее. А потом когти твари нанесли смертельный удар и стальные пластины его головы сорвались со стержней.

Тысячелетняя темнота опустилась на него. Он оставался там, похороненный на Стеклянной Равнине, и только искра сознания еще жила в его гигантском теле. Столетие шло за столетием, пришло время последней битвы, в которой боги сражались против богов: небо охватил огонь, а все, жившее на поверхности мира, было испепелено. Однако его разбитое тело было зарыто глубоко в земле, далеко от огня Богов, который мог бы уничтожить его. И тем не менее его глаза видели все, что происходило в мире над ним. Тысячу лет небо было черным, потом просветлело, и он увидел равнины и горы, покрытые сажей. Он увидел кучку выживших людей, а также тех, кого небесный огонь так страшно изменил.

Много лет спустя он почувствовал грохот уничтожения Искьярда, а потом увидел одинокого человека, который шел по равнине, одного из тех немногих, кто выжил в этом проклятом месте. Он шел вместе с гигантом, Адаманстором, одним из тех чудовищ, которые вместе с богами пришли со звезд. Они подошли прямо к тому месту, где он лежал, как если бы человек совершенно точно знал, где зарыт он, Талос. Гигант начал копать слюду, выбрасывая в небо целые ломкие фонтаны. Так его откопали, и солнечный свет ударил по его разбитому телу, впервые за пять тысяч лет.

Человека звали Маризиан. Он спустился в яму, которую вырыл Адаманстор. Потом он встал на колени и занялся Талосом, при помощи магии и таланта механика возвращая его к жизни. Талос почувствовал, как опять соединяются обгоревшие синапсы, а металлические мышцы срастаются при помощи целительного пламени. Потом он почувствовал, как лебедка подняла его из ямы, видимо волшебник занялся его ногами, восстанавливая их. Потом он взглянул вниз, и увидел, что человек далеко внизу глядит на него снизу вверх, голос Маризиана зазвучал прямо в его сознание, отчетливо выговаривая команды. Талосу показалось, что его ноги задвигались по своей собственной воле, не спрашивая у него разрешения, и он пошел за своим новым хозяином через горы. Маризиан шел, при помощи магии создавая перед ними дорогу. Волшебник нашел город в горах и назвал его Года. Он дал жителям Книгу Света и создал святилище над городом, сказав горцам о том, что сюда придет Светоносица.

Но Маризиан не захотел оставаться в Годе. Все то время, которое он провел там, его глаза глядели на север, как если бы он боялся кого-то или чего-то, что могло последовать за ним из Искьярда. Так что вскоре после основания города они ушли оттуда, и много месяцев бродили по горам. Наконец они добрались до южных склонов Палисад и увидели огромную гранитную гору, одиноко стоявшую посреди равнины, простиравшейся перед ними. Они пересекли равнину и подошли к горе. Волшебник поднял руки к небу и попросил богов благословить его новый город, который он назвал Тралл. Потом он призвал к себе все создания, жившие на горе, послал их вниз на равнину и они, все вместе, построили на этой горе великий город, чьи дворцы соперничали даже с дворцами богов. Бронзовый Воин работал вместе с другими гигантами, дварфами и даже покореженными людьми. Своей воли у него больше не было, ее заменила воля Маризиана.

И он слышал, как Маризиан рассказывал людям о богах, тех самых, которым он, Бронзовый Воин, служил много лет назад, слышал и то, как волшебник устанавливал законы для людей города, как если бы он сам был богом. Гнев и ненависть клокотали в расплавленной лаве груди Талоса, из его красных глаз вырывались огненные лучи: если бы Боги захотели, он мог бы растопить полярную шапку и затопить весь мир. И тем не менее, он был совершенно беспомощен: он не мог обрушить свой огонь на Маризиана. Волшебник держал его в рабстве.

Прошло много лет, мгновение ока для Бронзового Воина. Волшебник, ставший старым и дряхлым, привел его в помещение, находившееся глубоко под землей, под корнями скалы, и Талос увидел, что это и могила и тюрьма. Там Маризиан и умер. Как только магический саркофаг в последний раз закрылся за телом волшебника, Талос почувствовал, что проснулся, сбросил с себя цепи рабства. Но он был в ловушке: ноги не двигались, его стоны никто не слышал, он уснул, и проспал еще тысячу лет, а может быть и больше: он не мог сказать. В мешках его легких скопилась старая пыль, огонь в его венах не горел, а слабо светился. Опять он в темноте, сколько времени ему придется пробыть в ней на этот раз?

Только через много лет настала та ночь, когда он ощутил силу недалеко от себя и зашевелился. Он почувствовал, что буря, посланная богами, бушует за стенами его тюрьмы, потом огненный дротик, как корень, зарылся глубоко в землю, ударил в могилу и проник внутрь. Дротик ударил прямо в него и дошел до сердца. Талос проснулся: он опять услышал голос своего Бога, приказывавший ему бежать отсюда и немедленно возвращаться на север. Он встал и вышел из могилы, стены и потолок рушились, когда он шел. Когда он очутился на поверхности, люди, которые жили в Тралле, разбегались перед его сотрясающими землю шагами. Он опять пересек равнину, на этот раз направившись на север, туда, где когда-то жили боги. Он прошел по гулким пещерам Харкена, разнося на части двери конюшен, за которыми находились жеребцы Богов, своим пламенем он рассеял древнюю темноту этого места, как если бы вместо вечной полуночи под землей настал полдень: под горами стало светло от его огня. Потом он прошел через Равенспур — там он нашел первых воинов Чуди и уничтожил их всех. А потом прошел через лес и нашел дорогу в Лорн, где враги Ре, Полуночная Чудь, собрались на границе запретного королевства. Они встали на его пути, но он убил их всех, много тысяч, как и их товарищей под Равенспуром. После битвы он пошел в Кузницу на Острове Ветров, которую когда-то Ре выковал своими собственными руками, и здесь стал ждать, как приказал ему Бог.

А потом слуги Бога пришли к нему и попросили помочь. Они поставили его перед Яйцом Мира, привязали его руки к огромным рычагам, вокруг торса застегнули пояс, его немигающий огненный взгляд стал топливом, и он начал ковать при помощи сверкающего горящего света, который никогда не ослабевал. С тех пор каждый день и каждую ночь из Кузницы летели искры, а теплый ветер не давал врагам этих людей ступить на берег озера.

С того времени только однажды он увидал внешний мир, когда Полуночная Чудь опять пришла на границы Лорна; тогда он освободился от своей упряжи. Утром он вернулся обратно, уничтожив искалеченных тварей, пришедших вместе с туманом.

Но теперь он знал, что вскоре должен уйти из этого места. Она идет: та самая, которую видел Ре, та самая, на которую намекал Мазариан в своих пророчествах, которые сам вряд ли понимал: в конце концов он был только смертным. Та, которая была не человеком, но несла в себе кусочек Божественного Огня: Светоносица. И он пойдет с ней, на север, в Искьярд, и откроет тайну, которую оставил Мазариан в этом зачарованном месте.

И узнает, от чего бежал Мазариан пять тысяч лет назад.

### ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА. Туннель

— Жрец! — голос Аланды. Он дал себе упасть, ноги ослабели, в глазах все кружилось, он падал и падал через ночное небо, пока полностью не потерял представление о том, где находится, и закрыл глаза, ожидая треска сломанных костей и последнего в жизни мгновения.

Вместо этого голос старой дамы. Он мгновенно открыл глаза. Как оказалось, он стоял, покачиваясь, на грубом каменном полу сторожевой башни. Аланда опять резко дернула его за рукав. Он замигал, сбитый с толку, и почувствовал, что весь покрыт холодным потом, как если бы пришел в себя после жестокой горячки.

— Что случилось? — прошептал он.

— Ты улетел вместе с твоим заклинанием, и едва не умер вместе с ним, — ответила Аланда, сочувственно прищуриваясь.

Ну конечно — Манихей предупреждал его! — надо сохранять расстояние между собой и созданным тобой магическим существом и никогда не вселяться внутрь его; иначе умрешь, когда тот умрет. Почему он так быстро забыл это правило? Но ему было только двенадцать, когда он в последний раз использовал это заклинание. Радость от вызова Дракона сыграла с ним плохую шутку.

Рядом с собой он увидел стул и, неуверенно, сел на него. Голова все еще кружилась. Он уставился на землю, собрался, и, постепенно, она перестала убегать из под ног. Опять вернулся слух: сначала он услышал стоны ветра, бившегося о стены сторожевой башни, потом шипение, как если бы кристаллы снега уносились прочь, стены башни усиливали любой звук. Он посмотрел на своих товарищей: все трое полукругом стояли вокруг, сочувственно и озабочено глядя на него. Гарадас и шестеро выживших жителей деревни стояли за ними, с опаской глядя на него. Он улыбнулся, несмотря на головокружение. Только несколько часов назад, на Равенспуре, его убеждали, что друзья бросили его, забыли о нем.

Таласса встала на колени перед ним. — Как ты себя чувствуешь? — ласково спросила она. Какое-то мгновение он молчал, не в силах сказать ни слова. Ее серые глаза, так близко, казалось похитили у него дар речи.

— Лучше, — наконец сказал он. — И самое хорошее — я опять с друзьями. У меня было долгое путешествие через горы.

— А что вообще случилось с тобой? — спросил Джайал.

— Та буря, она была не естественной — ее послали, — ответил Уртред.

— Кто?

Уртред встал, пошатываясь. — Король Чуди. Он хотел отделить меня от вас. После того, как я расправился с Ледяными Призраки, меня понесло на север. Я прошел по дороге Мазариана, прямо до верхней точки Сломанных Вязов. И там я встретился с правителем этих мест, или, скорее, с его призраком.

— Почему он не убил тебя?

Уртред указал на маску. — Он решил, что я один из них, его подданных — и сказал, что вы бросили меня. Да, у меня было искушение поверить ему, Джайал, сильнейшее искушение. Это вроде как ты и Двойник, так и он со мной: его голос звучал в моем сознании. И был очень убедительным. Но я сражался с ним, и победил. Потом призрак исчез, с вершины я помчался вниз, и оказался в башне.

— Но я все-таки не понимаю, почему он пощадил тебя.

Уртред отвернулся. — Я тоже — это какая-то тайна, принадлежащая моему прошлому. — Он опять повернул голову к ним. — Этот главный называл гору Равенспур: часть моего имени. Кто-то перенес меня и брата в Южные Земли, перенес отсюда. И у меня было еще одно видение, когда я был там. Женщина, одетая в белое, у озера. Моя мать. Она умерла здесь. Возможно Хозяин знал, что придет день, я вернусь в эту страну и, узнав имя горы, доберусь до нее. И там он искушал меня, хотел, чтобы я выполнил его желание.

— И что же он хотел от тебя?

Теперь Уртред повернулся к Талассе. — Он хотел, чтобы я остановил Светоносицу. Вы все видели Черное Облако. Там еще есть озеро, что-то вроде ворот в мир Хозяина. Каждые сто лет его армия формируется в его водах. Как и говорил Гарадас, это время опять пришло. Скоро они пойдут на Лорн — и только Таласса может остановить их.

Джайал мрачно кивнул. — Мы встретились с некоторыми из этих тварей в подземном мире. — Он кратко рассказал Уртреду обо всем, что случилось с ними в Барьере Айкена, о встрече с Фараном и Голоном, о битве. — Свет уничтожил Создания Тени, но Фаран и пара остальных выжили, — заключил он свой рассказ.

— Тогда у нас не так много времени, — сказал Уртред. Он вскинул голову и прислушался. Но услышал только свист бушевавшей снаружи бури, которая с каждой секундой становилась все яростнее. — Буря не кончится никогда — по крайнем мере, пока мы здесь. Все опять как на Равнине Призраков. Даже ветер выполняет желания Хозяина.

Он повернулся к Аланде. — Ты можешь сказать, как далеко до города?

Лицо старой дамы было бледным и вытянутым, но в ответ на его вопрос она зашевелилась. Распахнув плащ, она вынула посох, который скрывала под его складками.

— Моя сила слаба. Все, что я могу сказать — город находится где-то в лесу. Быть может на полет стрелы, а быть может туда надо идти не меньше месяца.

Все как один повернулись на север, к той воображаемой точке, где собирались найти город Лорн. Может быть он очень близко: если так, они должны решиться на короткий отчаянный бросок через бурю. Но если он далеко, они все погибнут, занесенные снегом. Никто ничего не говорил: все, без сомнения, надеялись услышать, что шторм ослабел, но он, казалось, бушевал с еще большей силой, чем несколько минут раньше; ветер слетал с горы и потом, по суживающейся спирали, закручивался вокруг башни. Его ярость росла и росла, а крутящийся конус летящего снега накрыл всю башню.

Надо было что-то делать. Джайал разобрал баррикаду, поднял засов и открыл дверь. И тут же его едва не сбило с ног. Снаружи, как увидели все, была белая стена летящего снега, и больше ничего. Гарадас помог ему вернуть дверь назад, и вместе они опять опустили тяжелый деревянный засов, протянувшийся от одной стороны двери до другой. Староста выругался, его потупленный взгляд мрачно уставился на пол: без сомнения он думал о своих товарищах, которые убежали от Фенриса. У них не было ни единого шанса выжить в такую погоду. Но у него были и другие мысли. — Волк вернется, — сказал он.

— Как? — спросил Джайал. — Жрец убил его.

Гарадас повернулся к нему. — Не так-то просто уничтожить зиму, а он и есть зима. Буря — предвестник его возвращения. Очень скоро он будет здесь.

Уртред мог только кивнуть, подтверждая его слова. Вой ветра уже походил на плач баньши, башня тряслась, как если бы он пытался сорвать ее с фундамента. Уртред почувствовал, как холод, похожий на невидимую жидкость, начал наполнять башню, его кости начали коченеть. Даже пламя огня, горевшего в его сердце, начало ослабевать под действием холодного воздуха, сочившегося в комнату под давлением урагана. На их глазах ярко горевшие поленья превратились в серую золу и погасшие угли. Как если бы глаз урагана был гигантской центрифугой, которая отбрасывала тепло в сторону, оставляя только непостижимый абсолютный холод.

Таласса, которая молча стояла все это время, выглядя продрогшей и замерзшей, несмотря на меха, внезапно подняла руку. — Вы слышите это? — прошептала она.

Только теперь все услышали и увидели. Стены башни содрогались от приглушенных ударов, как если бы какие-то тяжелые тела слепо тыкались в них, ища отверстие для входа. И было непонятно, действительно ли они слышат крики и стоны, или весь этот шум и грохот просто работа ветра, беснующегося снаружи.

— Что это? — спросил Джайал, так сильно стиснув меч в руке, что костяшки пальцев стали белыми как снег.

— Твари Хозяина, — мрачно отозвался Уртред.

— Как они могут жить в таком урагане?

— Они и есть этот ураган: все так, как сказал Гарадас.

Уртред посмотрел на дверь. Дубовые брусья стояли на месте: дверь выглядела так, как если бы могла выдержать удары осаждающих по меньшей мере час или два. — Дверь может удержать их, пока. — Но как будто для того, чтобы показать, насколько пусты его слова, в то же самое мгновение раздался треск раскалывающегося дерева, и одна из старинных дубовых балок отчетливо выгнулась внутрь, уступая страшному давлению снаружи: все удары теперь обрушивались на дверь, как если бы за ней собрались все невидимые создания Хозяина.

Все отступили к самой далекой от двери стене. Уртред взглянул на холодный туман, опять струившийся сверху через открытый люк, его струи завивались в странные перекошенные формы, похожие на те, которые вырывались из Черного Пруда. Он крикнул остальным прижаться к стенам и все, смущенные, так и сделали. Уртред, чувствуя знакомое покалывание в венах, выбросил свои руки в перчатках по направлению к умирающему огню, стараясь найти еще не погасшую искру среди серой золы, нашел ее, схватил и мысленно превратил ее в бушующее пламя, которое должно будет наполнить помещение.

Внезапно, за какую-то секунду, весь воздух в комнате исчез: его утянуло в очаг, искра всосала его, и перед их потрясенными глазами серый пепел превратился в сверкающую огненную магму. Пламя ударило высоко в воздух, вплоть до люка, и стегнуло по крутящимся силуэтам, которые мгновенно вспыхнули и испарились. Капли черной жидкости, с шипением, упали на выложенный каменными плитами пол башни. Один из горцев вскрикнул, когда черная капля брызнула ему на щеку, обжигая ее.

Потом, когда он перестал кричать, на какое-то мгновение наступила тишина, как если бы то, что было снаружи, остановилось, не зная что делать, но потом послышались новые могучие удары в забаррикадированную дверь, и белые деревянные щепки посыпались от нее в комнату.

— Нам нужно опять забаррикадировать дверь! — крикнул Уртред. Немедленно все забегали, хватая всю попадавшуюся под руку мебель. Сам жрец огляделся и, схватив своими рукавицами одну из кроватей, которую он заметил еще раньше, потащил ее к двери. И тут он увидел то, что было под ней: деревянный люк с кольцом. Он бросил кровать и позвал остальных.

Несмотря на вой ветра снаружи, все услышали его крик и повернулись, чтобы посмотреть, что он нашел. Уртред позвал Джайала. Юный рыцарь бросил рядом с дверью стол, который он тащил, и подбежал к нему. Уртред схватил кольцо и с силой потащил вверх, открыв темное пространство внизу. Снизу потянуло сырой землей и плесенью. Вниз спускалась прочная деревянная лестница. Джайал уже спускался вниз в дыру, неуклюже вытянув меч вниз одной рукой, а другой держась за край лестницы.

Уртред сделал несколько шагов вниз. Он увидел, что Джайал уже стоит на утрамбованным земляном полу в десяти футах внизу. Уртред попытался рассмотреть подземелье, но слабый свет в комнате над ним проникал вниз не больше, чем на несколько футов, а свет Зуба Дракона не мог рассеять темноту. Тем не менее подземелье выглядело как погреб, большую часть которого занимали старые бочонки и поленицы дров. Он услышал, как Джайал шумит и ругается в темноте, натыкаясь на какие-то предметы. Уртред уже собирался поджечь лестницу, чтобы осветить подвал, но это не понадобилось. Таласса выхватила головню из все еще дымящегося огня и бросила через люк к нему. Он взял ее, искры не могли прожечь его перчатки, и осветил темноту.

Теперь он отчетливо рассмотрел, что это был погреб, огромные деревянные колонны поддерживали каменный пол над ним. И в то же самое мгновение Уртред разглядел туннель примерно четыре фута в высоту, уходящий из погреба на северо-восток. Он почувствовал дыхание холодного ветра, тянущего из входа в туннель. То есть он ведет наружу: но куда? Он, как мог, представил себе окружающую башню местность. Похоже, что туннель ведет в лес.

Джайал уже встал на колени перед входом в туннель и уставился внутрь. Вдохнув стылый воздух Уртред присоединился к нему: усики корней и замерзшая паутина частично закрывали вид, но он и так смог понять, что туннелем можно воспользоваться. Джайал сунул голову в отверстие и начал пробираться по туннелю.

Других подсказок Уртреду не требовалось и он крикнул остальным, чтобы те немедленно спускались. Семеро выживших горцев, обе женщины и Имуни быстро полезли вниз. Последним шел Гарадас: он с грохотом закрыл за собой люк. Уртред показал им на вход в туннель и приказал как можно скорее нырять туда. Наконец в погребе не осталось никого кроме него.

Он уже сам собирался нырнуть в туннель, когда услышал еще один внезапный рев в воздухе за стенами башни и страшный грохот, когда входная дверь, не выдержав, рухнула внутрь. Давление воздуха упало, его уши заложило: бочонки и ящики потащило к люку, который распахнулся над ним. Его факел задуло, и внезапно он почувствовал, как ветер, ухватив его невидимой рукой, тащит назад. Он отчаянно пытался ухватится за деревянные колонны, которые поддерживали потолок погреба. Его единственная свободная перчатка ударилась о дерево и воткнулась в него. Он посмотрел на открытый люк и увидел извивающиеся усики тумана, спускавшиеся в темноту подземелья. В отчаянии он взглянул в туннель: Гарадас остановился и повернулся. Уртред видел, что староста что-то кричит ему, но ветер вырывал слов из его рта и уносил прочь. Почти ничего не видя он, одним могучим усилием, сумел втиснутся во вход тоннеля и в его абсолютную темноту. Ему показалось, что в комнате за ним воздух вообще исчез, так как сильнейший ветер бил ему в лицо.

Потом он почувствовал, как Гарадас схватил его за плечи и тащит в туннель. Вместе они, согнувшись, полезли по низкому проходу, а ветер швырял в него какие-то обломки, с силой бившие по маске. Спина ударялась о потолок туннеля, от неудобного положения болела шея. Он шел и шел, как ему показалось целый век, голова постоянно хотела повернуться на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на то, что идет позади, но было так узко, что он мог смотреть только вперед, в спину Гарадаса. Шатаясь Уртред шел вперед, согнувшись в три погибели, пока бедра и мышцы голени не закричали от боли. И только тогда он увидел впереди свет, туннель как-то внезапно закончился и он очутился в колодце, устланном упавшими листьями. Где-то высоко над ним качались ветки деревьев, вокруг собрались товарищи.

Потом темноту внезапно разорвал луч света: Аланда подняла посох собирателя пиявок над собой — тот бросал яркий зеленый свет, как будто полуденное солнце светило через листья деревьев. Уртред мог только поражаться силе, которую старая дама пробудила в ветке дерева, но теперь у них был второй источник света. Они быстро стали взбираться по ступенькам наверх.

Хотя его глаза были затуманены ледяным ветром, он все-таки увидел, что они вышли из ямы в земле посреди лесной поляны, примерно на расстоянии полета стрелы от башни. Дубы и буки великанами стояли вокруг, их голые ветки, отчетливо видные в зеленом свете посоха, качались над их головами, но даже самые большие деревья согнулись чуть ли не вдвое под силой ветра. Последние листья желто-коричневым потоком летели к вихрю, крутившемуся вокруг башни. Вдали, там, где буря коснулась края леса, он видел, как молодые деревья, вырванные с корнем, летели по воздуху; даже зрелые и могучие сгибались, их стволы отрывались от корней с таким треском, что он слышал его даже сквозь ветер.

Джайал дернул его за рукав и указал на север. Только сейчас, в свете посоха и меча, Уртред разглядел едва различимую тропинку, уходившую в темноту леса. Он жестом показал Гарадасу, чтобы тот повел отряд, а сам вместе с Джайалем образовали арьегард.

И тут Джайал прокричал предупреждение и Уртред взглянул назад. В дымном свете посоха он с ужасом увидел, что снежная буря покатилась в лес. Вот ее край коснулся ясеня: в тот же момент его серебряно-белые крона и ветки покрылись льдом. В тумане бури метались тени, но в ее середине была большая темная область, внутри которой смутно угадывалась огромная фигура из льда и тумана, которая плыла над землей прямо к ним.

И тут раздался вой, в котором воплотился дух ледяного северного ветра — ветра арктических пустошей, ветра настолько же дикого и сурового, как отвесные полярные утесы, разрезающие воздух своими ножами-вершинами. Что вся его магия против него? Это был вой волка, который проглотит кроваво-красное солнце и погрузит мир в вечную тьму. Фенрис, дух зимы, вернулся.

### ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА. В лесу

Лорн


Ревущий арктический ветер превратил спокойный темный лес в вихрь летящих листьев и отломанных от деревьев сучьев. Уртред и все остальные с трудом пробивались вперед, переступая через упавшие стволы и уклоняясь от раскачивающихся нижних веток деревьев. Вначале они шли по узкой тропинке, но потом потерялись в подлеске. Катящая за ними следом бело-голубая стена снежной бури с каждой минутой становилась все ближе и ближе. Они делали два шага вперед, а ветер сдувал их на шаг назад. Они сражались изо всех сил, и, тем не менее, шли медленнее, чем то, что шло за ними, укрытое бурей.

Но потом Гарадас повернулся, его темные глаза загорелись от возбуждения, и он что-то прокричал Уртреду и Джайалу. Они проломились через барьер ветра и вот оно: остатки дороги, вымощенной каменными плитами, шириной в три фута, заросшей молодыми деревьями, выросшими из трещин в камне, плиты изломаны то там, то здесь, но тем не менее намного более легкий путь, чем тот которым они шли. И идущий прямо на север. Они побежали по ней — как будто движешься по туннелю, лес с каждой стороны, темный мир спутанных корней и низкий шатер переплетенных между собой голых веток.

Уртред не знал, сколько времени они бежали: может быть полчаса, может быть больше. Глаза ел холодный пот, который ослеплял его. Но тут он заметил, что дорога пошла вверх, они поднимались на маленький холм, и лес с каждой стороны заметно поредел.

Он остановился, едва не ударившись о Джайала, который скрючился, закрывая лицо от летящих сучков и ледяного ветра. Тут Уртред осознал, что не в состоянии сделать хотя бы шаг, и тоже согнулся, подставил ветру спину и бросил взгляд назад, хотя в его лицо тут же попал летящий по ветру сук. Сзади, на юге, раскрылся ад: крутящийся эпицентр урагана поднимался в небо на тысячи футов. Уртред откинул голову назад, взглянул вверх и увидел, что верхушка урагана наклонилась в их сторону, из нее протянулись пальцы черных потоков дождя и снега, падающие вниз на ветки деревьев над их головами. Но как раз сейчас они немного опередили бурю: перед ними, на севере, он видел луну и звезды, спокойно светящие с ночного неба.

Потом он почувствовал, как его тронули за руку. Это был Джайал, опять надо идти. Он с трудом распрямился и они оба пошли дальше, вслед за остальными, а градины, большие как камни, барабанили по их низко склоненным головам.

Прошло несколько минут, свет луны и звезд затуманился, а черные потоки снега с дождем становились все гуще и гуще: летящий снег складывался в крутящиеся и перекошенные фигуры, возникавшие на дороге перед ними, прежде чем остаться позади. Уртред чувствовал, что эти фигуры — тени, образованные падающим снегом, которые стараются ожить, стать материальными. Он не мог сказать, как долго они шли, так как свист ветра, дувшего через деревья, стал настолько оглушающим, что выдул все мысли из сознание. Он мог сосредоточиться только на своем тяжелом дыхании, боли в ногах и горящих легких.

Потом раздался еще один оглушительный взрыв, который почти сшиб их с ног, и внезапно стало почти тихо. Ветер ревел где-то далеко на юге, волной пробиваясь через деревья. А здесь он превратился в приятный ветерок, дующий с севера, и в нем даже чувствовался намек на тепло, которое как бальзам распространилось по замерзшей коже — какой контраст с тем, что было только секунду назад!

Последний порыв ветра остановил их всех, и теперь они глядели друг на друга, тяжелое дыхание с хрипом рвалось из груди. Ветер подул опять, еще более теплый, самый теплый, каким только мог быть в этой земле умирающего солнца, он принес с собой запах лесной листвы. Снег начал таять, в воздухе собрался тонкий туман, с каждого дерева лил душ из талой воды. А потом снег вообще исчез, но, тем не менее, когда Уртред повернулся, он увидел что мерцающие снежинки падают всего в нескольких ярдах от них. От снежной бури не осталось и следа, юг был совершенно чист, по меньшей мере на добрую милю или больше. Тишина казалась почти оглушительной, учитывая то, что было до нее.

Во время последнего взрыва вокруг накидало кучу веток, но на некоторых из них были зеленые листья, а когда он поднял голову, то увидел над собой настоящий зеленый шатер. Через него лился свет: свет луны.

Первой заговорила Имуни. — Папа, мы в безопасности?

Староста тяжело вздохнул и положил руку на плечо своей молоденькой дочки. — Да, на какое-то время.

— Этот ветер похож на теплый бриз в Годе, — не унималась Имуни.

Гарадас повернулся к Аланде. — Мы в Лорне?

Для того, чтобы придти в себя, Аланде потребовалось больше времени, чем всем остальным, и она все еще опиралась на горцев, которые помогали ей. — Нет, — сказала она, с трудом указав посохом на небо. — Все поглядели в ту сторону и увидели луну, светящую сквозь деревья; до полнолуния ей оставалось еще очень долго. — Смотрите, луна еще не полная. — Потом он взглянула на старосту своими голубыми глазами, которые блеснули в свете посоха. — Легенда гласит, что в Лорне всегда полнолуние.

— Тогда где эта страна? — спросил Гарадас.

Аланда покачала головой. — Она находится впереди нас, где-то дальше по дороге, но как далеко, я не могу сказать.

— Тогда нам лучше идти дальше, — устало сказал Гарадас.

— Ты отдохнула? — участливо спросила Таласса свою старую подругу.

Аланда кивнула. — Да, немного. А потом? Потом мы хорошо отдохнем, в Лорне.

Те, кто сидели на дороге, зашевелились, заставляя свои усталые ноги опять задвигаться. По меньшей мере вокруг было теплый воздух — долгожданный друг после борьбы с ледяной снежной бурей.

Они пошли дальше, пробиваясь через упавшие ветки и большие сучья, усеивавшие дорогу. Они шли как во сне: порывы теплого ветра опять и опять налетали с севера, сзади можно было видеть край Черного Облака, отмечавшее границу урагана, бесновавшегося все дальше и дальше от них. Однако теперь их подстерегал новый враг: усталость. И у мужчин и у женщин глаза закрывались, убаюканные усыпляющим теплом. Над ними похожие на бриллианты звезды мерцали через толстый лиственный шатер, который становился все толще и толще по мере того, как они шли по дороге.

Так прошло около часа, они уже не шли, а еле тащились. Впереди шел Джайал, охваченный бело-голубым светом Зуба Дракона, который окружал его, как аура. Сейчас, освещенный луной, он сверкал еще сильнее, чем обычно. Снег, выпавший здесь раньше, уже испарился, превратился в облако тумана, окружавшее их и постоянно увеличивающееся от воздуха, вылетавшего из их ртов. Капли воды падали с веток деревьев, опять испарялись в телом воздухе, вокруг было сыро и влажно.

Внезапно Джайал остановился и прислушался. Уртред тоже остановился, и в первый раз за все время в его затуманенное сознание сквозь тишину леса пробилось журчание воды.

— Что ты услышал? — спросил он.

Джайал не ответил прямо. Вместо этого он повернул голову к Уртреду. — За все это время ты слышал в лесу хотя бы одну птицу или зверя?

Уртред покачал головой. И опять прислушался. В этот момент легкий ветерок полностью затих. Пятна лунного света лежали на мшистых краях дороги. Только очень далеко, во многих милях на юге, был слышен слабый вой, все еще прорывавшийся через тишину, тот самый вой, который едва не снес с фундамента башню. Волк.

— Только Фенрис, — наконец сказал он.

Джайал потряс головой. — Нет, я услышал какой-то звук впереди, что-то прошуршало в кустах.

— Здесь нет животных — они все сбежали из-за урагана.

Тут их прервал Гарадас. — Мы должны отдохнуть, — сказал он. — Мы и так прошли слишком много.

Джайал опять уставился на лес. — Очень хорошо, но там что-то есть.

— Двойник? — спросила Таласса.

— Может быть, — рассеянно ответил он, его взгляд метался туда и обратно.

Они остановились возле старого каменного дуба, все ветки которого были покрыты зелеными листьями, как если бы сейчас была середина лета.

— По меньшей мере не надо зажигать огонь, — сказал Гарадас, что-то указывая своим оставшимся людям, которые опустили на землю свои мешки. Страх и пропавшие товарищи на время были позабыты, все хотели только одного: отдохнуть. Они начали доставать еду и одеяла.

Аланда с радостью опустилась на землю. Когда она села, свет посоха побледнел и угас, как если бы магическая сила, светившая через его, испарилась. Уртред спросил себя, как она выжила во время бегства через лес — вообще как она пережила приключения последних нескольких часов, когда ее старое тело подвергалось одному суровому испытанию за другим.

На ногах остался только Джайал. Он склонил голову набок, лицо было напряжено и тревожно, как если бы он пытался получше расслышать угрожающий вой, все еще доносившийся издалека.

Остальные уже ели и пили свои скудные запасы, и Уртред сидел с ними, достав из своего рюкзака фляжку с вином, которую ему дала Таласса. Он протянул ее к ней. — Выпей, — сказал он. — Она одна поддерживал меня последние две ночи.

— Она все еще с тобой? — слегка улыбнулась она.

Он отвернулся, на мгновение смущенный. — Она помогла мне под Равенспуром, — ответил он, потом повернулся маской к ней. Она знала, кто он такой и что чувствует — притворяться не имело смысла. — Когда дела шли хуже некуда, глядя на нее я чувствовал себя так, как если бы ты все еще со мной.

Лунный свет, казалось, смыл всякое выражение с ее бледного лица. Она казалась призраком, или существом из другого мира, но улыбка никогда полностью не исчезала с ее губ, даже если она глядела на его маску.

— Расскажи мне, что произошло в горах, — попросила она.

Он немного подумал. — С того самого первого утра в Годе, когда я увидел Сломанные Вязы, я узнал их. Как если бы я уже бывал там, раньше. После того, как мы расстались, я нашел другую башню, очень похожую на ту, в Годе, и на другую, на краю леса. Я провел там ночь. И всю эту ночь гремел гром, у которого, казалось, был голос — и этот голос говорил мне имя горы. Равенспур. — Он на мгновение замолчал. — Это фамилия, моя и брата. — Все это время Таласса молчала, жадно слушая его рассказ.

— Кто бы не принес Рандела и меня в Форгхольм, он пришел отсюда. И знал, что я вернусь.

— А что с тем видением, когда ты видел твою мать?

— На самой вершине я слышал голос Хозяина, искушавший меня… — Он опять остановился, не осмеливаясь произнести вслух темные мысли, которые тогда осаждали его. — И тогда я увидел это видение, — через несколько секунд продолжил он. — И я понял, что Хозяин лгал мне. Я пришел из света, из Лорна.

— И твоя мать послала тебя из этой земли, чтобы привести меня сюда?

— Мне это кажется очень странным. Но мы видели и слышали еще более странные вещи, Таласса. Мы жили по книгам пророчеств, которые сгнили и рассыпались в прах от времени.

Пока они говорили между собой, к ним подошел Гарадас и посмотрел на них сверху вниз, его лицо казалось красным в свете фонарей, которые горели по периметру лагеря.

— Лорн, — сказал он с едва слышным вздохом. — Ты говорил о нем раньше, но прежде, чем мы уснем, расскажи нам побольше, так как завтра мы будем в нем, и я хотел бы знать, что нас там ждет.

Уртред покачал головой. — Я не знаю ничего. Хотя Манихей оставил мне книгу, в которой описан весь мир, о Лорне там не написано ни слова.

Аланада выглядела так, как будто спала. Но тут она открыла глаза и приподнялась, опираясь на локти. — Ты спрашиваешь о Лорне. Как долго твой народ живет в горной долине, Гарадас?

Староста не смог ответить: время не имело значение в Годе.

Аланда и не ждала ответа. — Маризиан построил город над тем местом, где деревня находится сейчас. Это должно было произойти где-то пять тысяч лет назад. Лорн существует вдвое дольше, или даже еще больше, потому что когда боги жили на земле, город уже существовал.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мой народ был отдаленным предком твоего. Они ушли из этой страны много лет назад и унесли с собой на юг книги о своем народе и о магии.

— И какой магией они владели?

— Да той же самой, которую я использовала, чтобы вести нас. — Она указала на посох, прислоненный к стволу дуба. — Посох вырезан из одного из деревьев, растущих на краю нашей бывшей страны, Астрагала, страны Королев-Ведьм, которая была рядом с Лорном. Как я уже рассказывала вам, это была страна магии, но это была и проклятая страна. Сначала о магии: все предметы были связаны друг с другом взаимными узами, так что отрезанный сук хотел снова врасти в дерево. Как раз это происходит с этой веткой, которая была срезана с дерева в моей родной стране десять тысяч лет назад. Разве ты не видишь, что посох дает мне жизнь. Разве я смогла бы пройти с вами так далеко? Я стара, но он делает меня молодой.

Таласса сжала одетую в перчатку руку своей старой подруги, как если бы хотела поддержать ее.

— Спасибо тебе, дитя, — сказала Аланда, улыбаясь. — Я еще проживу чуть-чуть, но ты должна быть сильной, хотя бы ради их, — тихо сказала она, кивая на спящих горцев. — Ты Светоносица. Однажды ты поймешь, что это значит. Хотя ты смотришь на мир своими собственными глазами, ты не понимаешь то, что находится перед тобой. Магия — это все то, что глубоко зарыто. Но вначале ты должна узнать кое-что об этой земле и о Лорне.

— Тысячи лет назад, десять тысяч лет или даже больше, как я уже говорила, на этой земле жили боги, и именно в Лорне, расположенном на острове в большом озере, Ре установил могучую топку, которая согревает мир.

— Мы видели в Сфере какое-то озеро, — заметила Таласса.

— Это самое: ты чувствуешь ее даже сейчас, по теплому воздуху, который прилетает с севера. Но когда битва богов закончилась и Ре увидел, что солнце не будет светить по меньшей мере сто лет, он переселил весь свой народ в одно королевство, накрыл его непроницаемым куполом и постановил, чтобы все, живущие под ним, не старели и оставались молодыми, навсегда. Эревон, Бог Луны, которому поклонялся мой народ, погиб в сражении. Луна — символ перемен и изменчивости. С его смертью источник нашей магии исчез. Народ Ре нуждался в свете, а солнце потемнело, поэтому Ре похоронил погибшего Эревона в Лорне и заставил полную луну всегда светить над своей страной. Так что слуги Ре все эти тысячи лет прожили под отраженным светом своего бога, светом его брата-луны. Они не умирают, только засыпают, чтобы родиться заново. Они ждут, когда Ре вернется и солнце возродится.

— Мы тоже ждем, — добавил Уртред.

— Пророчество говорит, что Светоносец освободит слуг Ре и выведет их обратно к свету дня, — продолжала Аланда. — И там скрыта великая магия: Бронзовый Воин и Серебряная Чаша.

Уртред посмотрел на посох, стоявший рядом с ней. — Ты говоришь, что дерево, из которого он вырезан, еще живо?

— Да, дерево все еще стоит. Его зовут Мировое Дерево. Его корни доходят до центра земли. Я уже говорила, что мой народ поклонялся не огню или Пламени, но естественным циклам природы, поэтому мы молились Эревону, Богу Луны, на священном холме, осененном этим Мировым Деревом, в самом центре города по имени Астарагал. Говорят, что с этого холма можно видеть Лорн. Так что посох ведет меня к нему, в мой дом. И оттуда мы увидим то, что хотим: панораму Лорна.

Сказав это, Анада закрыла глаза и опять улеглась спать около дуба.

Оставшиеся четверо, еще не спящие, начали готовиться ко сну, развертывая одеяла, хотя воздух был достаточно мягкий и теплый, чтобы спать без них. Гарадас и Таласса легли и мгновенно заснули, но Уртред продолжал глядеть на Аланду. И опять старая дама обманула их, сделав вид, что спит. Она открыла глаза и увидела его. Она тихонько подозвала его к себе; он подошел и встал на колени рядом с ней.

— Ты знаешь магию посоха, Уртред, — прошептала она. — Она помогает мне сейчас, но вскоре она исчезнет. Это то самое проклятие, о котором я говорила, так как я думаю, что только магия посоха поддерживает мои силы: как только она исчезнет, моя магия кончится. — Она поглядела на него, через меховой капюшон своего плаща; ее голубые глаза сейчас были усталыми и мутными. — Тогда я умру. Ты должен будешь оставить меня, когда я не смогу идти дальше.

И Уртред увидел отблеск смерти в глазах старой леди, настолько отчетливо, что невольная дрожь прошла по его спине. Но он потряс головой: — Ты забыла, что без тебя и посоха мы бы давно заблудились и все погибли — ты нам нужна.

— Впереди прямая как стрела дорога: вы найдете Лорн, жрец. Тем не менее… — ее голос угас.

— Что тем не менее? — спросил он.

— Староста сказал более умные слова, чем сам думает.

— Как так?

Она поглядела кругом, но все остальные, за исключением двух горцев-часовых и Джайала, который сидел на пне в нескольких ярдов от них, спали беспробудным сном. — Я не думаю, что будет так просто попасть в Лорн, как ты думаешь. Никто не знает, где он.

— Но я сам видел его в Сфере; и Таласса, тоже!

— Да, ты видел его в магическом предмете. И в магическом королевстве. Неужели ты думаешь, что его так легко найти?

Уртред пожал плечами. — Он скрыт, — продолжала Аланда. — Как и могила Маризиана он находится не в нашем мире, а спрятан на другом плане существования. Посох может привести вас к его границам, но не дальше.

— Тогда как же мы войдем в него?

— С верой, точно так же, как вы увидели границу Маризиана — вы найдете дорогу. А если не хватит веры, у тебя есть твоя собственная магия, жрец. Дракон! Я никогда не думала, что увижу его при жизни. Манихей хорошо обучил тебя. Я знаю, что ты закончишь то, что он начал — сокрушишь Червя, и найдешь вместе с Талассой то, что ищешь.

— Моя сила ничто по сравнению с силой Манихея.

— Нет, жрец — в каждом поколении должен быть адепт. Он распознал его в тебе. Но помни, те артефакты, которые Маризиан принес в мир, испорчены, хотя и могущественны. Барон использовал Жезл — а теперь за Джайалем гонится Двойник, а Манихей обречен на Мир Теней.

— Да, все началось с Иллгилла и с его страсти к силе Маризиана. С Жезла начались все эти несчастья — безусловно Манихей погиб только из-за него.

— И Жезл может погубить Джайала. Его тень последует за ним на край света. — Она взглянула на Джайала, который как раз сейчас в одиночку обходил периметр лагеря. — Необходимо вернуть Двойника в Мир Теней — иначе они оба погибнут.

— До Жезла еще очень далеко, — задумчиво сказал Уртред. — Иллгилл, или кто-то другой, унес его в Искьярд.

Темная тень пролетела над лесом, они взглянули вверх через кроны деревьев и увидели еще один усик темного облака, который быстро летел с юга на север через ночное небо. Он попытался закрыть свет луны, похожий на хищную птицу, падающую на свою добычу, но, как только свет луны начал было слабеть, с севера прилетел порыв теплого ветра, темнота рассеялась и луна опять ярко засверкала через листву деревьев.

Старая дама была на исходе сил. — Ты должна отдохнуть — до рассвета не так далеко: нам понадобятся все силы, — твердо сказал Уртред.

— Пускай Ре присмотрит за тобой, жрец. — Она подняла свою усеянную пигментными пятнами руку к его маске. — Ты выбрал правильную дорогу, когда вернулся к нам из Равенспура. Ты один из нас. Если бы только я знала загадку твоего имени…

— Завтра или послезавтра я узнаю, кто я такой, — сказал Уртред.

— Присмотри за Талассой, когда меня не будет, — сказала она, ее последние силы таяли на глазах. — Помни: ты будешь здоров, ты будешь любить; верь, Уртред, этот мир нуждается в таких, как ты.

— Пусть Ре защитит тебя, — ответил он, и ему показалось, что теплое прикосновение руки старой леди зажгло внутри него давно утраченное чувство, или настолько глубоко похороненное, что он с удивлением спросил себя, откуда оно взялось. Он встал, последний раз взглянул на спящую Талассу и пошел туда, где его ждало расстеленное одеяло.

### ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Весельчак


Весь первый час пути замерзший край леса был полон воем волка. Фаран даже не представлял себе, где находилась тварь: вой одновременно звучал везде и нигде, как если бы снежная буря, спускавшаяся вниз с вершины Равенспура, разбрасывала его вокруг себя. Весельчак не обращал на него внимания, неуклюже, но упрямо шагая вперед, пока колючие люди следовали за ними, почти невидимые в тени деревьев.

Потом вой внезапно оборвался, и Весельчак остановился, склонив голову на плечо и внимательно слушая. Потом он медленно кивнул и повернулся к Фарану.

— Волк не может идти дальше в лес. Только мы в состоянии преследовать Светоносицу.

— А что с другими, такими же как ты? Твой хозяин пообещал, что они появятся из Черного Пруда.

— Тебе уже сказали, — хладнокровно ответило странное создание. — Когда луна будет полной, ты увидишь все своими глазами. И ты увидишь легионы такими, какими они будут в последний день.

— Как так получилось, что у тебя одного есть физическое тело? — поинтересовался Фаран.

Весельчак взглянул на него. — Среди нас есть те, кто живет в своем теле, а есть и такие, кто нашел себе другое тело, когда их владельцы-люди погибли. Когда-то я был таким же как ты, Фаран Гатон, но то тело давно умерло. Это я занял себе, даже не помню как. Я, Колючие Люди и еще горстка наших живут в этом мире. Но остальная Чудь еще более могущественна, чем мы; они — создания чистого духа, которые живут в Мире Теней, и они становятся сильнее с минуты на минуту. Через три недели они будут непобедимы.

Потом он жестом показал идти в лес, где, почти невидимые, уже ждали Колючие Люди, и Фаран заметил, что они повернули направо, туда, откуда несся вой, и решил, что они идут на пересечение с отрядом Талассы. Пока его отряд шел за Весельчаком, Фаран подошел к Голону, который прижимал к телу пурпурную гемму, следя за Зубом Дракона. Чародей поймал взгляд хозяина. — Они идут на северо-восток, — прошептал он.

Фаран кивнул и пошел дальше. Он подумал, что чем дальше они от Равенспура, тем лучше. Тем более, что они приближаются к Талассе и остальным. Его отряд пока еще достаточно силен. В отрезанную руку вернулась сила, и еще осталось несколько его людей: вампир-телохранитель, двое Жнецов и Голон. Им нужно только избавиться от Весельчака и Колючих Людей, а потом делать то, что захочется, используя те крупицы знаний, которые Хозяин открыл им.

Они продолжали идти через лес, пока внезапно Весельчак не приказал остановиться. В свете луны Фаран увидел, что что-то или кто-то свисает с дерева прямо перед ними. Он резко шагнул вперед и встал рядом с Весельчаком.

Колючие люди нашли какого-то человека. Тело висело между двумя молодыми деревьями: острые сучья пронзили шею и руки. Когда Фаран посмотрел на тело поближе, он убедился, что шипы, пронзившие человеческое тело, поддерживают его вертикально, онo распятo между деревьями. С тела содрали кожу, и ее клочки, висящие на ветках, раскачивал ветер. Судя по сложению, это был крестьянин, наверно один из тех местных жителей, которых он видел в туннеле под Равенспуром: невысокий человек, непохожий на южан.

Весельчак тоже осмотрел труп, его неровная красная щель под подбородком изогнулась, и на его пятнистом лягушачьем лице появилось обычное выражение веселья и радости.

— Где остальные? — спросил Фаран.

Весельчак повернулся к нему и посмотрел на него мутным мертвым взглядом, плохо вязавшимся с красной улыбкой рта. — Это один из них, отделившийся от основного отряда — остальные впереди. И у них только один путь. Вперед, в Лорн — вот их единственная надежда.

Весельчак поглядел назад. Пока еще они недалеко отошли от края леса, так что луна и небо были почти не видны из-за плотного Черного Облака, свисавшего с высот Равенспура. С неба падал черный град, барабаня по их плащам, но это был не замерзший дождь, нет, это было что-то совсем другое. Пахнущий злом, изгибающийся при прикосновении. Там, где он падал, образовывались червеподобные фигуры, которые, извиваясь, соединялис между собой. Потом эти фигуры, еще не оформленные, начинали медленно ползти в глубь леса. На западе время от времени вспыхивали зеленые призрачные огоньки, начинавшие перелетать на север.

— Облако — владение Хозяина, — объяснил Весельчак. — Вскоре оно накроет весь лес. А существа, которые ползут — только авангард армии, которая пойдет вслед за ними.

— Но им нужна защита облака, — насмешливо бросил Фаран. — Так сказал мне твой хозяин.

Существо медленно наклонило голову, хотя его взгляд не отрывался от лица Фарана. — Мы достаточно сильны. Не забывай, — сказал он, указывая на висящее тело, — что могут сделать Колючие Люди. Кроме того возвращается волк. — И Фаран действительно увидел на поляне справа от себя огромную тень на белом снегу, вокруг которой крутился туман, а снег по ее краям вспучивался и становился текуче-черным. — Я говорил тебе, что мы — только авангард, но уже сейчас мы достаточно ужасны для врагов.

Фаран не ответил. В его голове уже крутились новые планы. Стоит сказать несколько слов Голону, и эта проклятая тварь вместе со своими Колючими Людьми заткнется навеки. Нужно только терпение и еще раз терпение. — Веди, — проворчал он. — Эта ночь не может длиться вечно.

— О, поверь мне, — возразил Весельчак, указывая на облако, — когда мы уничтожим Лорн, эта ночь будет длиться вечно.

Около ближайшего дерева раздался шорох, и Фаран внезапно увидел одного из Колючих Людей. Тварь могла бы подкрасться к нему не издав ни единого звука! Эта штука и Весельчак молча поговорили друг с другом, потом Весельчак повернулся к Фарану. — Следы, ведущие внутрь леса.

— Сколько?

— Примерно дюжина. Пошли, скоро рассвет: днем создания Тьмы должны отдыхать. — Он сделал рукой какой-то жест, и Колючие Люди растворились среди замерзших деревьев. Весельчак, тяжело и неуклюже шагая, пошел на север. Вскоре они нашли остатки дороги, и там, на снегу, странные следы ног. Что бы тут не прошло, оно очень торопилось. Голон встал на колени рядом со следами, держа руку на фут от снега. Потом он резко поднялся на ноги и из-под капюшона бросил взгляд на Фарана. Следы были теплыми: добыча прямо перед ними. Фаран слегка кивнул. Он видел, что волшебник уже догадался, что надо сделать с Весельчаком и его командой. Но не сейчас: им все еще нужен проводник через лес.

Они пошли вперед так быстро, как только возможно, и скоро вышли из-под нависшего над ними облака в теплый воздух, где снег уже не падал.

Они были уже недалеко от отряда из Годы, но тут начался рассвет: первый свет появился на восточной окраине неба. Весельчак неохотно приказал остановиться. Он обвел окружающий лес рукой, после чего Фаран остальные скорее почувствовали, чем увидели, как невидимая волна Колючих Людей хлынула на север вперед, через деревья.

— Они посторожат, пока мы отдыхаем, — сказал Весельчак. Потом он резко свернул в сторону от дороги. Перед ними, каменной волной, через лес бежал горный хребет. В середине хребта чернел разлом, внутри которого виднелся вход в пещеру. Весельчак повел их туда. На стенах пещеры были грубо намалеваны странные знаки. Фаран понюхал воздух. Знаки были нарисованы кровью. Он спросил себя, какие странные ритуалы Весельчак и такие же как он проводили в этом месте?

Но вскоре мир Весельчака закончится. Фаран кивнул Голону. Когда он подаст сигнал, они вместе убьют Весельчака.

### ТРИДЦАТАЯ ГЛАВА. Исцеляющая вода

Рассвет следующего утра был настолько тихий и красивый, что Уртред, как не пытался, не сумел вспомнить другого такого. Хотя только что вставшее солнце было так же неярко, как и на юге, теплый воздух с севера согревал весь лес. Роса, лежавшая на изумрудно зеленых листьях, испарялась, превращаясь в пар, поднимавшийся в небо.

Его товарищи зашевелились, пораженные, как и он, контрастом между ужасами ледяной ночи и сладостью улыбающегося дня, который разбудил их. Вскоре голоса звонко зазвенели рядом с каменным дубом, весело загорелся костер, а рюкзаки, принесенные из Годы, вновь открылись: сушеные овсяные хлопья для приготовления каши, зеленый чай из горной полыни, высушенное мясо и сыр. Все ели, как если бы это была самая вкусная еда, которую они когда-либо пробовали.

Но не все были в таком легкомысленном настроении. Гарадас не присоединился к разговору и стоял в стороне, мрачно глядя на юг. Возможно он думал о своих людях, потерявшихся на равнине. Уртред проследил направление его взгляда и увидел, что действительно есть о чем беспокоится: хотя небо над их головой было совершенно ясным, дальше на юг оно было закрыто отвратительными серыми облаками.

Наконец Гарадас заставил себя оторваться от мрачных мыслей, занимавших его, и что-то приказал одному из своих людей. Горец неохотно перестал есть, встал и полез на дерево. Спустя несколько секунд он вернулся обратно. Он сообщил, что облако висит над лесом, не двигаясь, примерно в десяти милях от того места, где они отдыхают, и там деревья раскрашены в осенние цвета. Завтрак закончился в полной тишине и весь отряд стал торопливо готовиться к выходу.

Аланда, по меньшей мере, выглядела посвежевшей. Казалось, что посох опять оживил ее. Она пила и ела со всеми остальными, краска опять появилась на ее впавших щеках. Потом она встала на ноги и пристально всмотрелась в древнюю дорогу, которая зеленым туннелем бежала вперед на север через ряд заросших лесом горных кряжей. Даже отсюда они видели участки дороги на верхушках кряжей, где она шла через деревья. Посох покрутился в ее руках, пока не показал туда, куда шла дорога. Лорн должен был быть впереди.

Они вышли; даже в этот ранний час было так тепло, то можно было обойтись без плащей. Все и убрали свои плащи в рюкзаки, за исключением Уртреда, который не рискнул обнажить свои обожженные руки.

Через какое-то время они увидели реку, ее изумрудный цвет искрился сквозь деревья, она бежала вдоль дороги. Ее источник, похоже, был впереди, там, где низкая линия холмов пересекала дорогу. Берега реки густо заросли ежевикой и боярышником, цветы которых светились белым в зеленой полутьме утреннего леса.

Они шли все утро, потом стали подниматься на линию холмов. Река рядом с дорогой падала серией водопадов, прежде чем унестись обратно на юг. Они взобрались на перевал, находившийся на верхушке кряжа, между двумя вершинами. Источник реки должен был быть справа, на склоне высоко над ними, так как они отчетливо слышали, как вода плещется, пробиваясь через нависшие над головой деревья. Они остановились в седловине между двумя холмами. Отсюда, из этого открытого места, можно было видеть в обеих направлениях. Лес на севере казался рядом застывших зеленых волн, но очень далеко от них можно было разглядеть низкие горы с голыми каменными вершинами.

Аланда опять подняла посох и тот, двигаясь, казалось, самостоятельно, указал на далекие горы.

— Это Лорн? — спросил Уртред.

Старая дама покачала головой. — Нет, не Лорн. Астрагал. Горы, где срезали посох. Но Лорн не может быть намного дальше.

Теперь все посмотрели на юг, где увидели намного более мрачное зрелище. Гора Года, Палисады и даже Сломанные Вязы были невидимы из-за черного облака, которое плыло высоко в небе, его усики завивались над лесом, как если бы пытались задушить само солнце. Но им показалось, что за утро оно не сдвинулась с места. Отсюда они увидели и то, о чем им рассказал человек Гарадаса. Там, где облако коснулось земли, лес был золотой и коричневый.

Был полдень, из-за тепла солнца всем было жарко и душно, особенно после трудного подъема по склону кряжа на перевал, и звук падавшей воды искушал до невозможности. Гарадас сбросил с себя рюкзак и опустился на землю, показав всем, что можно отдохнуть и расслабиться.

И опять, опасность была позабыта, на время. Пока староста и остальные горцы готовили еду, остальные отправились к реке, чтобы наполнить меха водой и поплескаться. Пока одни встали на колени перед рекой и пили, а некоторые мужчины разделись по пояс и мылись в воде, Уртред — ощущая шрамы под плащом — решил подняться немного повыше, туда, где первый из маленьких водопадов образовал небольшое озерцо.

Радостный смех Имуни метался среди крутых каменистых склонов внизу, пока он взбирался наверх. Именно так человек и должен жить? Под теплым солнцем, со звонким детским смехом в ушах? Если так, мир не должен стать плохим местом. Он остановился и посмотрел на солнце. Даже сейчас, в полдень, ему показалось, что легкая дымка застилает его лик, как если бы над ним висела постоянная мрачная тень. Да, в наше время есть причина для страданий: необъяснимая тень над солнцем, тень, которая угнетает людей с того времени, когда она появилась впервые, когда Маризиан пришел на юг. Из-за этой тени так много народу повернулись лицом к Иссу, а другие, вроде него, сражаются за возрождение солнца. Но во что бы человек не верил, с одним спорить не приходится — сейчас в мире не так много счастья, и детский смех звучит все реже и реже.

Он стал взбираться дальше. Пока он шел, с севера прилетел еще один теплый порыв ветра, и Уртред осознал, что почти в первый раз в жизни он потерял душевный покой. Он сделал выбор: отверг искушение Хозяина. Невольно он остановился и поежился. Да, Хозяин искушал его. Но в результате он стал только сильней, а не ослабел. Он не один из тех, кто живет в темноте, товарищи не отвернулись от него. Манихей был прав, они привыкли к маске. Но готовы ли они к тому, что находится под ней?

Теперь он был высоко над дорогой, друзья потерялись в листве под ним. Он остановился у подножия еще одного водопада, рядом с глубоким бассейном. Вода, зеленым каскадом скользившая по мшистым камням, казалось почти неподвижной, настолько гладок был поток. Он стал подниматься по краю водопада вверх, подальше от друзей. Потом перед ним оказался еще один небольшой бассейн, который питался водой из маленького ручейка, текшего с каменистого склона. Над водой нависали деревья, отражаясь в спокойной воде. В центре озера, над плавающими листьями кувшинок, гудели стрекозы, и он увидел, как оранжевая рыба промелькнула над камнями, усеявшими ясно видимое дно.

Внезапно его обеспокоила тишина. Не зашел ли он слишком далеко? Но, успокоил он себя, Гарадас пока не собирается идти дальше. Через просвет в листьях он посмотрел на юг, на облако — оно все еще висело неподвижно, как если бы теплый воздух успокоил и его. На какое-то время они оторвались от Хозяина Равенспура. И от Фарана, тоже, ведь солнце должно было загнать его под землю.

И здесь, в этом временном затишье, он испытал чувство, которым так редко наслаждался за долгие годы житья в Форгхольме — умиротворение: человек должен жить в тепле, а не напяливать на себя кучу одежды, спасаясь от бесконечного холода, как всегда делал Уртред, начиная с детства. Сильно пахло лесом, и он в который раз удивился этой странной стране. Теплый воздух, пропитанный отчетливым запахом сосны, ароматом травы и цветов, пьянил и кружил голову, как крепкие духи. Разве когда-нибудь он чувствовал себя настолько живым? Сердце сильно забилось в груди, казалось, каждая вена запела, а все шрамы помазали лечебным бальзамом, так что там, где последние восемь лет была только сгоревшая кожа и напряженные до предела нервы, внезапно и непривычно всё расслабилось и успокоилось.

Он не сомневался, что магия, которую Манихей обещал ему, упала на него как манна небесная: Испытание Огнем, контакт с посохом собирателя пиявок. Теперь пришло время для другого изменения, для исцеления. Но и еще кое-что изменилось — внутри него. Спасибо оживляющей силе Талассы: она заставила его жить по-настоящему, так, как он не жил никогда раньше. Он боролся со своим чувством к ней, отгораживался от него, делал все, чтобы не поддаться ему. Теперь он знал, что все напрасно. Это все равно, что спорить с какой-нибудь силой природы, вроде ветра: ты не можешь приказать ему дуть с этой стороны, а не с той, или сильнее, чем он дует; так и его сердце. Всю свою историю человечество было заложником этой силы, и не имеет значения, хочет ли его сознание примириться с ее существованием, или нет.

Тут он осознал, что стоит, не двигаясь, уже несколько минут. Вода пела, падая в глубокий бассейн под водопадом. Не думая ни о чем, он снял с себя перчатки и устройство, управлявшее ими, старую кожу и металл, настолько старый, что даже солнечный свет не отражался от него. Он согнул свои изуродованные пальцы рук. И опять почувствовал жизнь на их кончиках, болезненную жизнь, как если бы кончики пальцев снова начали расти, а языки пламени жгли и кололи их. Он изучил эти пеньки. Показалось ли ему, или, действительно, на них появилось намного больше плоти с того момента, когда он в последний раз смотрел на них в башне около Годы?

Тем не менее одного того, что он чувствовал в них что-то еще, кроме боли, было вполне достаточно. Он отбросил плащ и свою короткую тунику, и вошел в прозрачную воду бассейна. Он не мылся уже два дня. Теплый воздух играл на его теле. Холодная вода освежала, и Уртред ринулся в глубину, давая воде обмыть тело. Внутренним зрением он видел, как грязь Тралла, пахнувшая коварной смертью и пеленой повисшая над городом, и грязь Равенспура, воняющая серой, растворяются, уносятся прочь потоком свежей воды. Как он хотел бы, чтобы его брат был сейчас с ним! Он опять погрузился в неизбывную печаль. Тралл убил Рандела, как он убивал все, что было хорошего в этом мире.

Отрезвленный воспоминанием о брате, он выбрался из бассейна, серебряная вода скатывалась с его тела, покрытого шрамами. Он взглянул на них — знакомое зрелище, но сегодня что-то изменилось, или нет? Уртред стал внимательно разглядывать собственную грудь. Восемь лет назад, когда Ожог обнажил мускулы и кости, кусочки плаща, который был надет на нем, вплавились в его плоть. Он помнил, как Манихей болезненно удалял пинцетом нитку за ниткой, а он лежал, и весь мир вокруг превратился в боль. Но сегодня красные выделяющиеся рубцы выглядели почти зажившими, во всяком случае значительно менее страшными, чем он их помнил.

Уртред протянул палец, осторожно потрогал один из них: и почувствовал слабое прикосновение. Торопясь, он ощупал пальцами все тело — да, хотя и не очень заметно, но, похоже, вся обожженная область стала менее горячей. Он встал на колени на берегу подальше от водопада, там, где вода была совершенно спокойной и посмотрел вниз: в свете полуденного солнца отражение его лица было отчетливо видно. И здесь тоже были изменения. Кошмарные рубцы на щеках разгладились, изорванное мясо на носу и вокруг рта выглядело намного менее страшно. Он поднял руки к голове и почувствовал мягкий пушок — в первый раз за восемь лет на голове выросли волосы.

Он мог бы просидеть здесь весь день, если бы в этот момент не услышал плеск воды из бассейна ниже себя. Он быстро схватил свои перчатки и одежду, и торопливо оделся. Потом он прислушался, но снизу раздавалось только слабое журчание. Он недоуменно спросил себя, кто бы это мог быть. Быть может рыба выпрыгнула из воды? Не успевший высохнуть, в мокрой тунике, он пошел обратно, осторожно спускаясь по краю водопада.

Небольшая ясеневая роща стояла на берегу первого бассейна, и он посмотрел на воду через деревья. Как и бассейне над этим, вода была почти зеленой и прозрачной, каждый камень на дне был отчетливо виден. Но вовсе не из-за этого у него перехватило дыхание, а сердце перестало биться. Что-то белое, изящное и грациозное как лебедь, двигалось по поверхности, длинные золото-коричневые распущенные волосы плыли позади, похожие на водоросли. Он увидел спину, сияющую сильнее, чем белый мрамор под светом солнца, и длинные ноги, томно сверкнувшие из-под воды, когда фигура поплыла к дальнему от него берегу. Потом она наполовину поднялась из воду, опираясь белыми руками о камнями и замерла, подставив лицо солнцу. Таласса.

Он завис где-то, за пределами времени и пространства, ничего не ощущая, кроме медленных болезненных ударов сердца. Что такое душа мужчины, когда женская красота мгновенно вышибает ему мозги? Он попытался оторвать от нее глаза, но ему показалось, что их намертво соединили с этой белой спиной, странно удлиненной в зеленой воде. Ее поза еще больше подчеркивала грацию ее длинного тела, а одна из ее полных белых грудей лежала на поверхности, идеально выпуклый конус.

В конце концов он пришел в себя: Тралл, унижения и издевательства, которым она подвергалась там, укус вампира. Это было кто-то вроде ритуального омовения, а он вторгся сюда, непрошеным гостем. Его излечивающееся лицо вспыхнуло, тем не менее он по-прежнему не мог оторвать от нее свой взгляд. Потом она перевернулась в воде, пошла рябь, которая скрыла ее тело. Волшебство рассеялось. Он неуклюже отступил назад, стараясь ступать как можно тише своими затекшими ногами, но, тем не менее, услышал, как сучки трещат под его ногами, и тут раздался удивленный вскрик из бассейна.

Ему стало стыдно, и он поторопился вниз, мимо первого водопада, его идиллическое настроение разлетелось вдребезги.

Потом он пошел медленнее и, наконец, остановился. Все равно, раньше или позже, ему придется рассказать ей, как это было. Она должна узнать, что это он шумел. Уртред уселся на камень, и стал ждать, глядя на деревья и не видя никого. Проходили минуты, теплый ветер продолжал шелестеть ветками деревьев. Он с удивлением подумал, что жизнь продолжается, как ни в чем ни бывало.

Потом он услышал легкие шаги и поднял взгляд. Это была она, в сером платье, мокрые волосы завязаны в небрежную косу. Она шла вниз по каменистой тропинке, спускавшейся от бассейна. И, самое странное, она улыбнулась ему, почти застенчиво, ее губы слегка изогнулись в загадочной улыбке.

— Ага, жрец, значит это был ты?

Он кивнул. — Я услышал шум и… прости меня.

Она встала перед ним на колени и положила руку на рукав его туники. Он почти подпрыгнул, как если бы ее прикосновение ударило его прямо в сердце.

— Ты слишком долго жил один, без людей, а я, — она вздохнула — слишком долго жила с ними. На какое-то мгновение мне захотелось побыть одной — как и тебе.

— Я вовсе не хотел жить один, Таласса. Вот это требует от меня одиночества, — сказал он, указывая на маску.

Ему показалось, как будто она не слышала его и не видела маску. И вообще ничего не видела, а глядела куда-то в непонятную даль.

— На какое-то мгновение я забыла об укусе вампира и о жажде. Прохлада так успокаивает. Это было замечательно, — сказала она, глядя на поляну, испещренную пятнами солнечного света. — Я могла бы остаться здесь навсегда. — Она опять повернулась к нему. — А ты? Смог бы ты остаться здесь?

Он едва не сказал «Я мог бы остаться с тобой». Вместо этого он замолчал, мучительно подбирая правильные слова. — Я ищу новые идеи, Таласса. Мы оба видели книги закона — они превратились в пыль; как и мои клятвы. Я должен найти свою дорогу в жизни, не как жрец, а как мужчина.

— Ты прав: клятвы, принесенные мертвым буквам закона не значат ничего. Но, тем не менее, Ре жив, — сказала она, указывая на небо. — И сейчас он мой враг, Но когда мы найдем Серебряную Чашу, он снова станет солнцем и всей жизнью. Вот и все.

— Пускай так оно и будет, — сказал он, от слабого пожатия ее руки его сердце билось, как кузнечный молот. Ее рот опять изогнулся в улыбке, и все его темные мысли унеслись в одно мгновение, как дым на ветру. Он с трудом глядел в ее совершенные серые глаза; разве глаза могут быть цвета зимы и, одновременно, такими теплыми?

И тогда он услышал еще один звук, из рощи. Шорох, как если одно твердое дерево ударилось о другое. Потом все стихло. Быть может там пробежал какой-то зверь? Но тут его, опять, внезапно ударила мысль, что за все то время, что они находятся в лесу, они не слышали ни птицы, ни зверя: как если бы все дикие звери убежали на север. По спине пополз холод. Значит за ними следят, он уверен. Он посмотрел на Талассу. Она склонила голову набок и тоже внимательно слушала.

— Что ты думаешь об этом, — прошептала она.

— Не знаю, — ответил он. Потом напряг слух, стараясь услышать что-нибудь еще. Но все было абсолютно тихо, за исключением гула водопада. Двойник? Он внезапно сообразил, как глупо они поступили, уйдя так далеко от других.

— Пошли, — прошептал он, беря ее руку и помогая встать на ноги. Они быстро пошли вниз в то место, где видели остальных, но сейчас там никого не было. Внезапная тень прошла над лесом и они поглядели вверх. С юга, через все небо, протянулся усик черного облака. И тут же все то место леса, где они стояли, оказалось в тени, хотя в нескольких сотнях ярдов от них деревья купались в солнечном свете. Как если бы Хозяин Равенспура вытянул черный палец вперед, прямо на них, указывая кому-то место, где они находились. Они спустились на берег реки и увидели остальных: Джайал, Аланда, Гарадас, шесть его людей и Имуни беспокойно ждали их.

Они забрались на склон и Уртред быстро рассказал о том, что слышал.

— Мы тоже слышали это, — ответил Джайал.

— Что же это может быть? — спросила Таласса. — Зверей в лесу нет.

Один из горцев вскрикнул и показал на лес. Что-то заставило ветку дерева качнуться вниз, и издали донеслось шуршание, то самое, которое они слышали в бассейне. — Кто-то следит за нами, и это не Фаран, — уверенно сказал Уртред.

— Тогда нам надо идти, — сказал Гарадас, жестом указывая своим людям собрать рюкзаки и выходить. Сам он взял Имуни за руку.

Все быстро собрались и вышли из тени на дорогу, а потом пошли дальше, в самое зеленое сердце леса. И опять время от времени они слышали слабое шуршание, а холодок в спине Утртреда, казалось, устроился навсегда.

Около двух часов они шли торопливым шагом, понимая, что тень идет вслед за ними. Они перешли через несколько каменных рвов и через множества маленьких рощ с самыми разными деревьями: в оврагах росла береза, на каменистых холмах — ель, а на равнине — старые дубы и буки. Когда солнце прошло через зенит, они достигли вершины другого кряжа и остановились, чтобы перевести дыхание. Горы Астрагала, находившиеся перед ними, теперь казались намного ближе. Потом все посмотрели назад. Еще больше усиков отделилось от Черного Облака и, как черные пальцы, тянулись к уходящему на запад солнцу. Там, где их тень накрывала лес, деревья меняли свою летнюю зелень на оранжево-коричневые цвета осени. И эта тень приближалась, становилась все ближе и ближе. И в этот момент с севера раздался звук. Вначале он напоминал шелест волны, накатывающейся на покрытый галькой пляж. Он рос, становился все громче и громче. А потом верхушки деревьев далеко от них согнулись, как трава, а воздух наполнился медным сиянием. А еще спустя доли секунды они увидели, что это было: могучий порыв ветра летел на юг, быстрее, чем самая быстрая лошадь. Через мгновение он будет здесь. Все бросились на землю, и ветер оказался над ними — ревущая стена, несущая с собой листья и ветки. В мгновение ока все это пролетело дальше, на юг. Они повернулись и увидели, как разлетаются на кусочки усики облака, напавшие на солнце, как покатился назад и край большого облачного массива, из которого они росли.

Потом все встали, отряхивая листья и сучья со своей одежды.

— Что это было? — спросил Гарадас, глядя на мутную массу, которую ураган почти полностью вымел с неба. Тем не менее, несмотря на всю его силу, они увидели, что облако выжило, оно изогнулось и перекосилось под порывом теплого ветра, но не умерло, а сражается, как будто бьется за свою собственную жизнь.

— Бронзовый Воин, — ответила Аланда. — Он все еще работает в Лорне, его магия посылает жизнь во Внешний Мир. Но даже он не в силах уничтожить облако.

Гарадас кивнул. — Да, мой дед рассказывал мне о том, что что-то похожее было в последний раз, когда пришло Темное Время. Но тогда облако было уничтожено.

— Папа, а как мама, с ней ничего не случится? — спросила Имуни.

Староста положил руку ей на плечо. — Не беспокойся, детка; людям Годы нечего бояться, не то, что нам. Облако идет вслед за нами, на север.

Волнение на горизонте успокоилось. Серая громада шторма опять покатилась к ним.

— Как ты думаешь, когда оно догонит нас? — Уртред повернулся к Гарадасу.

Староста сузил глаза, оценивая расстояние до края облака. — Оно будет над нами к вечеру.

Теперь все повернулись и посмотрели на северные кряжи. Возможно Лорн лежит за ними, но надо поторопиться. Отряд опять быстро пошел на север.

### ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА. Вид на Астрагал

На небе появился полумесяц, бросая длинные тени на лес и на древнюю дорогу. Скоро и его свет исчезнет — начиная с полудня шторм медленно, но неуклонно догонял их. Все ужасно устали. Никто не говорил ни слова. Опять стало очень холодно, в воздухе закружились снежинки. Пока они быстро шли мимо, листья деревьев изменяли цвет прямо на глазах: с зеленого на золотой и коричневый. Земля под ногами промерзла, все уже забыли о нежном утре.

Когда кто-нибудь из них глядел назад, то видел только ледяные вихри, крутившиеся на верхушках кряжей, через которые они уже прошли. Небо темнело, чем дальше, тем больше, и в какой-то момент они опять услышали странные звуки, шедшие от деревьев, в первый раз с того мгновения, когда над ними пронесся теплый ветер с севера. Не слова, но долгое продолжительное шуршание. Ради безопасности все старались держаться поближе друг к другу и шли компактой массой по центру дороги, подальше от края леса.

Горцы и Джайал шли впереди. За ними, очень близко, Гарадас. Потом женщины. Последним Уртред. Джайал первым заметил легкие следы, оставшиеся на снегу дороги. Он поднял руку и крикнул, приказывая остановиться, горцы ударились о его спину. Все столпились вокруг него, внимательно разглядывая землю. В свете луны следы были видны совершенно отчетливо: следы человека, идущие вдоль дороги на север. Достаточно странно, но тот, кто оставил их, должен был какое-то время стоять на месте, по меньшей мере до того момента, когда начал падать снег, так как у следа не было начала: только дорожка, ведущая вдаль.

Джайал поставил ногу на след: тютелька в тютельку. — Двойник, — прошептал он, глядя на цепочку следов. — Совсем близко. — Все посмотрели вперед. Низкий горный кряж казался намного ближе, чем в полдень; тем не менее до него было еще несколько часов ходьбы.

Гарадас взвесил на руке свое копье, его глаза обшарили лес. Потом он жестом показал своим людям опять идти вперед. Слов было не нужно: с каждой секундой ветер становился сильнее и холоднее.

Женщины пошли за ними, но Джайал повернулся, схватил Уртерда за рукав плаща и притянул к себе. Его зубы сверкнули, освещенные слабым светом Зуба Дракона, губы застыли в неестественной усмешке. И только левая часть его лица была на свету. На какое-то мгновение Уртреду показалось, что он видит перед собой не Джайала, а самого Двойника. Его кровь замерзла в венах.

Но потом Джайал заговорил. — Уже утром я видел дорогу внутренним взглядом, каждый ярд, еще прежде, чем мы оказались на ней. Как если бы каждый шаг, который я делаю, я уже сделал раньше, как если бы я стоял здесь несколько мгновений назад. А теперь и это. — Он указал на след.

— Джайал, у него только одна сила — твое сознание, — мягко сказал Уртред. Резкий порыв ветра закрутил их плащи над головами, оба пошатнулись, стараясь сохранить равновесие. Над южными кряжами вообще не было света, как будто кто-то выпил его с неба.

— Сознание — самая могущественная сила из всех, которые я знаю, — сказал Джайал, так глядя на мерцающий клинок меча, как если бы пытался его загипнотизировать.

Но Уртред больше не слушал его. Вместо этого он заметил движение в лесу за Джайалем. Как если бы дерево сдвинулось, вертикально, в сторону. Потом он осознал, что это было. Деревья двигались, сами по себе.

— Там! — крикнул он. — Ты видишь?

Джайал вырвался из транса, повернулся — и тоже увидел движение. Очень странное зрелище: ствол дерева буквально прошел мимо двух других. Кулаки рыцаря сжались на рукоятке Зуба Дракона. Горцы вместе с Талассой и Аландой шли по дороге далеко впереди, почти невидимые. — Быстрей, — сказал Джайал. Оба мужчины побежали вперед.

Гарадас повернулся, когда услышал их быстрые шаги. Но говорить об опасности не имело смысла: он тоже видел движение, дерево-подобные существа роились среди настоящих деревьев по обе стороны от дороги. Староста повернулся к остальным, приказав вернуться назад, к Уртреду и Джайалу.

Но существа прошли мимо и, со знакомым шуршанием, исчезли. Отряд остановился.

— Куда они пошли? — прошептал Гарадас.

— Ждут впереди, — ответил Уртред.

— Итак, мы в ловушке, — сказал Гарадас. — Обратной дороги нет. — На его лице появилось выражение мрачной решимости. — Перестроиться, — приказал он.

Отряд возглавил Джайал, Гарадас и Уртред шли по бокам от него. Джайал вынул Зуб Дракона, Уртред приготовил перчатки, а Гарадас — свое копье. Они шли вперед, пока, как в дурном сне, не увидели, что дорога впереди исчезла, а вместо нее стоит толстая полоса колючих деревьев. Они остановились, а ветер все сильнее и сильнее дул им в спину. Деревья по обе стороны дороги склонились, уступая бешенной атаке ветра, но колючая фаланга шла, не сгибаясь, против ветра. Вот теперь они рассмотрели глаза, глядящие из дупла на самом верху ствола, ветки, машущие как руки, и ноги-корни, усеянные колючками. Фаланга двигалась прямо на них, пытаясь поглотить их или заставить повернуть обратно, навстречу урагану. И то и другое означало смерть.

— Я открою дорогу, — сказала Аланда, выходя вперед. Она вытянула посох и из него брызнул зеленый свет, обрушившийся на ужас, надвигавшийся на них. Но, увы, свет не оказал на Колючих Людей никакого действия: эти создания ушли от естественного мира эоны назад. Они не подчинялись магии, которой распоряжалась Аланда. Ее товарищи начали отступать, а ноги деревьев шуршали, как змеи. Уртред посмотрел назад, и даже в полутьме отчетливо разглядел, что сзади Колючих Людей было еще больше. Дорога была перекрыта в обеих направлениях: они были полностью окружены.

### ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА. Поцелуй паука

Фаран ясно видел в темноте. Он спросил себя, а Весельчак, тоже, нормально видит, или он, как любой человек, в темноте почти слепой? Не имеет значение, скоро этой твари глаза будут не нужны. Возможно Хозяин почувствует смерть своего слуги. Возможно, он сидит, как сам говорил, где-то в Черном Облаке. Даже к лучшему. Этот загадочный Хозяин узнает, что он, Фаран Гатон Некрон, сильнее, чем какой-то там Хозяин Равенспура.

Убить Весельчака будет довольно легко. Пещера, куда он привел их, наверняка была выкопана еще в древности: потолок и пол были гладкими, каменная лестница уводила вниз. Быть может это часть сложных туннелей, ведущий в Барьер Айкена. Было достаточно темно, хотя снаружи солнце сияло вовсю, его слабые лучи проникали в пещеру через вуаль из кустарников.

Весельчак водрузил свое уродливое тело на трон, вырезанный в каменной стене пещеры, в нескольких ярдах от Фарана. Его глаза поблескивали в темноте. Насколько Фаран мог судить, существо не закрыло их ни разу с того момента, как они оказались в пещере. Все остальные в отряде Фарана, за исключением вампира-телохранителя, спали. В темноте Фаран изучал Весельчака, пытаясь понять, почему тот решил остаться один, отослав всех своих Колючих Людей прочь.

Весельчак по-видимому уловил взгляд Фарана. — Почему ты не отдыхаешь? — проворчал он.

— Мне не нужен сон, — возразил Фаран. — Я высплюсь потом, когда солнце исчезнет.

— Как хочешь, — ответила тварь. — Скоро мы пойдем дальше.

— Дальше? Как? Ты же знаешь, что я не могу находиться на солнце.

Весельчак указал на лестницу, подтвердив предположение Фарана. — Барьер Айкена. Идет под лесом. Одна из старых дорог богов. Идет на север, в Искьярд. Но если мы немножко пройдем по нему, окажемся немножко ближе к Лорну.

— Очень хорошо, — сказал Фаран. Он щелкнул пальцами и почувствовал, что Голон проснулся. — Мой волшебник должен перевязать мою рану, — сказал он, указывая на свою правую руку, которой разрешил безвольно повиснуть вдоль тела. Весельчак пожал плечами и откинул голову на камень трона. Темные пятна усеивали как сам трон, так и пол вокруг него, но Весельчак сидел, совершенно равнодушно, его глаза рептилии глядели на Фарана и только на Фарана. Было ясно, что он то ли не может, то ли не хочет спать.

Голон склонился над ним, Фаран закатал рукав своего плаща и открыл линию грубых стежков, бегущих вокруг его плеча. — Милорд, вы чувствуете боль? — громко спросил Голон, чтобы Весельчак, который по-прежнему не отводил взгляд от лица Фарана, услышал его.

— Мы должны убить тварь, — сказал Фаран уголком рта.

— Когда? — спросил Голон, делая вид, что что-то поправляет около раны.

— Позже, когда станет темно и мы опять сможем выйти на поверхность. Позаботься, чтобы это было быстро — ты же видишь, как он силен.

Голон кивнул. — Тогда пускай это будет Поцелуй Паука, если я смогу здесь найти одного из них. — Он прошел мимо вампира-стражника, который стоял рядом с колонной, его никогда не спящие глаза глядели на своего хозяина. Голон нагнулся к стене, в темноте его взгляд метался туда и сюда, пока не нашел то, что искал. Убегающая тень на полу. Быстрая, как язык ящерицы, его рука метнулась вперед и поймала насекомое. Он почувствовал, как паук извивается в его руке и по его телу пробежал торжествующая дрожь, когда он выполнил заклинание и поместил в глубину пищевода насекомого жгучую желчь. Потом он молча плюнул на паука. Тот мгновенно перестал извиваться. Все, тварь его. И выполнит все, что он захочет; его яд теперь достаточно смертелен.

Голон посмотрел на Весельчака, все еще сидящего на троне. Ага, есть щель между черным панцирем, одетым на его тело, и плотью. Именно туда он и запустит паука, там он и сделает свое дело… Расслабившись после этой мысли, Голон дал усталости овладеть собой и уснул, неудобно опершись о стену и по-прежнему держа паука в ладони.

Он проснулся через три часа; свет солнца все еще сочился через листья куста у входа в пещеру. Сначала он не понял, что разбудило его. Потом, в полутьме, увидел Весельчака, стоявшего перед ним. В первое мгновение он испугался, не угадало ли опасное существо его план, но Весельчак только мотнул головой, показывая, что пришло время выходить. Все другие тоже зашевелились. Фаран стоял рядом с вампиром-телохранителем. Голон поймал взгляд своего хозяина, и, когда Весельчак повернулся, молча кивнул, показывая, что готов.

— Я пойду последним, — объявил Весельчак. — Помни, здесь твои штучки тебе не помогут. Эти туннели — настоящий лабиринт, и я один знаю дорогу наружу. — Голон создал пурпурный огненный шар, чтобы люди могли видеть в темноте, отряд спустился по лестнице и вошел, как и обещал Весельчак, в серию запутанных тоннелей. Весельчак, шедший сзади, выкрикивал приказы, повернуть то в одну сторону, то в другую. Была ясно, что тварь не соврала: туннели оказались настоящим лабиринтом, к котором они могли бы блуждать без конца. Фаран поздравил себя с тем, что придержал Голона.

Только через час, пройдя через очередной боковой проход, они вышли в то, что должно было быть продолжением Барьера Айкена: прямая гладкая дорога, которая вела на северо-запад, примерно под углом в сорок пять градусов от направления на Лорн.

Весь остаток дня они шли по совершенно ровному и невыразительному туннелю, их шаги гулко отражались от высокого потолка, пурпурный шар плыл перед ними, оставляя за ними лиловое облако, прижимавшееся к земле. Вместо обычных верстовых столбов для измерения расстояния здесь стояли шесты с надетым на них черепами, которые они уже видели в Равенспуре; черепа плевались и ругались на непонятном языке, когда они проходили мимо. А между шестами они слышали только шум собственных шагов по твердой дороге и громовое дыхание Весельчака сзади.

Фаран решил, что был ранний вечер, когда Весельчак, наконец, приказал остановиться. Пестрая толпа людей повалилась на землю, где стояла, вздыхая и ругаясь, но все замолчали, уловив мрачный взгляд Фарана. Весльчак подошел к ничем не примечательному куску стены туннеля. Он толкнул один из блоков, который повернулся внутрь, открывая скрытый за собой проход. Они увидели спиральную каменную лестницу, ведущую вверх. Фаран почувствовал, как свежий воздух коснулся его лица: они были совсем недалеко от поверхности. Он незаметно кивнул Голону: почти время.

Весельчак мотнул головой, и все пошли по ступенькам вверх, причем Голон пошел последним, прямо перед опасным созданием. Когда все оказались снаружи, то увидели, что небо над ними серое, как уголь, а ветер воет, как баньши. Они оказались на верхушке каменной лестницы, выходившей из-под земли в центре большой пустой площадки в середине амфитеатра. Осенние листья крутились у них над головой. В полутьме можно было увидеть мраморные руины ряда последовательно поднимавшихся террас, ведущих к далекому лесистому кряжу.

Голон, по-прежнему, держал в кулаке паука. Он почувствовал, что Весельчак, который находится прямо за ним, в темноте, приостановился, когда осознал, что Голон закрывает ему выход. Голон резко повернулся лицом к нему; в пурпурном свете висящего шара он ясно разглядел щель между мускулистой шеей Весельчака и его твердым панцирем, метнулся вперед и бросил паука прямо в нее.

Рот Весельчака открылся от удивления, и он протянул свои руки к Голону. Волшебник повернулся и сломя голову попытался убежать, но рука Весельчака схватила его за отставшую лодыжку и сжала ее, как железные тиски. Он почувствовал, что кости затрещали и начали ломаться. Но в этот момент рот твари открылся еще шире, и, как почувствовал Голон, раздутое тело паука взорвалось, и тысячи маленьких паучков, сошедшие с ума от замкнутого пространства, черным потоком разбежались по телу монстра, кусая его и накачивая ядом.

Весельчак испустил сдавленный крик. — Предательство, — прошипел он, по-прежнему безжалостно сжимая лодыжку Голона. Фаран был наготове: он выхватил из рук одного из Жнецов булаву и со страшной силой ударил ею по запястью Весельчака. Однако даже острые шипы не перерубили толстое, сукообразное запястье, хотя и глубоко врезались в переплетение костей и сухожилий. Из раны пошла зеленая кровь. Но этого было вполне достаточно: Голон почувствовал, что его щиколотка освободилась и на четвереньках отбежал в сторону.

Но Весельчак был еще жив. Каким-то образом, несмотря на яд, циркулировавший по венам, он сумел преодолеть последние ступеньки. Еще один удар Фарана отлетел от толстой брони его панциря. Вампир-страж, тоже оказавшийся на верхушке лестницы, взмахнул своим двуручным мечом, но попал в край панциря; от удара оружие вырвалось из рук и улетело в темноту.

Тем не менее Весельчак ощутил силу удара и понял, что самая большая опасность грозит ему от этого телохранителя Фарана. Он повернулся к нему и, выбросив руки вперед, ударил его в грудь, и Голон услышал треск: ребра вампира ломались одно за другим, как сухие ветки. Тут волшебник вспомнил, что в своем рюкзаке вампир несет Черную Чашу. Он метнулся вперед. Рюкзак висел на спине вампира и Голон ловко стянул его с плеч. Вампир повернулся, его зубастый рот открылся, послышалось недовольное ворчание, как если бы он почувствовал, что лишился своего сокровища, но тут, должно быть, остаток его грудной клетки рухнул вниз, из легких вырвался воздух, а изо рта полилась черная желчь, брызнувшая на сапоги Голона.

Волшебник отскочил назад. Даже яда паука недостаточно, чтобы убить эту тварь! Он крикнул, предупреждая остальных, и все вместе, с Фараном во главе, изо всех сил побежали к ярусам амфитеатра. Вампир-стражник все еще висел на Весельчаке, который неуклюже заковылял за ними, пытаясь сбросить с себя немертвого, вцепившегося в его шею мертвой хваткой. Они уже были на краю площадки. Наконец Весельчак оторвал вампира от себя и бросил его на землю, но тут, наконец-то, начал действовать яд, существо покачнулось и упало на колени. Голон, в последний раз поглядев на него, увидел, что Весельчак ползет вперед, медленно как черепаха, преодолевая тяжесть своего панциря, но еще живой.

Голон, Фаран и остальные быстро забрались на верхушку кряжа. Быстро оглядевшись, они поняли, что находятся в центре леса. Кряж вел на северо-запад. Воздух был пронзительно-холодный, край темного облака закрыл луну. Голон схватил Фарана за плащ и указал направление. Живой Мертвец посмотрел, куда указывает его палец, и кивнул. Все быстро пошли, почти побежали по тропинке мимо голой вершины кряжа.

### ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Волк в реке

Колючие люди окружили отряд Уртреда, костяное шуршание их ног почти оглушало, несмотря на вой ветра. — Назад! — крикнул Уртред и вытянул вперед руки в перчатках. Из них вылетел огненный шар, внезапно ослепив их всех. Сгусток огня упал на землю между двумя созданиями и взорвался, выбросив языки пламени. Сухие ноги мгновенно превратились в текущие смолой факелы. Огонь перекинулся на их соседей; ночь осветилась языками оранжевого пламени, горящего на их ногах. Тем не менее создания по-прежнему шли вперед, несмотря на огонь, охвативший их ряды: их колючие руки были вытянуты вперед, перед ними шла волна жара. Люди отходили назад, но Колючие Люди наступали и наступали, пока Уртред не почувствовал удар в спину и не обернулся. Ветка ударила его в лицо, отлетев от маски. Некоторые из колючих людей были прямо за ними и толкали их обратно, на горящую фалангу. Уртред схватил перчатками ветку и сломал ее. Из раны хлынул черный сок, но другая колючая ветка стегнула его по спине, разорвав плащ и расцарапав тело до крови.

Гарадас, Джайал и горцы, как демоны, сражались рядом с ним. Уголком глаза Уртред увидел, как один из жителей деревни упал, с его лица содрали всю кожу. Плащ другого вспыхнул; человек сбросил его, на мгновение отвлекшись от боя. Прежде, чем он успел защитить себя, колючая пика вонзилась ему в грудь.

Надежды на спасение не было; круг вокруг них смыкался все туже и туже, скоро круг будет совсем маленький и они все умрут, пронзенные шипами. По лицу Уртреда опять ударила ветка, он схватил ее своими металлическими перчатками и разломил пополам, шипы другой вонзились в его руку и запутались в упряжи, мешая движению.

Но потом случилось что-то странное: внезапно ноги Колючих Людей перестали шуршать, они остановились, перестали давить. Их круг стоял буквально в нескольких дюймах от плотной кучки людей, так близко, что их горящие ноги опаляли плащи. Огонь быстро бежал по кругу Колючих Людей, перепрыгивая с одного на другого. Их деревоподобные тела заволок едкий дым. Потом, как бы подчиняясь далекому сигналу, круг стал отступать, двое упали, окруженные гейзерами искр, как если бы огонь выжег темное волшебство, оживлявшее их. Остальные начали отходить дюйм за дюймом, странно прыгая на своих ногах-корнях, опять послышался сухой шорох, становившийся все сильнее и сильнее.

Потом они стали двигаться быстрее, и вскоре все, за исключением некоторых, оставшихся догорать на земле, скрылись в лесу, двигаясь на запад. Большинство упали, недалеко отойдя от дороги, но остальные упорно шли по зеленому полумраку леса, ветер раздувал охватившее их пламя, которое взвивалось высоко в воздух, бросая тени на деревья и поджигая их зеленые листья.

— Что спасло нас? — спросила Таласса, сбрасывая с волос и плаща горячую золу.

Уртред покачал головой. — Их позвал Хозяин. — Он все еще тяжело дышал, неуклюже пытаясь починить поврежденную упряжь своей руки. Еще бы немного, и их всех убили бы на месте, включая Светоносицу, последнюю надежду Лорна. Почему Хозяин отозвал своих Колючих Людей?

Он почувствовал, как из раны на спине течет кровь и опустился на колени, его голова кружилась. Таласса стала на колени рядом с ним, и сняла с него рубашку, чтобы проверить рану. Он услышал ее вздох, когда она увидела его усеянную шрамами спину. Он повернулся, чтобы остановить ее, но она уже оторвала кусок материи от собственной нижней рубашки. — Стой спокойно, — приказала она, накладывая повязку на рану.

Уртред мог только посмотреть на остальных, пока она занималась его ранами. Гарадас был около его двух раненых людей. Человек, которого пронзил шип, мучался, умирая, но другой, с которого сорвало кожу, мычал и извивался на земле. Гарадас с отчаянной мольбой посмотрел на Аланду, которая протиснулась вперед и встала на колени рядом с мужчиной. Его скулы были обнажены, кожа с лица была почти полностью содрана.

— Отойди назад, — приказала она, удивленный Гарадас быстро подчинился. Свет полился из посоха собирателя пиявок, и Аланда, не поднимаясь с коленей, приложила его к щеке человека. Последовала вспышка, за ней запах паленой кожи, и когда она убрала посох, Уртред увидел, что рана закрылась. Он увидел и то, что лицо Аланды стало смертельно бледным и она еле стоит: всю свою последнюю энергию она отдала посоху, чтобы спасти человека. — Он будет жить, — сказала она, с трудом поднимаясь на ноги при помощи посоха. Она стояла, опасно покачиваясь, и опять-таки только посох держал ее на ногах.

Остальные горцы пытались успокоить Имуни, но та рыдала, не владея собой: чем дальше, тем больше путешествие становилось похоже на затянувшийся кошмар.

Уртред поглядел вверх. Край облака был очень близко, тем не менее у них еще было немного времени до того момента, когда их полностью поглотит его тень. Он опять спросил себя, почему они спаслись. В лесу еще можно было разглядеть слабый блеск одного из горящих Колючих Людей, быстро движущийся к далекому кряжу и сверкающий, как странный маяк.

— Пошли, — сказал он, старясь не обращать внимания на холод в спине, сочившийся через повязку Талассы: только теперь он осознал, как тяжело он ранен. Он мысленно поблагодарил Ре за то, что шипы созданий не были отравлены.

Гарадас помог раненому встать на ноги. Было видно, что тот не в состоянии идти без посторонней помощи. В этот момент луна исчезла, полностью закрытая облаком, и они бы остались в полном темноте, если бы не свет, лившийся от Зуба Дракона и посоха.

— Сомкнуться, — скомандовал Гарадас тем, кто шел за ним. — Сегодня ночью нас ждет еще не один бой. — Как если бы в ответ на его слова пришел чудовищный вой от темной стены облаков на юге, который заставил их остановится на полушаге: Фенрис вернулся. Прошел только день после того, как Уртред, по-видимому, уничтожил его, а монстр уже тут как тут.

В слабом свете посоха и меча виден был только снег и листья, кружившиеся у них над головой; ураган догнал их. Пришлось остановиться, сгрудившись всем вместе; невозможно было угадать, куда идти. Скоро то, что идет за ними, будет здесь, а они слепы. Уртред повернул лицо к воображаемой угрозе, но даже под маской его глаза слезились от кинжально-холодного ветра. Потом он почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним, повернулся и смутно различил Аланду, которая вытянула светящийся посох на юг. Ее лицо под капюшоном плаща стало шокирующе-белым, каждая вена на нем была отчетливо видна. Ему даже показалось, что они вдвоем перешли в какую-то другую реальность, и он смотрит на ее призрак.

Он попытался что-то крикнуть ей, но она была где-то далеко и не услышала его слов, ее губы двигались в какой-то молитве. Край облака вспыхнул внезапным светом, заволновался, как если одна сила боролась с другой. Потом край облака слегка отступил на юг. Ветер провыл еще пару раз и затих.

— Теперь можно идти, — прошептала старая дама, потом ее глаза закатились, она упала прямо на него, посох выскользнул из ее рук и покатился по земле. Остальные толпились кругом, когда Уртред осторожно положил ее на землю. Таласса встала на колени рядом с ней и пощупала ее пульс. Глаза девушки искали взгляд Уртреда. — Она очень слаба, — сказала она. — Мы должны, очень быстро, найти для нее укрытие на ночь.

Но тут Аланда зашевелилась, как если бы услышала ее слова. — Дайте мне посох, — прошептала она. Он придаст мне силы. — Уртред вложил посох ей в руки. — Спасибо, жрец, сказала она, болезненно дыша и поднимаясь на локтях. — Посох силен, но ветер вернется, и тогда я уже не смогу помочь. Волк близко, я чувствую его.

— Что мы должны делать? — спросил Уртред.

— До Лорна нам не дойти. Но мы можем добраться до Астрагала, — ответила он. — Мировое Дерево там.

Как если бы в ответ на слова старой дамы они поглядели вперед. Там, не дальше, чем в двух милях, чернели холмы, которые они видели раньше. Теперь они были отчетливо видны в лунном свете, который вновь заливал сцену. Ураган скрывал, как близко отряд подошел к ним. К людям опять вернулось мужество, надежда еще есть.

Все повернулись к Аланде. Та медленно кивнула. — Мы почти дошли. — Теперь все обернулись и посмотрели назад. Каждый из них подумал об урагане, как об твари, одухотворенной злым существом, находившимся внутри него, и о мутной массе облака, катившегося к ним, в котором, казалось, они видели лица проклятых созданий, рычащих и кусавших воздух нематериальными зубами. Над гребнем самого близкого к ним кряжа висел туман, похожий на очередную призрачную тварь, наблюдающую за ними и выжидающую их действий, чтобы потом опять наброситься на них. Усики темного облака протянулись над их головами, похожие на летучих мышей, летящих на фоне луны, а брызги черного града требовали торопиться в поисках укрытия. Ясени, росшие вдоль дороги, внезапно сбросили свои листья, как если бы кто-то перерезал невидимую линию, державшую их на ветке: они падали вокруг отряда только для того, чтобы вновь взмыть в воздух в круговороте ветра.

Других предупреждений не требовалось. Отряд быстро пошел вперед, к линии холмов. Уртред и один из горцев несли Аланду, чьи ноги бесполезно волочились по земле. Ночь стала еще темнее, когда они вошли в ту часть леса, где зеленые листья еще висели на ветках деревьев, хотя как раз тогда, когда они шли мимо, град и снег меняли их зелень на цвета осени и зимы.

Дорога начала резко подниматься вверх на последний кряж перед холмами, виляя влево и вправо. Когда перешли очередной перевал, то впереди, перед собой, увидели темный узкую расселину, над которой был перекинут старый, сильно разрушенный каменный мост, первое человеческое строение, которое они увидели с тех пор, как выбрались из башни у края леса. От моста остались только два концевых пролета, средний рухнул в овраг. Угрюмый рев из глубины подсказал им, что по дну оврага бежит река. Они отклонились от дороги вправо, и только теперь сообразили, что вместо того, чтобы убегать от бури, шли параллельно ей.

Через несколько секунд буря обрушилась на них. Ветки деревьев выгнулись назад, когда шквальный ветер задул в полную силу, все накрыло белое снежное одеяло. Градины размером с небольшой камень стали падать вокруг них: некоторые попали в цель. Они укрылись под огромным раскидистым дубом, а воющий как сумасшедший ураган, казалось, раздирал воздух на клочки. Шли минута за минутой, ветер бушевал и неистовствовал, сорванные им ветви кружились над их головами, как если бы сам ветер был живой и искал их. Потом стало немного потише, и они опять сумели встать на ноги. Они услышали, что буря ушла на север, как если бы их невольное отклонение в сторону сбило ураган со следа, и хотя небо над ними было совершенно черное, ветер прекратился. Похоже на то, что волк пошел по их первоначальному пути, за оврагом. На какое-то время они были в безопасности.

Они пошли вдоль берега, в поисках места, где можно перейти на ту сторону. Не пройдя и двухсот ярдов, они нашли место, где прошел центр урагана: полоса шириной в тридцать ярдов, вырезанная из леса. По обе стороны от нее деревья стояли невредимыми, но в середине могучие стволы были вырваны из земли и переломаны, как спички. Некоторые свисали в овраг под опасными углами; толстый слой инея покрывал землю, слабо светясь в темноте. Полоса разрушения переходила на ту сторону реки. Они постарались как можно быстрее перейти через нее, но не прежде, чем Уртред заметил пару следов ног, темные пятна на замороженной земле перед ними: Двойник. Он был прямо перед ними и каким-то образом уцелел, хотя все кругом было разрушено. Джайал остановился, нахмурив лоб, его глаза впились в щели маски Уртреда.

— Он очень близко, — прошептал юный воин, нервно поглядев кругом.

Двойная угроза: одна впереди, другая движется на север. Холод замерзшей от мороза земли струился через подошвы сандалий прямо в сердце Уртреда, пока они шли через полосу разрушения. После нее не было никаких намеков, куда отправился Двойник. Стороны оврага понемногу становились менее крутыми, они рискнули и стали спускаться по диагонали вниз, пока не увидели на дне реку, белым потоком несущуюся над камнями. Они пошли дальше по камням, стараясь найти место, где можно перейти на ту сторону.

— Здесь! — внезапно крикнул Джайал и Уртред на мгновение увидел темную фигуру, скользнувшую над линией камней, образовавших что-то вроде дамбы поперек реки. Джайал рванулся вперед, сверкающий клинок Зуба Дракона описал сумасшедшую дугу по воздуху. Гарадас и Уртред помчались за ним. Но когда они все оказались на конце дамбы, там не было никого, фигура исчезла на другом берегу, как если бы провалилась сквозь землю. Таласса и Аланда присоединилась к ним, старуха почти без сил висела в руках двух горцев, помогавших ей.

Джайал взглянул в темноту. — Это был он, Двойник.

— Куда он идет? — спросил Гарадас.

— Он видел в Сфере то же самое, что и мы; он идет в Лорн, — ответил Уртред.

Аланда слабо показала направление жезлом. — Мы должны перейти на ту сторону, — сказала она, — и опять найти дорогу.

Они осторожно прошли по дамбе; белый поток ревел в темноте под ними. Одно неловкое движение — и все попадали бы вниз, но двойной свет Зуба Дракона и посоха давал им достаточно света.

Когда они пересекли реку, черные облака поредели, небо впереди них стало кристально чистым, звезды ярко засверкали в небе. Стояла абсолютная тишина, даже ветер полностью угомонился. Но молчание было таким же мрачным, как и ревущий шторм: каждый из них чувствовал висевшую в воздухе угрозу. Как если бы шторм исчез в воздухе или в земле. Они взобрались на очередной кряж, пробившись через путаницу ветвей, и с его вершины увидели низкие холмы, к которым шли всю эту бесконечную ночь, их верхушки были окружены тем, что издали выглядело как куча камней. Прямо перед ними река описывала широкую петлю, после чего устремлялась назад, на восток. Они быстро спустились вниз на каменистый берег, где устроили привал.

Надо было час или два, чтобы взобраться на холмы, а все они очень устали. Опять с севера прилетел порыв теплого воздуха, как если бы уверял, что опасность миновала. Опять дух Лорна был с ними. Опять они были в безопасности.

Не было никакого следа Двойника на другом берегу реки. Так что они решил отдохнуть и наполнить свои бутылки с водой. Пока все остальные занимались рюкзаками и бутылками, Уртред с Джайалем подошли к берегу и внимательно рассматривали окрестности. Двойник был где-то неподалеку, он наблюдал и ждал. Но что он может сделать? В конце концов их десять. Скорее всего он следит за ними, надеясь поймать одного или двух, отделившихся от отряда. Пока они держатся все вместе, он бессилен.

Джайал стоял в нескольких футах от Уртреда. Жрец отвернулся от него. В его ране на спине глухо пульсировала боль, губы запеклись и потрескались. Он спросил себя, сколько же крови он потерял. Не выдержав, Уртред снял маску, не беспокоясь о том, что в полутьме Джайал мог увидеть его лицо. Он встал на колени и смочил водой пересохшие губы: когда пальцы коснулись поверхности воды, он приглушенно вскрикнул от удивления. Вода была почти теплой, как если бы питалась теплым источником, который нагревал северный ветер.

Позади него Гарадас приказал зажечь факелы и расставить их по берегу, очертив светом периметр лагеря. Ярко светила луна, деревья и река были отчетливо видны. Все встали на колени и пили, не обращая внимания на Джайала, который по-прежнему стоял, не отрывая взгляда от противоположного берега и не замечая жажды или усталости. Потом он пошевелился и пошел прочь мимо жреца, стоявшего на коленях.

Джайал чувствовал, как его медленно куда-то тянет, что его ноги двигаются так, как если бы принадлежат кому-то другому.

Свет фонарей только портил ночное зрение именно тогда, когда оно было нужно ему больше, чем раньше. Последние два дня он видел мир, каким его видел Двойник. Но как раз сейчас это второе зрение исчезло. Зато началось что-то другое. Голос. Голос, который заглушал его собственные мысли, наполняя сознание бесконечным воспеванием ненависти. И он не мог заглушить его. Пока ноги уносили его от друзей, голос начал контролировать и его тело, тоже. Двойник был близко, намного ближе, чем его физическое тело. Он был в его сознании, в его голове. Двойник возобладал над ним, вошел в его душу: несколько секунд их воли сражались, как тогда в Тралле, когда он был еще ребенком. Но вскоре голос полностью завладел им, тот самый голос, который приказывал ему в детстве, который заставлял его совершать злые поступки, и который исчез после экзорцизма.

Теперь он появился опять: насмешливый, вкрадчивый шепот. Голос говорил ему, смеясь и убеждая, что не нужно сражаться, сопротивляться, вообще не нужна никакая битва. Его двойник подскажет ему, что надо сделать. Просто вернуться к остальным и убить их всех. А потом они, вместе, пойдут на север, найдут их отца и убьют его, тоже. Он почувствовал, что ненавидит своих товарищей. Почему он вообще стремиться делать добро? Все испорчено — идет царство Исса, даже добро превратится в зло. Он верил, что Таласса — Светоносица, но только теперь он ясно рассмотрел, кто она такая: шлюха, запятнавшая его честь. И отец бросил его, забрал его единственную надежду, Жезл, и унес так далеко, что он никогда не найдет его. Мир стал плохим, испорченным, как чистое белое яйцо, протухшее в середине.

Ноги уносили его за периметр, туда, где не было света: один Джайал исчез, поглощенный темным видением. Он отдаст Зуб Дракона брату. Джайал вложил меч в ножны. От его света болят глаза: эти ужасные, противные вещи Ре. Он должен найти брата, который где-то там, в темноте. Надо только немного пройти вниз вдоль реки.

Внезапно Джайал пришел в себя и сообразил, что делает, голос резко замолчал. Мысли опять были его: теперь уже он контролировал сознание. Да, он был близко к тому, чтобы потерять себя, опять отдаться под власть Двойника. Но теперь он опять Джайал Иллгилл, знающий, где правда, а где ложь, он управляет и своим сознанием, и своим телом. Сердце билось как сумасшедшее: никто из остальных не заметил, что он ушел. Но сообразит ли Двойник, что он опять пришел в себя и ушел из-под его власти? Безусловно он появится, если Джайал будет один: они должны закончить то, что начали в могиле Маризиана.

Он шел все дальше и дальше по берегу реки, пока свет фонарей не превратился в маленькое пятно среди деревьев, а глаза привыкли к темноте. Зуб Дракона он вынимать не стал: пусть Двойник думает, что он все еще под его заклинанием.

— Давай, — прошептал он самому себе, — выходи, покончим с этим, и, наконец, обретем покой. — В ответ не раздалось ни звука. Надо подманить проклятую тварь.

Он подошел к реке и встал на колени, как если бы хотел попить из маленького бассейна с наветренной стороны от большого камня. Ледяные иголочки побежали по его шее, но когда он взглянул назад, не увидел никого. Возможно Двойник ушел, сообразив, что больше не управляет сознанием Джайала.

Внезапно Джайал осознал, насколько хочет пить. Он пил долго и яростно, утоляя жажду спуска с горы и бегства через лес. Журчание воды по камням, он слышал только его. Все мысли исчезли, как если бы в первый раз после Годы он не видел ничего: ни своим зрением, ни зрением Двойника. Как замечательно успокаивает самое простое действие: животное утоление жажды!

И вот он услышал звук: но не журчание, а смешок. Джайал поднял голову, зрение вернулось: двойное зрение, потому что он не только видел темную реку перед собой, но и другую картину: он, Джайал, стоит на коленях над залитой лунным светом поверхностью. Двойник прямо за ним! Он попытался одним движением встать и обернуться, но слишком долго стоял на коленях, ноги свело, он потерял равновесие и неловко упал набок, пытаясь на ощупь найти Зуб Дракона.

Он был там: стоял прямо за ним, и над головой держал обеими руками большой камень. Джайал, на локтях, отполз назад, в тень; Двойник шагнул за ним. Что он собирается делать? Он не может убить его: они оба связаны невидимыми нитями, умрет один — умрет и другой.

Но Двойник бросил камень прямо ему в голову. Джайал уклонился, и тот скользнул по плечу. Двойник прыгнул вперед, Джайал, защишаясь, выбросил вверх руку, но Двойник уклонился и ударил Джайала сверху вниз в подбородок. От удара Джайал свалился в воду. Мощь удара Двойника потрясла его, он никак не ожидал, что в этом искалеченном теле таится такая чудовищная сила. Джайал стал карабкаться обратно, его тело было почти полностью в воде.

Но, когда вода накрыла его, он почувствовал что-то странное: ноги и спина мгновенно окоченели, как если бы на них попал ледяной яд. Он заставил себя выползти наполовину из воды, и тут Двойник опять прыгнул на него. Джайал блокировал удар одной рукой, второй попытался схватить врага. И тут он сообразил, что не так с водой — она была теплой, когда он пил из нее, а сейчас она холодна как лед — и замораживает. Двойник пихнул его назад, он потерял равновесие и опять упал в воду, хорошо здесь мелко. Спина пробила тонкую корочку льда. Двойник опять ударил кулаком вниз, Джайал увернулся, но кулак ударил его в поврежденное плечо. Он нырнул в сторону, пока Двойник еще не восстановил равновесие, и вскочил на ноги, не обращая внимания на боль.

Он взглянул вниз — оказалось, что он стоит на льду, который мгновенно сковал всю поверхность реки. Шум течения внезапно оборвался, как если бы заткнули кран. Джайал стоял не двигаясь, рука застыла на рукоятке меча. Двойник тоже не двигался. Джайал уставился на поверхность воды, превратившуюся в белое ледяное покрывало. И тогда с верховьев реки раздался душераздирающий вой.


Первым это заметил Гарадас: он поразился тому, что воздух в лесной чаще теплее, чем даже в Годе, а на деревьях еще есть листья. Но ничто из этого его не обрадовало: ничто из того, что шло против естественного хода вещей не могло обрадовать его. Года будет похоронена в сугробах следующие пять месяцев. Тогда откуда это беспричинное тепло? И температура воды тоже была неправильной: как если бы реку питал подводный теплый источник.

Он выругал себя за то, что оставил жену, и за то, что не позаботился о том, чтобы оставить Имуни на попечение Идоры. Он знал, что его дочка упряма и своевольна, и должен был догадаться, что она пойдет вслед за ним. А теперь она видела то, что не должен видеть ни один ребенок, и, более того, она в смертельной опасности. Как бы он хотел оказаться в Годе, в низком каменном доме, в котором жил его отец и отец его отца: никто не должен покидать горы в это время года. Идора сидит перед пылающим очагом, комната движется и плывет в оранжевом свете. Как это все не похоже на то, что перед ним! Если бы не луна и фонари, здесь было бы не видно ни зги, они в самой середине Леса Призраков. Южане сказали ему, что в древности здесь был город, но кроме башни и моста он не видел никаких признаков того, что кто-нибудь жил в этом месте, по меньшей мере со времен богов.

Он опять посмотрел на Светоносицу и ее людей. Само ее появление было достаточно большим чудом, но за этим последовали еще большие: исцеление на городской площади в день ухода, магия жреца огня, призыв теплого ветра из Лорна; раньше он даже не мог себе представить такую магию, а тут видел ее собственными глазами. Без нее они, несомненно, уже давно были бы мертвы.

Но какие бы чудеса не спасали их жизнь, они были ничто для обычного простого человека, который жил в согласии с самим собой и с окружающим миром. Если бы только нашелся какой-нибудь святой человек, который мог бы проводить их. Но увы, ответственность за этих людей пала на его плечи — именно он решил пустить Светоносицу в деревню; и это решение с неумолимой последовательностью привело его сюда — в самую чащу Леса Призраков, и к тому же их преследуют демоны. Он боялся, боялся за себя, за своего ребенка, за своих оставшихся людей, за свою жену, если он не сумеет вернуться.

Он посмотрел на Светоносицу: та напилась из реки и теперь горячим шепотом о чем-то говорит со старой дамой, которая лежит, отдыхая, под деревом неподалеку. Скоро они пойдут в убежище на холмах, Аланда называла это место Астрагалом. Спокойствие обманчиво, тишина таит опасности. Где волк? Безусловно он не мог так легко потерять их след.

Он позвал своих людей, они устало встали на ноги. И только тут он сообразил, что один человек из отряда пропал. Джайал, он исчез, пока все пили из реки. Да, и еще что-то не так — звук реки внезапно изменился: мгновение назад она громко журчала, а сейчас почти затихла, как если бы ее вода замедлилась.

Он подошел к берегу, знаком приказав одному из своих людей идти за ним, и внимательно посмотрел на поверхность реки. Да, действительно, только что вода весело, с журчанием, бежала по своему руслу, а сейчас она текла медленно и лениво, как патока. Его человек встал на колени и потрогал воду. — Холодная, — сказал он, глядя на Гарадаса, но Гарадас глядел вверх по реке.

Слабый туманный след закрутился над поверхностью воды и унесся прочь, тонкая полоса льда образовывалась прямо на глазах.

И тогда он понял, почему не слышал волка, так как волк прошел на север в сердце урагана, но, почувствовав, что прошел мимо, вернулся, войдя в реку у ее начала и передавая воде свой дух. Потом он поплыл вниз. Как только он вошел в реку, вода стала превращаться в голубо-белый лед, и расплавленный стеклом потекла над водопадами, в поисках тепла их сердец.

Глаза Гарадаса остановились на человеке, стоящем на коленях у реки…

Его рука все еще касалась воды, рот был открыт, но слова, которые он собирался сказать, замерзли на его губах. Плоть человека стала белой, а река за ним превратилась в белую, слегка шевелящуюся массу льда. Потом из его рта вырвался пронзительный крик, глаза стали покрываться льдом, а кровь замерзать. Он умер, прямо на глазах старосты, стоя на коленях и превратившись в ледяную статую, его кровь замерзла, кожа лопнула и сошла с него, обнажив белую, замерзшую плоть.


Уртред заметил, что Джайал прошел мимо, но остался у реки и пил, пил и пил. В конце концов он встал и опять надел маску на лицо. Потом он посмотрел вниз по берегу реки, пытаясь найти младшего Иллгилла, когда услышал крик. Он резко повернулся, и увидел, как мгновение назад весело бегущая река внезапно застыла, замерзла, как если бы само время остановилось, а тело стоящего на коленях горца заледенело.

Он поглядел на остальных, потом его взгляд остановился на Талассе. Услышав шум, она вскочила на ноги, а поверхность реки уже вздыбилась огромными глыбами льда. Река взорвалась вихрем из замерзающего воздуха и сталкивающихся осколков льда, а из его центра пришел знакомый вой, чуть не лишивший его рассудка. Темный силуэт волка он видел даже несмотря на куски льда, барабанившие по маске и рвавшие меховой плащ. Потом он прыгнул вперед, туда, где стояла Таласса. Обратно в водоворот. Но он ослеп: дыхание волка заморозило весь воздух вокруг них, а воздух в легких Уртреда превратился в лед.


Аланда проснулась, когда все это началось. Еще мгновение назад было тепло, ласковый воздух, в меховом плаще даже немного жарко, ей захотелось спать. Она говорила с Талассой, но потом незаметно отключилась, ей снился Астрагал. Она знала, что он очень близко, надо только подняться на вершину следующего холма. И она, наконец-то, попадет домой. Но тут на нее упала холодная тень, и Астрагал исчез. И она опять увидела то самое видение, что и в Тралле: город, утонувший во льду, странно преобразившийся Уртред и Таласса… Искьярд — его имя, холодное как воздух, который она внезапно вдохнула.

Глаза Аланды резко открылись, и она увидела горца, склонившегося над рекой, потом вода в мгновение ока превратилась в лед, ее поверхность вздыбилась. Белый туман, рожденный внезапной встречей холода с теплым воздухом, затянул все вокруг. Она закричала, но туман гасил все звуки. Она почувствовала, что что-то шевелится прямо перед ней, с каждой секундой увеличиваясь в размере и набирая больше силы. Аланда поднялась на ноги и побежала вдоль реки, зовя друзей.

### ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. Возвращение Весельчака

Фаран остановил свой отряд в полете стрелы от кряжа. Крики Весельчака, оставшегося на площадке, доносились даже сюда. Звук напомнил Фарану лай лисы, зовущей кого-то через ночь: еще и еще, без остановок, неземной, высокий и отрывистый. Очень сомнительно, однако, что придется это терпеть достаточно долго. Вскоре яд Голона должен убить проклятую тварь.

Он повернулся к Голону. — Где мы?

Волшебник коснулся маленькой пурпурной геммы, висевшей на цепочке. Та вздрогнула. Похоже, он не обращал внимание на упорное нежелание Весельчака расстаться с жизнью. — Я чувствую меч, — сказал он, указывая на восток.

— Далеко?

Волшебник покачал головой. — Очень близко. — Фаран взглянул на шатер облаков, занявший полнеба. Отвратительные черные полосы струились из него вниз, принося на землю новых созданий Ночи. Хозяин Равенспура: нет сомнений, что он скорее само облако, чем тот огненный призрак, который сидел в тронном зале. И вместе с этими вездесущими тварями, он, тоже, вездесущ, и безусловно уже знает, что его слуга, Весельчак, умирает внизу за ними. И скоро потребует возмездия.

Он уже открыл рот, чтобы приказать своим людям идти на восток, как увидел странное зрелище. Над восточным кряжем, за которым Голон обнаружил их жертву, появился свет. Свет стал сильнее, как если бы ночь закончилась, а потом между деревьями появились те, кто когда-то были Колючими Людьми, их горящие тела разбрасывали искры и пламя. Этот огонь поджег лес, сухие деревья и валежник вспыхнули, ветер с севера раздул огонь еще больше, так что лесной пожар катился на них с головокружительной скоростью. Медленно текущая кровь Фарана стала холодной как лед: смерть в огне, его высушенное тело вспыхнет как пропитанный смолой факел, который будет гореть даже ярче, чем эти…

Он настолько был заворожен странным зрелищем, что едва услышал, как за спиной упал камень. Фран повернулся. Это был Весельчак, который, качаясь, брел к ним, его зеленое лицо было испещрено пурпурными пятнами, из щели на шее сочилась слизь.

Его глаза нашли Фарана. — Смертное создание, — задыхаясь сказал он. — Мой хозяин видел твое предательство. Теперь ты, тоже, умрешь. — Все стояли ошеломленные, и даже Голон не двигался, потрясенный тем, что его яд еще не убил тварь. И только один из двух оставшихся Жнецов, первым придя в себя, прыгнул вперед и изо всех сил ударил своей булавой в мягкие складки на черепе Весельчака. Раздался глухой чавкающий звук, но голова Весельчака почти не шелохнулась: зато он выбросил вперед руку, схватил Жнеца и стал сгибать его до тех пор, пока с громким треском не сломался позвоночник воина. Человек закричал в агонии, а Весельчак отбросил его назад, к краю поляны. Потом он неуклюже поковылял к Фарану и Голону, зеленый гной тек с его покрытого пятнами лица. У Фарана в руках была палица Жнеца, но он знал, что совершенно бессилен против могучей твари. Он стоял, парализованный, но тут пришел в себя Голон. Волшебник сделал жест рукой, из-под земли раздался похожий гром грохот, и край кряжа за спиной Весельчака начал рушиться. Через долю секунды край расширяющейся пропасти был под ногами твари. Тот выбросил вперед обе руки, но было поздно. Он упал назад, в лавину камня и земли.

Фаран поглядел на отвесный утес, который начинался в двух футах от того места, где он стоял. Оглянувшись, он увидел горящий лес за своей спиной, стена пламени катилась к ним. Он уже ощущал тепло на своем лице. Итак, все, смерть? Но тут Голон схватил его за рукав, указывая в сторону входа в туннель и в Барьер Айкена. Да, это их единственная надежда, понял он. Оба и последний оставшийся Жнец начали спускаться вниз по еще дрожащему склону, а огонь катился прямо к ним.

### ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА. Встреча тьмы и света

Плотный туман все еще скрывал Двойника, но Джайал знал, что он близко. Он знал и то, что сам должен умереть во внезапно наступившей белой мгле. Так и будет: если Ледяной Волк не доберется до него первым, то уж двойник точно убьет его. И что тогда? Забвение? Мир Теней? Уйдет ли его жизнь в один миг, как потухшая свеча, если умрет его тень, или будет медленно тянуться, как пиявка? И куда отправится его душа? В Хель, без сомнения, куда идут все проклятые души.

Он вытащил Зуб Дракона, свет блеснул в тумане, и крикнул в замерзший воздух. Нет ответа. Все остальные дальше по берегу реки, но невозможно сказать, где именно. Он пошел направо, по замерзшему течению реки, чувствуя лед под ногами и выставив Зуб Дракона прямо перед собой. Враг увидит его, он знал это. Если он появится, то ринется прямо на него, как мотылек на свет свечи. И умрет, наткнувшись на меч. Вой расколол воздух. Потом выше по течению лед начал мрачно потрескивать.

Свет луны полностью исчез, и он почувствовал, как холод тяжелой серой тушей навалился на него сверху, настолько тяжелой, что ноги пошли медленнее, а глаза под ее тяжестью чуть ли не вылезали наружу. Он остановился и потряс головой. А потом боль резко ударила в ладонь, Зуб Дракона как всегда предупреждал его, что опасность близко. Двойник в двух шагах. Он чувствовал его запах. Джайал махнул Зубом Дракона, меч описал дугу, и встретил только пустой воздух.

Потом чья-то рука стиснула запястье его руки, державшей меч, стиснула как железными тисками, и из тумана появился он, окруженный светом меча, образ из его ночного кошмара, единственный глаз, голубой и злобный, сморщенное лицо в шрамах, перекошенное от напряжения, так как он пытался вырвать меч. Джайал ударил второй, свободной рукой, но Двойник, как если бы заранее предвидел удар, легко перехватил его, и они начали выделывать па в мрачном смертельном танце, отступая то вперед то назад, чем-то похожие на двух богомолов, сцепившихся рогами в схватке не на жизнь, а на смерть.

— Ах, братец, братец, — сказал Двойник, из-за напряжения выговаривая слова тяжело и с натугой. — Ты хочешь убить меня, но лучше побереги дыхание. Боги глядят вниз и улыбаются мне — мне, так как мое дело правое. Посмотри в мой глаз — и ты увидишь, что я прав.

И Джайал действительно посмотрел в единственный голубой зрачок и опять почувствовал, что его душу затягивает в темноту сознание Двойника. — Боги презирают тебя, мерзкая тварь, — сплюнул Джайал. Все это время он ощущал все увеличивающийся холод, его ноги задеревенели. Волк был совсем рядом. Почему это не волнует Двойника?

Двойник, казалось, почувствовал, что сила Джайала слабеет, и опять надавил на него, заставив юного рыцаря опуститься на колени, а его руки все больше и больше прижимались к груди. Потом Двойник опять заговорил, ласково и нежно, даже льстиво, как если бы говорил с норовистой лошадью. — Ложись и отдохни, братец. Твоя сила тебе еще понадобится, когда я возьму тебя с собой на север, к нашему отцу. Твое сознание будет моим, как тогда, когда мы оба были детьми, скоро и Жезл будет мой, тоже. Справедливость — это то блюдо, которое, мне кажется, я никогда не пробовал, но оно сладко, братец, слаще нектара.

— Сейчас мы оба умрем, — бросил Джайал. — Волк…

— Па, немного холодно, а ты хнычешь, как дитя, — проворчал Двойник, опять сдавливая запястья Джайала с такой силой, что ноги рыцаря полностью подкосились и он упал на бок. Двойник вывернул меч из его руки и поднес к горлу.

— Ты не сможешь убить меня, — прошептал Джайал. — И даже ранить.

— А я и не собираюсь, — сказал Двойник, становясь на колени рядом с ним. — Ты тоже чувствуешь это, не так ли? Что каждый день я становлюсь сильнее? Что я уже сильнее тебя? Скоро я овладею твоим сознанием; твои мысли будут моими, как тогда, когда мы были детьми. Тогда ты победил, из-за этого проклятого волшебника, Манихея, но сейчас пришло мое время.

— Ты отвернулся от Ре, — сплюнул Джайал.

— Ре? Кому он вообще нужен? Солнце тает, как старая свеча, сгоревшая до фитиля. Скоро все люди умрут. Но пока оно еще горит, я не сплю, Джайал Иллгилл. Вскоре ты будешь делать все, что я захочу. Скоро ты станешь мной.

— Никогда… Я никогда не сдамся, — через стиснутые зубы ответил Джайал.

Двойник только расхохотался. — Сейчас я оставлю тебя здесь. Пользуясь туманом, я убью остальных. Всех, за исключением Талассы. Ты знаешь, что я с ней сделаю. А потом я вернусь. И буду с тобой, во время путешествия на север, в твоем сознании, пока мы не найдем Жезл. Я — это ты, ты — это я, навсегда, пока мы не умрем. Только ты можешь убить меня, братец — вот только у тебя для этого не хватит смелости!

— Увидим! — крикнул Джайал, одним прыжком вскакивая на ноги, и сбивая Двойника с ног. Меч закрутился в воздухе и заскользил по льду. Оба бросились за ним, но Джайал оказался быстрее. Он перекатился, опять вскочил на ноги и обернулся. Двойник исчез — затерялся под покровом тумана.

Он ударил мечом в том направлении, в котором, как он решил, ускользнул Двойник, но меч разрубил только пустой воздух, он бил снова и снова, туда и сюда, свет освещал то замерзшие стволы деревьев, то клубы тумана. Но Двойник, так быстро и внезапно появившийся, так же быстро и внезапно исчез. Шли секунды, но он слышал только собственное тяжелое дыхание и ворчание замерзшей поверхности реки.

Но не растущий холод, хотя так холодно ему никогда не было за всю жизнь, а слова Двойника тяжелым льдом повисли на его сердце. Тварь была права. Он уже повелитель. Их души уже сливаются в одну, как и раньше. Двойнику даже не надо держать его в плену и командовать им, потому что сознание Джайала и так отравлено его словами. Разве он не видит глазами твари? Разве он не чувствует, что темнота, как черное пятно, разрастается в его душе? Разве в душе он не совершает темные, нечеловеческие поступки? Разве вскоре он не унаследует все темные аппетиты своей тени? Сколько времени осталось до того, как его сердце станет таким же черным? Когда они найдут Жезл?

Когда-то их разделили; неужели Жезл опять соединит их, сделает одним существом, и его жизнь прекратится, им опять придется жить вместе? Если все будет именно так, лучше, чтобы волк достал его, навсегда уничтожил, а заодно и его Двойника. Джайал опустил руки и заорал в темноту, потом громче и громче, он звал волка к себе. Зуб Дракона, однако, оставался в его руке. Но его крики гасли в густом тумане, так что даже в его собственных ушах они звучали издалека, еле слышным шепотом. Услышит ли их волк? Он решил подойти к нему поближе, молясь, чтобы найти его в тумане.

Не скользнул ли по земле какой-то шум? Волк? Он ощутил его едкое дыхание. Он убил его детеныша. Убьет ли он его сейчас? Джайал повернулся лицом к шуму, но звук уже пришел с другого направления, потом с другого, а потом со всех. Что-то было очень близко… — Возьми меня! — заорал он. Но не случилось ничего.

Слепо он пошел вперед. Он почувствовал, как его ноги заскользили по ледяной поверхности реки, потом он шел и шел, вышел на тропинку, вскарабкался вверх…

### ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА. В туманах

Таласса сидела рядом с Имуни на берегу реки, когда вода стала замерзать. Туман сконденсировался так быстро, как дыхание на оконном стекле, и она как будто ослепла. Услышав отчаянный крик Имуни, она вытянула руку в ее сторону, и, найдя руку девочки, сжала ее.

Где-то перед ней трещал лед, его глыбы сталкивались и давили друг друга, до нее донесся едкий запах волка, белый туман местами окрасился в желтый цвет.

Таласса встала и осторожно пошла, слепо шаря руками в тумане, старясь найти хоть какие-нибудь ориентиры. Вот искривленный ствол каменного дуба, рядом с которым лежала Аланда, но сейчас здесь никого не было: старая подруга исчезла. Лед затрещал еще громче, потом послышался ужасный звук, как если бы кто-то глодал кость, а затем душераздирающий вой. — Пошли, — крикнула она, утаскивая Имуни подальше от шума.

Они побежали, и Талассе пришлось напрячь все оставшиеся силы, чтобы тащить за собой Имуни, которая мертвым грузом висела на руке и спотыкалась обо все булыжники, попадавшиеся под ногу. Потом ноги поехали по льду. Она резко остановилась, пытаясь найти точку опоры. Теперь вообще не было ни единого звука, не считая всхлипывания Имуни. Зато, когда они остановились, выяснилось, что в окружающем их замерзшем тумане дышать почти невозможно; частицы льда забили все легкие.

— Тихо, детка, — прошептала она. Недалеко от них она услышал рычание, лед под их ногами задрожал. Волк подходил к ним. Стоит ли она лицом к Астрагалу, или от него? Думать не было времени: послышался еще один рык, звуковая волна едва не разогнала туман, настолько близко был зверь. Она повернулась и побежала, Имуни за ней. Опять ее свободная рука слепо шарила перед собой, пока не наткнулась на замерзшую ветку дерева, висевшую прямо перед ней. Впереди крутой берег: она добралась до другой стороны реки. Ухватившись за ветку она с трудом втащила себя и девочку наверх, потом беспокойно огляделась, пытаясь увидеть хоть что-нибудь в туманной мгле.

— Где папа? — захныкала Имуни.

— Шшш, все будет хорошо, — прошептала Таласса, сама желая верить собственным словам. Ее уши ловили каждый звук. Здесь, на противоположном берегу реки, туман был такой же плотный, холодный и бездушный, а замерзшая земля вытягивала саму душу из тела. Она должна двигаться. Земля поднимается, в направлении Астрагала. Надо идти именно туда.

— Пошли, — сказала она, опять хватая Имуни покрепче за руку, и они начали пробиваться вверх через переплетение деревьев, замерзшие ветки с громким треском ломались при малейшем прикосновении к ним.

Таласса поднималась все выше и выше, таща за собой Имуни, пока туман не стал понемногу слабеть. Она почувствовала, как через него просочился белый свет. Луна. Таласса уперлась в дерево и стала свободной рукой нащупывать дорогу вокруг него. Ветки и листья так замерзли, что стали твердыми, как металл. Вот еще один сук, его можно использовать, что подтянуть себя немного вверх; она схватилась за него, осторожно шагнула вперед, опять стала шарить в поисках опоры…

Рука. Она коснулась руки. Как только она сообразила это, рука схватила ее. Кто это, Уртред? Но жрец носил перчатки. Может быть Джайал. — Джайал? — прошептала она, скорее надеясь, но ожидая худшего, так как хватка стала сильнее. Имуни почувствовала, что случилось что-то плохое и так дернула Талассу назад, что ее ноги соскользнули с крутого откоса. Но рука не дала ей упасть.

Наконец из тумана появилось лицо, прямо перед ней, освещенное светом луны. Двойник: кривой шрам морщил правую сторону его рта.

— Ха! Быть может действительно бог существует, в конце концов, — издевательски протянул он, подходя к ней поближе, его слюна брызгала ей на щеку. — Маленькая невинная шлюха из храма! — Пародия на улыбку перекосила его лицо. Он притянул Талассу поближе к себе, и Имуни, чьи пальцы был стиснуты в ладони Талассы, невольно потащило вперед. — А это еще кто? — спросил Двойник, его единственный глаз уставился на ребенка.

— Беги! — крикнула Таласса девочке, но пальцы Имуни по-прежнему были крепко стиснуты в ее собственной руке. Ее глаза, уже безумные от страха, устремились на Двойника.

— Хорошо, — прошипел он, дергая Талассу к себе и с такой силой хватая ее второй рукой за горло, что едва не задушил ее. — По меньшей мере она увидит и узнает что-то хорошее. — Таласса ударила его свободной рукой, но она была так близко к нему, что Двойник почти не заметил ее удара. — Он протянул руку и схватил Имуни за волосы другой рукой. — Не сопротивляйся, — бросил он, усиливая хватку, так что почти задушил Талассу, а Имуни, наконец-то выйдя из паралича, закричала от боли.

Двойник, не обращая внимания на ее крики и на еще один удар Талассы, напряженно глядел в туман перед собой. Даже он, кажется, чувствовал угрозу, исходившую от волка. Он потащил их вверх, через туман.

Но Имуни уже пришла в себя: жители Годы были крепким народом, а она ни в чем не уступала своим соплеменникам. Она крутила головой то в одну сторону, то в другую, пока не освободилась, и тогда она укусила Двойника в перепонку ладони между большим и указательным пальцами. Двойник невольно вскрикнул от резкой боли, и так как ничто больше не держало ее на крутом склоне, она камнем упала обратно вниз, в туман.

— Маленькая шлюха! — выругался Двойник, тряся своей раненой рукой, но не отпуская шею Талассы, которую сдавил еще сильнее.

Таласса отчаянно забилась в мертвой хватке Двойника, выкрикивая имя девочки.

— Пускай волк сожрет ее. Идем! — Он прижал Талассу к своей груди. Она попыталась повернуть голову назад, надеясь увидеть девочку, но Двойник ей не дал. Он опять потащил ее вверх по склону. Так они и пятились через чашу, а Двойник бормотал и ругался все это время.

— Ты не можешь дать ей умереть, — просила Таласса, но он только рычал, дико и наполовину безумно, единственные звуки, которые Таласса слышала в ответ. Они все умрут. Она видела его безумный, сверкающий взгляд в Храме Сутис, и теперь он явился сюда, обогнув полмира, как призрак, которого ничем невозможно умиротворить.

Он поменял хватку, заломил ей руку за спину и опять потащил вверх по склону, ледяные ветки царапали ей лицо. Наконец они выбрались из плотных слоев тумана. Только несколько волнистых завитков еще плавало в воздухе. Лай волка по-прежнему доносился из долины реки, снизу.

Двойник на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. — Все, красотка, наконец-то мы в безопасности.

— Что ты хочешь со мной сделать? — спросила Таласса, опять пытаясь вырваться из его железной хватки.

— Небольшое путешествие, потом ты дашь мне то, в чем отказала в Тралле. А потом увидим… — Она почувствовала на своей шее его дыхание, тяжелое и неприятное, потом он игриво ткнулся носом в ее ухо.

— И куда мы пойдем? — спросила она, пытаясь отвлечь его, но он все еще опирался на нее, она почувствовала, как его член уперся ей в спину. Он возбудился, несмотря на жестокий холод.

— Цыц, красотка, — прошептал он. — Я пойду с тобой. В Лорн, а потом на север, куда ушел барон, там я найду инструмент, который бросил меня в Мир Теней. — Он издевательски рассмеялся, слегка подтолкнул ее вперед, и повернулся, чтобы в последний раз со злорадством взглянуть на долину реки. — Скажи прощай своим друзьям: эта тварь убьет их всех, всех, кроме Джайала. — Еще мгновение назад его голос был дик и груб, но тут скорее, стал задумчивым.

— Пошли, — сказал он, ведя ее вверх. — Я расскажу тебе, как попал сюда, и именно тогда, когда ты думала, что находишься в безопасности. И ты узнаешь, что шлюха нигде не будет в безопасности. Ты можешь закопать себя под горой, взлететь в огненный рай Ре: я тебя достану везде. Но вот моя история: меня схватил Фаран; а потом у нас была чудесная маленькая прогулка под Траллом. Его маг вызвал одного из аватар своего бога, тварь, которая ест время, поэтому я здесь и с тобой, а иначе потребовались бы много месяцев, чтобы добраться досюда. И Фаран, тоже, пронюхал о тебе, моя любовь, ты нужна ему ничуть не меньше, чем мне. Трогательно, а? Его кровь прямо-таки сходит с ума по твоей. Но мои аппетиты значительно более скромны и более основательны.

Наверно он почувствовал ее напряжение, так как остановился и мрачно посмотрел на нее. — Да, моя холодная красотка, он здесь, тоже. И что с ним сделает полная луна Лорна, а? Разве она не зажжет его вены и не заставит его хотеть тебя еще больше? Но ведь в тебе совсем мало крови, э? А он совсем сошел с ума. Быть может такая сильная страсть покончит с ним. Вот было бы хорошо, одним из преследователей барона меньше. — Он откинул голову и уставился на луну. — Холодно, как в Тенях. И телу холодно, и мысли какие-то холодные. Ничего не трогает. Можешь ли ты представить, на что это похоже: чувства замерзли, ничего не хочется, даже любви; а твоя душа ушла, и живет в теле другого человека? — Его рот был в нескольких дюймах от ее уха. Она оставалась совершенно спокойной, и даже не вздохнула, когда он, как собака, опять прильнул всем телом к ней. Но когда она не ответила, он, тоже, не возбудился, а опять скрутил ее руку и погнал ее вперед.

Они поднимались все выше и выше, ее глаза, не отрываясь глядевшие на полумесяц, наполнились слезами, хотя ей было жалко не себя. Ее уже не заботило, что с ней будет. Вскоре они оказались у подножия одного из тех холмов, которых видели раньше. Под ними простирался густой лес, вглубь которого уходил утес. Слева лежал крутой обрыв, на котором кое-где росли деревья. А в пятисот футах над ними была видна мешанина камней и развалин зданий. Похоже, они стояли на какой-то древней дороге, хотя идти будет непросто, поверхность покрыта упавшими сверху камнями и кое-где растут раскидистые деревья. Она почувствовала, что ее меховой плащ, в котором и так было сто дырок, опять зацепился за замерзшую ветку и порвался, но Двойник даже не обратил на это никакого внимания.

Где Уртред? Мертв? Нет, она была уверена, что он еще жив, как тогда, когда они разделились на Равнине Призраков — она чувствовала, что он где-то недалеко.

А потом, как если бы отвечая на ее призыв, невидимые иголочки укололи ее в основание шеи; и где, здесь, в этом пустынном месте, где она находится на волосок от смерти. Невозможно, подумала она, совершенно невозможно.

Она глянулась: да, это был он, вышедший из ледяного тумана внизу, его плащ, накрахмаленный морозом и снегом, сверкал в свете луны. И это была Имуни, чудесным образом спасшаяся, которую он держал за руку одной из своих когтистых перчаток. Внезапно Талассу резко дернули обратно, и ей опять пришлось глядеть в единственный глаз Двойника, который выругался, увидев Уртреда. — Вот и ты, жрец, — сказал он, в его голосе слились насмешка и отчаяние.

Схватив Талассу, он подтянул ее поближе к себе и вместе с ней встал на край крутого обрыва. — Я убью шлюху, если ты сделаешь хоть шаг вперед.

Уртред остановился и отпустил руку Имуни. Жестом он приказал ей оставаться на месте, а сам пошел к Двойнику. — Убей ее, и немедленно умрешь, — спокойно сказал он.

— Ха! Ты кое-что забыл, мой друг. Я не могу умереть, пока Джайал жив.

— Это ты так говоришь, — ответил Уртред. — Но я бы не советовал тебе проверять это.

Двойник отступил назад, оказавшись еще ближе к краю пропасти. — Нет, я не могу умереть, — сказал он, слегка дрожащим голосом. Без сомнения он хорошо помнил, чем закончилась их последняя встреча в Храме Сутис и силу перчаток жреца. — Куда пойдет моя душа? Обратно в Тени? Только магия или проклятие Бога может опять отослать меня туда. Посмотри на меня: я доказательство, что мертвые могут ходить.

— Огонь позаботится и о твоей душе и о твоем теле. В первую очередь Огонь Жезла отправит твою душу в Хель, — сказал Уртред. — А в конце времени он вообще выжжет из мира все зло. Смотри, огонь уже здесь. — Он поднял правую руку и из стальных когтей вырвался язык пламени, которое мигнуло, на мгновение рассеяв полутьму и осветив его лицо.

— Ярмарочный трюк, — ответил Двойник, но его голосу не хватало уверенности.

— Никаких трюков, — сказал Уртред с металлом в голосе. Он протянул левую руку к копью мигающего света и растянул его, потом сделал остриё, так что все вместе стало выглядеть, как клинок огненного кинжала. Потом, быстро как молния, жрец завел свою руку в перчатке за спину и выбросил ее вперед. Огненный клинок вырвался из перчатки и полетел прямо в ту крошечную часть лица Двойника, которая не была закрыта Талассой. Кинжал промелькнул перед ее испуганными глазами, мимо щеки пронеслось обжигающее тепло. В последнее мгновение Двойник сумел выгнуть голову, но огненное дротик все-таки скользнул по его лицу, прямо над его единственным хорошим глазом. Он закричал, отпустил Талассу и отступил назад, держась руками за рану. Тут он потерял равновесие, покачнулся и упал с обрыва в темноту.

Уртред побежал вперед. — Ты не ранена? — спросил он Талассу. Она пощупала щеку. Нет, дротик ее не коснулся, пролетел мимо, только волосы слегка опалило. Она медленно кивнула. Уртред подошел к краю обрыва и всмотрелся в темную пропасть. Никакого признака Двойника в адской темноте внизу. Хотя обрыв и был крут, но не слишком. Тварь вполне могла выжить при падении, но какие-нибудь ушибы или переломы ей гарантированы.

Потом он посмотрел на склон, ведущий к реке — ничего не видно, ни товарищей, ни волка. Он повернулся к Талассе, которая опять держала Имуни за руку.

— Где папа? — всхлипнула девочка.

Таласса наклонилась к ней. — Все будет хорошо, не бойся. Мы обязательно найдем его.

Она поглядела на гору. Над линией деревьев виднелась ее голая вершина. Это должен был быть Астрагал. Аланда говорила, что они должны идти именно туда. Если она и другие живы, рано или поздно они окажутся там.

Уртред подошел к Имуни и посадил ее на руку, почти не почувствовав тяжести. — Пошли, у меня хватит силы на всех нас, — сказал он, предлагая свободную руку Талассе. Та взяла ее, и они начали карабкаться вверх. Имуни поначалу беспокойно шевелилась, потом внезапно затихла, и посмотрев на нее, Уртред понял, что она крепко спит, ее силы кончились.

Подъем был долгий и медленный, дорога была усеяна валунами. Когда они поднялись выше, то внезапно увидели мерцание на северо-восточном горизонте, как если бы там взошла еще одна луна. Он остановился, поняв, что увидел: озеро, то самое, которое он видел во время полета Дракона, протянувшееся вдаль настолько, насколько человеческий глаз мог увидеть, широкая лунная дорожка бежала к его центру.

Таласса тоже остановилась.

— Озеро Лорн, — прошептал он.

Но она покачала головой. — Разве Аланда не говорила нам, что в Лорне всегда светит полная луна? А здесь только половина. — Она была права, медно-красная луна, видимая только частично, тонула за деревьями на горизонте. И не было никакого острова, похожего на тот, который они оба видели в Сфере в середине внутреннего моря, одна жемчужно-белая вода, почти ослепляющая в ярком лунном свете.

Уртред повернулся к Талассе, которая все еще держалась за его руку. Ее лицо побелело, она дрожала, глядя на луну, на губах появилась легкая испарина.

— Что с тобой? — спросил он.

— Я была так уверена, что мы найдем город, — призналась она.

— Он где-то здесь, — ответил Уртред. — Да, магия Ре скрывает его, но мы найдем город, не сомневайся.

— Осталось только три недели, — печально прошептала Таласса, не отрывая глаз от тонущего в озере медно-красного шара.

— Ты сама видела во сне: Серебряная Чаша здесь, она близко.

— Нет никакого Острова Лорн, жрец, это был только сон.

Он вспомнил Тралл, вспомнил, как полная луна доводила вампиров до исступления. Эта луна уменьшалась только неделю: еще через неделю она исчезнет совсем. Вот тогда и начнется настоящая жажда, которая будет все расти и расти, пока новая луна не засияет на небе в полной силе. И тогда она станет одной из них, и будет страдать от страстного желания, которое никогда не сможет полностью удовлетворить.

Он почувствовал ее взгляд на своем лице: она, должно быть, угадала, о чем он думает, почувствовала его отчаяние. Внезапно она отпустила его руку и отошла назад, на ее лице появилось странное, безумное выражение. Имуни застонала, когда его рука внезапно дернулась, но все-таки не проснулась.

Таласса, на подгибающихся ногах, сделала два шага обратно, вниз. — Оставь меня, жрец. Бери девочку. Спасайся.

Он подошел к ней, но она отступила еще на шаг. — Запомни меня такой, какая я есть, а не такой, какой я стану.

— Я никогда не брошу тебя, — сказал он.

Ее плечи опустились — было видно, что она борется сама с собой. — Дай мне уйти. Я побреду по этим лесам, пока меня не найдет волк, или Фаран, — грустно сказала она, хотя без особой решительности. Он нужен ей.

Уртред опять шагнул к ней. На этот раз она не отшатнулась назад, но, стараясь казаться спокойной, посмотрела на него, хотя все ее тело было напряжено, как струна.

— Послушай, что я тебе скажу, Таласса. — Он говорил негромко, стараясь не разбудить Имуни. — Клянусь памятью моего учителя, что я сделаю все, чтобы помочь тебе. Мы найдем Серебряную Чашу прежде, чем луна опять станет полной.

Казалось, она немного успокоилась и слабо улыбнулась. — Хотела бы я познакомится с тобой до всего это, Уртред. До Храма Сутис, до укуса…

— И я тоже: до этого. — Он показал на свое лицо. — Но наше время настало только сейчас. Давай, пошли на вершину горы; если Ре захочет, остальные скоро будут там.

Успокоенная его словами, она протянула ему руку. Он вытянул чудовищное переплетение металла и кожи, покрывавшее остатки его пальцев, и так осторожно взял ее пальцы, как если бы это были цветы.

И они опять начали карабкаться на вершину горы, со спящим ребенком на руках, ощущая в душе странный покой, несмотря на грозящие им опасности и на то, что они ничего не знают о своих товарищах.

Они поднимались все выше и выше по покрытому елями склону древней гранитной горы, проходя мимо куч камней по обе стороны дороги. Даже в свете луны Уртред видел, что многие камни обуглились, выглядят ломкими и рыхлыми, как если бы их нагревали до белого каления. Он вспомнил о разрушении, обрушившимся на мир тысячи лет назад. Тот же самый небесный огонь, который сотворил Чудь, уничтожил и это место, Астрагал.

Еще выше по склону они нашли лучше сохранившиеся обломки того, что когда-то было достаточно большим городом. Их дорога шла по диагонали через крутой склон к руинам городских ворот, которые стерегли скелеты сильно выветрившихся башен. Гладкие камни дороги были совершенно невредимы, хотя молодые деревца росли в трещинах между ними.

Луна была очень низко, ее кроваво-красный свет освещал поверхность внутреннего моря.

Они прошли через узкий проход между башнями. Крутая винтовая лестница, заворачивая под прямыми углами, шла на стену и дальше карабкалась вверх, на улицу, по краям которой стояли руины разрушенных зданий; улица вела дальше, пробиваясь через месиво упавших каменных блоков, скрепленных между собой корнями старых деревьев.

Они взбирались по улице, пока не увидели перед собой открытую небу вершину. Прямо перед ними была ровная площадь, а слева еще две башни, окаймлявшие широкую каменную лестницу, ведущую на платформу, на которой находились остатки того, что выглядело как храм. Они пошли вверх по лестнице. Платформа оказалась круглой каменной площадкой семидесяти футов в диаметре, сделанной из старинных отполированных камней; с нее открывался прекрасный, ничем не заграждаемый вид во всех направлениях. Храм стоял в центре платформы. Квадратное каменное здание, его фронтон поддерживался обожженными огнем колоннами, это было единственное наполовину целое здание в городе. Сохранившееся чудесным образом, несмотря на годы и разрушения, превратившие весь город в руины. Этой холодной ночью оно казалось тихим, спокойным местом, и Уртред спросил себя, кому же оно было посвящено. В его сознании возникло видение древних путешественников, направлявшихся из одного золотого города в другой и отдыхавших здесь после долгого путешествия через лес, а небо было перечеркнуто белыми следами жеребцов Богов.

По каждую сторону платформы земля обрывалась вниз совершенно отвесными утесами, под которыми, не меньше чем в ста футах, колебался шатер из верхушек деревьев: за ним, слабо освещенное садившейся луной, находилось озеро, постепенно таявшее в темноте. На юге местность все еще покрывал ледяной туман.

А на самом восточном краю платформы стоял раскидистый дуб в пятьдесят футов высотой, искривившийся, расколотый молниями, но все еще живой. Низкий каменный постамент в фут высотой стоял перед ним, у самого края обрыва. Силуэт дерева, освещенный спускавшейся луной, отчетливо выделялся в ночи, его ветки отбрасывали глубокую полуночную тень на храм, как бы защищая его. Все дышало одиночеством и спокойствием, как если бы само время стало материальным и тяжело уселось на древнее дерево.

— Мировое Дерево, — прошептал Уртред. — То самое, из которого был вырезан посох собирателя пиявок.

— И в точности такое, как о нем рассказывала Аланда, — сказала Таласса.

— Посох приведет ее сюда, — заметил он. — Я уверен.

Таласса оглянулась и взглянула вниз, на подножие горы. — Я надеюсь на это, Уртред, — тихо сказала она.

— Идем, — сказал он, входя под листву дерева. Она пошла следом. Уртред осторожно положил Имуни на землю, и снял перчатку с правой руки. В слабом лунном свете Таласса впервые увидела его искалеченные пальцы, обгоревшие до первого сустава.

Он прижал руку к стволу древнего дерева, и какое-то время стоял, наклонив голову. Она, робея, тоже положила на нее свою ладонь. Она ощутила покалывание, и в тот же момент жар, который все это время горел в ее теле, смягчился и исчез. Таласса почувствовала, как ее душа опускается глубоко в землю, следуя по корням дерева все ниже и ниже, через холодный камень. Знание о спокойствии и надежности горы вошло в ее сердце, она почувствовала, как древний камень успокаивает ее мятущуюся душу, камень, который никогда не менялся с тех пор, как этот мир родился в небесном огне.

Она могла бы стоять так вечно, пока ее плоть и кости не превратились бы в прах, и всегда была бы довольна и счастлива. Но тут она услышала, как Уртред вздохнул и оторвал свою руку от ствола. Она открыла глаза и сделала тоже самое, и в то же мгновение беспокойство опять овладело ее душой. Таласса поглядела на восток, на садящуюся луну. Скоро встанет солнце. С болью в сердце она осознала, что в первый раз за всю свою жизнь она боится приближающегося рассвета.

Уртред подошел к южному краю платформы. Он казался решительными сосредоточенным. Она пошла за ним, недоуменно спрашивая себя, что он собирается делать. Он стоял там, окруженный белым туманом, который медленно поднимался вверх, выбрасывая вперед усики, как если бы пытался переползти за край парапета. Уртред поднял руку, без перчатки, и протянул ее к небу. Маленькое красное пятнышко появилось в воздухе над его рукой, потом, внезапно, в небо рванулось пламя, заставив туман отступить от края платформы и наполнив всю сцену резкими тенями. Таласса отшатнулась, ее глаза заболели от яркого света. Он повернулся и, увидев ее состояние, отвел ее обратно в храм.

— Там будет темнее, — сказал он. Потом он нагнулся, поднял Имуни и они вместе поднялись по ступенькам к деревянным дверям храма. Под портиком все было тихо, за исключением бесконечного шума ветра, дующего через колонны. За много лет погода и термиты превратили древнее дерево дверей в красноватую пыль, и они увидели, что внутри темно, и слабо освещен только дальний конец храма, там, где лунный свет падал на старинный алтарь.

Имуни наполовину открыла глаза, но Уртред видел, что она еще спит, глаза опять закрылись. Таласса, тоже, внезапно почувствовала себя очень уставшей и без сил опустилась на пол. Уртред встал на колени рядом с ней.

— Даже такой свет — слишком много, — пожаловалась она.

Какое-то мгновение он молчал. — У нас еще три недели, — в конце концов сказал он.

— Я боюсь рассвета, Уртред.

— Тогда мы должны оставаться здесь, где темно. — Он вновь прикрепил перчатку к упряжи, потом, используя когти, оттянул назад левый рукав своего плаща, обнажив вены на руке. Он махнул правой рукой и, быстрее, чем мог бы заметить глаз, в ней свернул острый нож. Лезвие холодно светилось синим светом.

— Что ты собираешься делать? — дрожащим голосом спросила она.

— Ты должна пить кровь, — сказал он. — Пусть это будет моя.

Она вытянула руку и схватила его за запястье. — Нет! Если я хотя бы раз попробую твою кровь, тогда сколько не пей, все равно будет недостаточно. — На ее лбу выступили бусины пота, губы дрожали.

— Я не боюсь, — сказал он тихо, чтобы не будить девочку.

Таласса опять опустилась на пол. — Не сейчас: еще есть время. Сначала попробуем найти Серебряную Чашу.

Он медленно убрал нож в перчатку. — Хорошо. Подождем остальных. Они увидят наш маяк — и придут. Отдыхай: я буду ждать остальных.

Таласса кивнула, улеглась на холодные плиты пола храма и подложила руки под голову, сделав из них какое-то подобие подушки.

Уртред медленно встал на ноги, все еще глядя на нее. Она улыбнулась ему, потом ее глаза закрылись и она мгновенно заснула. Он еще какое-то время глядел, как если бы черпал силу от ее вида, а потом вышел наружу.

### ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА. При свете Собачьей Звезды

Аланда не тешила себя иллюзиями: она уже почти мертва, посох давал ей только видимость жизни, жизни, занятой у магии посоха. Из последних сил она потянула зеленый сок-энергию из древнего сука, а через него, из самой земли. Она чувствовала, как сосет его из почвы прямо в свои вены; она чувствовала каждый корень и каждую живую жилку под землей; сок тек из них, становясь ее кровью. Еще раз она ощутила магию посоха: опять она была молодой, солнечный свет, хранившийся в этих корнях, тек через нее и вырывался из конца посоха зеленым фосфоресцирующим светом. Перед ее глазами пролетели сцены детства, а вот ее муж, Теодрик, его волосы сияют золотом в свете солнца, вот день их свадьбы, улица завалена подаренными на свадьбу цветами…

Внезапно ее глаза открылись и она очнулась от грёз. Она должна помнить, что посох только льстит и обманывает ее. Она, как пустая шелуха — и посох может продлить ее жизнь совсем ненадолго.

Но она должна добраться до Астрагала — ее помощь нужна остальным. Она пошла, сама не зная куда, посох потащил ее вперед.

Аланда пересекла неровные волны замерзшей реки и начала карабкаться на другой берег. Выше и выше, она шла через лесную чащу, постоянно зовя товарищей, но густой туман заглушал все звуки. Сколько она прошла? Может быть милю, может быть больше, решила она, от того места, где погиб горец. Теперь река далеко за ней. Если остальные живы, они должны идти в этом же направлении, к развалинам Астрагала.

Все умирало и гасло в этом холодном тумане, и, когда холод усилился, свет посоха тоже начал умирать. Она знала, что умрет, когда свет исчезнет: ее час приближался. Туман слегка поредел, когда она забралась повыше. И тут она нашла первый признак того, что кто-то еще выжил. Вырванный клочок платья, платья Талассы; она носила его под меховым плащом. Надежды Аланды возросли. Таласса должна выжить, она — Светоносица.

Она остановилась и внимательно осмотрела клочок материи в узком круге света от посоха. Ага, есть еще две цепочки следов ног, очень странных, около дерева. Она положила руки на них и, призвав магию своего народа, попросила землю рассказать ей, кто прошел здесь, и почувствовала ответное теплое покалывание — кто бы не прошел здесь, это было совсем недавно. Она знала, что одной из них была Таласса, но кому принадлежит вторые следы? Из них не шло никакое тепло. Напротив, холод, ничтожность. Аланда, нагнувшаяся над следами, напряглась, как пружина. Двойник? В последний раз она видела его, когда они пересекали реку, примерно час назад. Он либо шел за Талассой, либо схватил ее, судя по смешавшимся следам на земле.

Она пошла по следу. В воздухе было холодно, но посох хорошо грел ее старые кости. Опять она услышала вой волка, на этот раз намного ближе. Вместе с воем наверх прилетела зловонная струя разлагающейся плоти, спутанного меха, нечистой кожи и незаживших ран. Она захромала вверх так быстро, как только могла, но от спешки стало только хуже; порвалась ее связь с землей. С внезапным шипением свет посоха сжался до маленького пятнышка, как бы потушенный страшным зловонием, которое наполнило мрачный туман. Тем не менее в нем еще осталось немного магии, так как она чувствовала, что он тянет ее руки за собой, как жезл лозоходца, и указывает, куда надо идти. По одну сторону от себя он чувствовала иголки ёлок, по другую было пустое пространство, дорога уводил прочь от русла реки.

Через час Аланда вышла из облака холодного тумана: луна почти села, значит скоро рассвет.

С каждой секундой она уставала все больше и больше, вот она уже начала спотыкаться на каменной дороге, шедшей опасно близко к краю обрыва. Аланда знала, что скоро может упасть, она и так уже с трудом держала равновесие. Но она не может отдыхать здесь. Аланда прошла еще немного вперед и скорее почувствовала, чем увидела, что перед ней маленькое плато, прижавшееся к склону горы: она чувствовала, как под ногами ломаются замерзшие травинки. Она остановилась, оперлась о посох, и теперь, когда она стояла, он опять начал светиться. Благодаря его свету Аланда опять увидела мир вокруг: она стояла на маленькой полянке. Вокруг нее находилось кольцо сожженных молниями, но стоящих стволов деревьев, а дальше, на плато, спутанный клубок упавших. Они образовывали огромную куча из веток и стволов, их могучие пни медленно гнили, возвращаясь обратно в землю. Она посмотрела дальше, и увидела слабое мерцание далекого озера: Озеро Лорн.

Она села на ствол упавшего дерева, кора которого заросла грибами, и прислушалась, надеясь услышать Уртреда, Талассу или Джайала, зовущих ее. Но она знала, что никто не будет кричать — если они живы, они будут молчать, пока не настанет день.

С детства она умела управлять ритмами природы, животные и птицы покорно выполняли ее желания, растения нагибались и извивались так, как она хотела; она заставила болото вырастить помост после смерти Фуртала, и приказала лилиям построить мост через ров в Тралле. А разве здесь не Астрагал, родина ее народа, где природа была намного более могущественна?

За все время, что они были в лесу, она не услышал ни одного зверя и решила, что зима изгнала их всех из леса. Ее сознание вошло в стволы деревьев, окружавших ее, как молчаливые призраки поляны. Она стала просить их выполнить ее просьбу. В ответ она услышала мрачные размышления, как если бы они до сих пор переживали свою смерть много лет назад, и молчаливо горевали.

Ее книги рассказывали ей о священных лирах, сделанных из стволов этих деревьев, о дворцах, возведенных из древней древесины: книги говорили, что в них даже стены могли петь, а весь лес пел веселые песни от рассвета до заката. Теперь от той магии не осталось и следа. Когда настал конец мира, Ведьмы бежали из их столицы, Чудь изменилась, стала выглядеть так, как сейчас, и магия ушла из этого места. Только один народ выжил и остался таким, как был: народ Лорна. Нашел ли Иллгилл эту страну?

Но потом ей показалось, что она слышит песню, песню, которую, казалось, пел посох в ее руках и еще кто-то далекий, песня неслась из леса на седловине между вершиной горы и более низким пиком. Она посмотрела вниз, и, не в первый раз за сегодняшний день, она увидела, что посох светится ярким зеленым светом. Свет становился все ярче и ярче, пока вокруг ствола дерева не появился круг чистейшего изумрудного цвета.

Она встала, забыв о слабости, и пошла вперед, на вершину, сойдя с дороги и идя по тропинке на склоне горы, которой, похоже, пользовались крайне редко. Недалеко от себя она увидела ответное сияние, из седловины между двумя пика. Она пересекла бурный ручей и нашла тропинку, которая, извиваясь, вела вверх. Так, постепенно, она оказалась на зеленой поляне, вытянувшейся между двумя хребтами, вокруг которой стояло множество самых разных камней. А за ними, на верхушке холма, находился низкий дом: первое человеческое жилье, которое она видела после башни на краю леса. Длинные, покосившиеся дымовые трубы поднимались в ночное небо, как скрюченные руки деревьев, карнизы упали на землю и валялись перед домом. Тут же стояли три тотемных столба, увешанные мехами и черепами лесных животных, скрепленными кожаными ремнями, легкий ветер слегка раскачивал их. В доме было маленькое круглое окно, из которого лился зеленый свет. Оттуда лилась песня, Аланда осторожно вошла в дверь и впилась взглядом в ярко освещенную внутренность дома.

Этот мир всегда был живой: семя жизни находилось внутри любого предмета, от неподвижного камня до человеческого тела. И в каждом таком предмете сила Ре проявлялась по разному. Тем не менее то, что увидели голубые глаза Аланды, поразило даже ее, за всю свою долгую жизнь она не видела ничего подобного. Дух леса раскрыл свою суть, воплотившись в танцующих туманных силуэтах, высоких и грациозных, сотканных из зеленого цвета, которые порхали по комнате. Это был жилой дом, построенный из живых сердец деревьев, на стенах которого были вырезаны руны и буквы старинного Языка Огня. Каждый уголок и каждая щель были сделаны из дерева, и отовсюду бил яркий медовый свет. Сотканные из света фигуры, на вид казались людьми, высокими и гибкими, прекрасными людьми, мужчинами и женщинами в расцвете лет, духами ее народа; они приветствовали ее возвращение домой. Они пели, плавая и ныряя по комнате, и Аланда почувствовала себя очарованной звуками их музыки. Дверь сама открылась перед ней, она вошла, держа посох высоко перед собой. При виде ее духи леса закружились с сумасшедшей скоростью.

Сама комната была, казалось, приготовлена для банкета: длинный стол протянулся во всю ее длину. Она уселась на старый, вырезанный из дерева стул в самом конце стола. Как только она коснулась его, все узлы на нем пустили ростки и превратились в листья, из центра листвы появились желуди. Крутящиеся фигуры стали подплывать все ближе и ближе, пока она не потерялась в водовороте света: из него выплыли странные видения, лес, сияющий на рассвете мира, ее народ, работающий при помощи своей магии, по воздуху мчатся колесницы, запряженные изрыгающими огонь жеребцами Богов. А еще она увидела дворцы, в которых жили Боги, пронзающие облака башни и стены, которые всегда сверкали как сталь, на восток отсюда, на Сияющей Равнине. Все это она увидела за какие-то мгновения, может быть за две или три секунды, но каждая секунда длилась как вечность, так что ей показалось, что во время этих видений она прожила множество эонов.

Увидела она и конец земного рая, яростное уничтожение всех и вся во время последний битвы богов, рождение новой человеческой расы из зловонных болот, которые остались от рек и озер Лорна. Нечистой расы: Полунощной Чуди.

И она увидела место, где стояло вечное лето и всегда сияла луна: королевство Лорн.

Тем не менее она знала, что видение Лорна прошло не из этого мира: оно было каким-то далеким. Она услышала голоса, которые сказали ей, что это была луна: значит луна — ворота в Лорн. Но никаких других ключей к тайне она не получила.

Пенье духов, быстрое и энергичное несколько мгновений назад, замедлилось и стало тихим, Аланда почувствовала, как на нее опускается дремота, и подумала о том, как замечательно было бы опереться головой, хотя бы на мгновение, на подголовник за ней. Ее голова опустилась на него, и она почувствовала, что к ней прикоснулся лес и стал убаюкивать ее, как мать, которая берет спящую головку своего ребенка в руки и поет ему песни о давно прошедших днях. Она почувствовала, как медленно и плавно скользит по темному склону, и она заснула, таким глубоким и спокойным сном, каким не спала ни разу за последние семь лет.

Аланда проснулась: ее голова лежала на том самом упавшем дереве, на котором она сидела на поляне, окруженной кольцом сожженных молнией дубов; посох она сжимала в руке. Садящаяся луна все еще висела над лесистым кряжем на востоке, и она сообразила, что прошло всего несколько секунд. Это было только видение — тем не менее сковывающая ее слабость исчезла. Она в очередной раз поразилась силе посоха — она почувствовала, насколько освежил ее магический сон, которым она заснула, несмотря на то, что хотела немедленно идти дальше. Она должна найти остальных и рассказать им то, что она узнала во сне: луна является ключом к воротам Лорна.

Аланда встала на ноги и полезла на гору. Посох опять ярко сиял, и благодаря ему она легко шла дальше, хотя луна уже села за кряж, оставив за собой на небе только послесвечение. Она дошла до места, где дорога раздваивалась. Одна тропа, более широкая, поворачивала направо, а потом устремлялась резко вверх, прямо на вершину, другая шла вокруг горы на юг по пологому склону, с нее была видна долина реки, текущей далеко внизу. Сквозь стволы нарядных деревьев впереди, она видела, что весь склон горы покрыт холодным белым туманом. Волк опять стал нематериальным, превратился в туман и ищет ее. Аланда уже собиралась пойти налево, когда почувствовала, что посох уколол ее в руку, как будто требуя, чтобы она избрала вторую, опасную дорогу. Почему? Она было испугалась, но вспомнила, что посох верно вел ее из Годы — надо подчиняться. Она повернула на развилке направо.

Воздух стал заметно холоднее, прямо перед ней стволы елей заволок плотный, заглушающий звуки туман. Аланда шла через самую гущу тумана. Но посох освещал дорогу и удерживал ее от смертельного падения в пропасть справа. Земля под ее ногами была усыпана кристалликами льда, лопавшимися с громким треском, когда она наступала на них. Между деревьями свисала гигантская паутина, ее бело-стальные нити казались сделанными из металла, а с покрытых льдов веток свисали странные ледяные плоды, похожие на гнезда исполинских ос.

Откуда-то спереди донесся вой, и в воздухе закружились толстые кристаллы снега, еще более сухие, чем пепел на ее губах. Она увидела вспышку красноватого света, быстро потухшую, и услышал что-то вроде свиста, слабо донесшегося до нее через сильный снегопад. Несмотря на страх, она шла вперед, стряхивая снег со своих глаз. И опять воздух стал плотным и едким, окрасился в желтый цвет, запахло гниением и разложением.

И тогда Аланда увидела его. Существо, такое же высокое, как и окружающие ее деревья, застыло, изогнувшись, поперек дороги: наполовину человек, наполовину волк, оно стояло на задних лапах, вытянув вперед две когтистые руки. Кем бы Фенрис не был раньше, теперь он преобразился, приняв человеческую внешность, которая, быть может, когда-то была его, перед тем, как он родился в Черном Пруде. И он был так высок, что выглядел так, как будто занимал все место между землей и небом.

Ее ноги, казалось, обрели собственную жизнь: она продолжала идти, приближаясь к Фенрису все ближе и ближе. Но волк не глядел на нее: его замораживающее дыхание обжигало черную землю перед ним. Он выбросил вперед свои скрюченные пальцы, и земля перед ним в тот же миг покрылась паутиной инея. И тогда она увидела фигуру, отчаянно пытавшуюся сбросить с себя ледяные узы. Вспышка красного света осветила внутренность паутины, и она увидела, что это такое: свет Зуба Дракона, Джайал. Но лед уже сковал молодого Иллгилла, свет меча был слабым и туманным, как если бы шел издалека. Пока она смотрела, волк глубоко вдохнул холодный воздух, собираясь убить жертву.

Но прежде, чем он выдохнул из себя смерть, Аланда описала посохом в воздухе полукруг. Поляну и волка залил сильный белый свет, создание повернулось, в его глазах сверкнул адский огонь, челюсти напряглись, едкая слюна полилась изо рта, обжигая землю. Свет, казалось, остановил время: снежинки замерзли в полете, ветер, который только что дул, мгновенно умер.

И тогда Аланда посмотрела вверх, выше оскаленных челюстей. Туман убегал от ее взгляда, создавая тоннель, ведущий в небо. Там были звезды, дом далеких богов, они сверкали через застывший в воздухе снег и неподвижные ветки деревьев. Она нашла одну из них: Сириус, Собачья Звезда, самая яркая звезда на небе. Душа Аланды устремилась вверх, через пространство, через многослойную голубизну и пурпур неба, все выше и выше, пока земля не осталась далеко внизу. Глубочайшая темнота пустоты окружила ее, звезда сверкала все ярче и ярче, до тех пор, пока она не оказалась перед движущимися желто-оранжевыми газовыми облаками, облаками, которые посылали огромные сгустки пламени через тысячи миль пустого пространства, а потом перед ней не было ничего, кроме звезды, и она потянула ее огненную силу в посох…

Белый свет вырвался из него, чистый свет, нагретый до температуры, которую человек не в состоянии представить. Через долю секунду, в мгновение ока, раскаленный добела свет ударил в бок волка, вспыхнуло белое пламя. Аланда мгновенно закрыла глаза, но яркий свет все равно обжигал, внутри ее сознания горел огонь.

А потом тишина. Когда она открыла глаза, волк исчез, снег испарился. Хотя лес вокруг нее остался замерзшим, она почувствовала дыхание теплого воздуха на своей щеке. Вернулся ветер с севера и лед начал таять; талая вода с легким стуком падала с окружающих деревьев, как будто шел дождь.

Аланда поторопилась вперед, на поляну. Там, на коленях, стоял Джайал, к его руке примерз меч, в том самом положении, когда он пытался нанести последний отчаянный удар. Несмотря на то, что после взрыва деревья уже таяли, его лицо, оружие и одежда были покрыты толстым слоем инея, он не шевелился и не дышал, и вообще был похож на серую статую.

Аланда встала на колени и положила посох на землю рядом с собой, хотя и почувствовала, что жизнь начала утекать из нее, как только она выпустила его из рук. Она положила руки на замерзшие щеки воина. Северный ветер сдул иней и ее пальцы ощутили мрамор: холодный, как сама смерть. Ее охватила паника — неужели она его потеряла? Не опоздала ли она? Ее пальцы зарылись под воротник кольчужной рубашки, нащупывая сонную артерию — вот она, а едва заметный пульс, который уловили ее замерзшие пальцы, сказал ей, что он пока жив, но только пока.

Магия выкачивала из нее последние капли жизни, но она знала, что должна действовать быстро. Хотя теплый ветер из Лорна вернулся, Аланда знала, что он не успеет спасти Джайала: надо призвать другие силы. Несмотря на холод, все еще медливший на поляне, она сняла с себя плащ, подставив сырости свои слабые старые кости. Аланда подняла плащ повыше — невидимые атомы должны подчиняться ей! — и теплый ветер ударил в него, плащ раздулся, наполнившись живительным теплом. Она закрыла глаза и связалась с ветром, умоляя его вернуть тепло в замерзшее тело Джайала. Плащ стал похож на парус и едва не унес свое легкое, как у птицы тело в небо, но удержала его за кончики, как если бы он был упрямым и непокорным созданием, которое надо приручить. Она потуже обернула плащ вокруг плеч юного рыцаря.

Тепло окружило его, и через секунду или две он вдохнул, потом еще раз, в наполненном водой воздухе его дыхание сконденсировалось в облачко пара. Веки дрогнули, лед, покрывавший их треснул, он открыл глаза и нечего не понимающим взглядом уставился на нее.

— Волк… — прошептал он.

— Исчез — ты в безопасности, — успокоила его Аланда. — Полежи немного: через минуту кровообращение восстановится.

— Где остальные? — спросил Джайал, его зубы клацнули.

— Не знаю, — ответила она. — Я нашла только два следа, ведущие на вершину…

— Двойник ждал меня около реки, — выдохнул Джайал. — Мы сражались, но я упустил его. А потом за мной пошел волк.

— Сейчас тебе ничего не грозит, — сказала Аланда, пытаясь успокоить его.

Но в глазах Джайала вспыхнул странный свет, он не мог лежать спокойно. — Я должен быть мертв. Посмотри на меня, даже кровь замерзла в венах, и тем не менее я жив. Я бессмертен, Аланда: пока он живет, и я должен жить, тоже. Магия разделила нас, и она же вернула меня обратно, к жизни. Подумай об этом: только боги понимают ее, вечно длящуюся жизнь.

— И Живые Мертвецы.

По его замерзшему лицу прошла тень. — Живые Мертвецы, — прошептал он. — Да, и они. Я не слишком отличаюсь от того, зараженного, чей хозяин, как тень, все время остается невидимым, но, тем не менее, всегда здесь, господствуя над моим сознанием. Я точно знаю, придет день и он станет контролировать меня, а я сам исчезну.

— Вот почему мы должны найти твоего отца; Жезл прогонит тень, поверь мне, — сказала она, опять подбирая посох. Энергия из него почти вытекла, осталось только слабое пятнышко зеленого света, мигавшее на самом конце. И ее жизнь уже близка к концу, но она постаралась скрыть это от него и встала на ноги. — Ты можешь идти?

Джайал попытался подвигать своими замерзшим конечностями. — Может быть, — наконец сказал он. Он вытянул ноги, раздался еще один треск ломающегося льда. Его лицо перекосилось от боли, когда кровь опять побежала по замерзшим венам, но он все-таки встал, согнувшись вдвое, и стал похож на согнутую и скрюченную Аланду. Старуха попыталась было помочь ему, но от только отмахнулся.

— Я в полном порядке, — прошептал он, но по лицу прошла очередная гримаса боли, когда кровь хлынула в замерзшие ноги. — Пошли.

Она взяла Джайала за руку, помогла ему распрямиться и они действительно пошли, очень медленно, так как он спотыкался и подпрыгивал, как охромевшая лошадь. Когда они взобрались на гребень лощины, то увидели то, что выглядело как огонь, бьющий в небо; свет шел с вершины горы.

— Кто-то зажег маяк: это должен быть жрец, — сквозь сжатые зубы сказал Джайал.

Для Джайала каждый шаг отдавался мучительной болью во всем теле, а Аланда чувствовала, как энергия посоха улетучивается с каждым шагом, но оба упрямо шли вперед, и примерно через час маяк на вершине горы стал совсем близко. Дорога, как ненормальная, петляла среди разбросанных по откосу валунов, силы Аланды убывали, посох светил все слабее и слабее.

Теперь они уже видели на окружающих утесах следы обработки, а вокруг вершины остатки круглой стены. Свет лился в небо за стеной. По склонам были разбросаны угловатые каменные блоки, на плоских террасах, врезанных в гору, были видны стены и фундаменты зданий. Широкая лестница вела вверх.

Аланда шла впереди, шагая медленно и устало. Лицо было пепельно-бледным, руки дрожали. Теперь уже Джайал помогал ей, несмотря на боль в ногах. Они прошли через получше сохранившие руины зданий, высотой с человека или даже больше. Выше и выше, и вот перед ними щель в том, что когда-то было городской стеной, свет бил изнутри. В небе висел горящий шар, который был ярче, чем садящаяся луна. Над их головами сверкали звезды, похожие на драгоценные камни в атласном небе.

— Астрагал, — сказала старая дама вздохнув, потом опустилась на колени, потеряв последние силы. Джайал взял ее на руки и проковылял последние ярды пути. Потом он остановился, мигая в ярком свете горящего шара, его ноги качались, как если бы они были сделаны из студня. Темная фигура появилась из тени с дальней стороны сферы.

### ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Королева ведьм севера

Фигура вышла на свет, и Джайал узнал жреца. Увидав, что Аланда лежит без сознания на руках у Джайала, Уртред бросился вперед, чтобы помочь ему. — Что с ней? — с беспокойством спросил он.

Джайал покачал головой. — Она очень слаба. Она потратила всю свою энергию, спасая меня.

— Что случилось?

— Волк поймал меня в ловушку и едва не убил, но тут появилась Аланда со своим посохом и уничтожила его. Теперь она при смерти.

— Дай посмотреть. — Джайал осторожно опустил Аланду на землю, Уртред нагнулся над ней. Он увидел, что хотя ее глаза еще закрыты, она по-прежнему сжимает посох своими слабыми руками. — Аланда? — прошептал он.

Ее веки дрогнули, глаза открылись, но они смотрели в никуда и, кажется, она не могла сосредоточить взгляд на окружающем мире. — Жрец? Это ты? — тихо спросила она.

— Да, это я. Таласса и девочка в безопасности.

— Благодаря Ре. Посох привел нас домой.

Уртред повернулся к дереву, стоявшему у края парапета. — Да, ты в Астрагале, и это Мировое Дерево.

Старая дама кивнула. — Тогда я попрошу тебя о последней услуге. Перенеси меня туда и положи под него.

Уртред взял ее на руки и перенес под ветки старого дуба. Она вздохнула, когда он осторожно положил ее на землю. — Теперь я обрела мир, — сказала она. — Позови Талассу: я должна поговорить с ней, прежде чем уйду.

— Уйдешь куда?

— Туда, куда мы все должны уйти, Уртред, когда умираем.

— Сейчас ты придешь в себя: ты не для этого зашла так далеко.

— Свет посоха уходит. Ты же знаешь, что только он еще держит меня здесь.

— Тогда я вырежу тебе другой из Мирового Дерева.

Аланда покачала головой. — Слишком поздно: магия ушла. Мои старые кожа и кости должны вернуться в землю. Я уже чувствую корни, они поднимаются наверх, готовясь утащить меня вниз. Я опять рожусь, другой Аландой, другой голубоглазой Ведьмой Севера, когда-нибудь, в другом месте; говорят, что мы не можем умереть, так как мы приходим из земли. — Она хотела было еще что-то сказать, но, собрав последние силы, подняла дрожащую руку. — Теперь позови Талассу, я должна увидеть ее, в последний раз.

Позади них, из теней, послышался голос. — Я здесь, Аланда.

— Выйди на свет, дитя, я хочу видеть тебя.

— Я не могу: свет ранит мои глаза, — ответила Таласса.

Старая дама сморщила лицо, пытаясь увидеть ее в тенях.

Уртред поднял правую руку в перчатке и с металлическим скрипом стальных когтей одним движением потер большой палец об указательный. Светящийся шар мгновенно исчез, оставив их в темноте. Только свет Зуба Дракона лился из швов ножен на боку Джайала, и, на востоке, небо слабо посерело: скоро восход. Таласса немедленно вышла вперед, туда, где лежала старая леди, и где были видны белки глаз Аланды. Она встала на колени перед своей старой подругой.

— Как я могу облегчить твою боль? — спросила она.

— Выслушай меня, дитя. Сейчас только земля и камни могут помочь мне. Я достигла Астрагала — места, о котором мечтала все эти долгие годы в Тралле, места, о котором молила богов, чтобы они дали мне увидеть его, хотя бы на один день. Моя магия происходит отсюда, через потоки жизни, текущие под землей, они приносили мне новости о прошлом и о том, что случится в будущем. Теперь все подошло к концу.

— Держись, Аланда, как только земля возьмет тебя к себя, она вылечит тебя.

— Нет: говорят, что только прорицатели могут видеть свою собственную смерть, и то только перед тем, как умрут. Я видела ее, видела, как мой прах входит в реку времени и течет в другое будущее — я скоро отправлюсь в это путешествие. — Она повернулась к Уртреду, слегка приподнявшись с земли. — Ты хороший человек. Но пообещай выполнить мою одну, последнюю просьбу, жрец.

— Любую, — сказал он охрипшим голосом.

— Таласса знает, где похоронен мой муж, Теодрик. Его голова в пирамиде черепов. Однажды ты вернешься в Тралл, или скорее туда, где он был. Найди его кости, Ре покажет тебе как; и предложи их священным птицам. Потом помолись над ними. Он был созданием огня. Дай ему воскреснуть в огне.

— Клянусь.

— Сожги мое тело и разбросай пепел по этому месту. Ре возьмет свою часть, а земля, которая родила меня, остальное.

— Я так и сделаю.

Обещание Уртреда успокоило ее, и она опять опустилась на землю. Первые ало-розовые полосы появились на восточном небосклоне. Старая дама лежала совершенно спокойно. В какой-то момент Уртред спросил себя, не ушла ли она уже на другую сторону, но ее грудь еще поднималась и опускалась, хотя и судорожно. Потом ее глаза опять открылись. — Дай мне твою руку, — сказала она Талассе. Та так и сделала. — С моей смертью моя магия перейдет в ту, кого я выберу своей наследницей. Я дарю ее тебе, Таласса: используй ее хорошо, как тогда, в Годе, когда ты лечила жителей деревни. И когда придет твой день, отдай ее другой, точно так же, как я даю ее тебе. Не спрашивай, как она работает, ты узнаешь это сама, да и жрец подтвердит тебе: это путь магии, любой магии: огня, как у него, или земли, как у меня. Используй этот дар с умом, дитя.

— Я обещаю, — сказала Таласса, хватая руку своей старой подруги.

— Все вы не должны терять надежду, несмотря на все невзгоды, которые на вас обрушились. Джайал, Двойник скрывается в лесу, выжидая, когда ты отделишься от остальных, когда ты будешь слаб. Не дай ему возобладать над тобой. Будь сильным духом. У тебя чистое сердце. А чистое сердце сильнее, чем его слова.

— Я постараюсь, — сказал Джайал.

— Помни, он ничего не сможет сделать с тобой, пока не найдет твоего отца и Жезл. Будь храбрым.

— Я буду, Аланда. Ты спасла меня; ты отдала свою жизнь за мою.

— Используй свой меч только в добрых целях, и это вознаградит тебя. Уртред: ты знаешь свою болезнь. Но подумай о словах Манихея. Исцеление уже началось. Боль и триумф лежат перед тобой. Не дай первой победить твое ощущение последнего: ты станешь великим человеком, увидишь зрелища, которые не видел никто из людей, будешь командовать огромной силой, войдешь в легенду. Книги по истории будут заполнены словами об Уртреде Равенспуре, Герольде. — Жрец, услышав ее слова, только опустил голову.

— Таласса, — слабым голосом продолжала она, — золотые видения следуют за тобой, дитя. Хотя моя любовь перестанет поддерживать тебя, эта чаша наполнится опять, и новая любовь будет ничем не хуже моей. Тебе нужно только лекарство от укуса вампира. Серебряная Чаша ждет тебя в Лорне. Она — полная противоположность Черной Чаше, превращающей людей в Живых Мертвецов. Когда она наполнится кровью чистого человека, ты вернешься в свет. Используй дар, который я тебе дала. Ты найдешь счастье еще до конца жизни. — Небо над их головами было уже серым, и им показалось, что силы старой дамы вытекали от нее как отлив, пока небо все больше светлело.

— Скоро придет утро: Двойник сбежал, Фаран тоже исчез, не могу сказать куда, но исчез. Волк больше не возродится, но Хозяин Чуди все еще командует южным небом. Его армия выходит из Черного Пруда. Она пойдут на Лорн в назначенное время, когда луна опять станет полной. — Все, как один, посмотрели на юг, и увидели, что южный горизонт по-прежнему покрыт мрачным черным облаком.

— Почему они еще ждут?

— Облако только авангард, оно наполнено младшими духами. Остальные еще не вышли из пруда. Кроме того, хотя Бронзовый Воин стал слабее, сила у него еще не кончилась, и теплый ветер по-прежнему дует с севера. Но когда тепло умрет, придет Чудь.

— И последнее, — сказала она, хрипло дыша, — хотя это Астрагал, и под ним лежит то самое озеро, чтобы войти в Лорн нужна магия. Когда я была в горах, у меня было видение. Я видела город Лорн, встающий из озера, над ним сияла полная луна. Луна — ключ, я не могу сказать, как…но ключ. Вы найдете это, я знаю. Идите к озеру.

— День становится все ярче, — Уртред предупредил Талассу. Пурпурный шар солнца уже начал подниматься над восточным горизонтом. Плоские потоки света уже играли на верхних ветках дерева, но здесь, внизу, еще была тень. Таласса не отпустила руку своей подруги, и Аланда улыбнулась.

— Как хорошо опять увидеть свет, уйти с рассветом, — сказала она, потом ее глаза закрылись, дыхание остановилось в горле, грудь поднялась в последний раз и она застыла.

Уртред помог Талассе подняться на ноги. Она смотрела вниз, на лицо мертвой подруги. Пришел рассвет, — тихо сказал он. — Ты должна уйти в тень. — Она кивнула, хотя и не слышала его слов, и не двигалась, пока все небо на востоке не зажглось розовым светом. В конце концов ему пришлось силой увести ее обратно в здание.

Джайал остался сидеть на земле, глядя на рассвет, ландшафт медленно открывался под их орлиным гнездом. Деревья наслаждались странной зоной теплого воздуха, окружившей гору, но дальше, там где прошел ураган с волком внутри себя, они стояли голыми, сбросив с себя листья. Красные искры слюды Сияющей Равнины были разбросаны на всем ее протяжении, а за лесом он мог видеть покрытые снегом горы, их белые пики яростно рвались в небо.

Он с трудом поднялся и накрыл Аланду своим плащом. Воспоминания детства пришли к нему сами собой: давно прошедшие дни в Тралле, большой зал в доме отца, сейчас полностью разрушенный, муж Аланды, Теодрик, сама Аланда, все остальные тоже собрались здесь. Все сверкает красками и светом. Время смеяться и строить планы, отец говорит о своей заветной мечте — сбросить ярмо Исса с плеч мира. Прошло семь лет, всего семь лет, которые показались вечностью, и он лишился былой уверенности во всем. И вот теперь Аланда, которая вела их вперед, мертва. Она вела вперед, по темным дорогам будущего, и его отца; вплоть до того дня, когда Барон Иллгилл пренебрег ее предсказанием о падении Тралла, и направил всю свою энергию на то, чтобы откопать могилу Маризиана. Джайал тихо помолился за нее, прося Богов облегчить ее путешествие во тьме.

Они одни во враждебной стране, враги недалеко. Намного безопаснее было думать о прошлом, вернуть себя в то время, время, когда все было так определенно, когда он был молод… Молод? И сейчас ему только двадцать пять. Больше половины жизни простирается перед ним и перед этой тенью, от которой он никак не может избавиться, Двойником. Эта тварь где-то внизу, в лесу, ждет своего времени, роется в его следах, и способна, когда захочет, вторгаться в его сознание. Ничего не может потрясти ее: холод, голод, боль, не больше, чем мелкие неудобства для нее. Двойник не может умереть, пока жив сам Джайал. И каждый день он будет наполнять его сознание своими мерзкими мыслями и фантазиями, пока зло полностью не завладеет им. Он должен сконцентрироваться на том, что сказала ему Аланда: добро всегда побеждает зло.

Больше часу он глядел на поднимающееся солнце, и все это время в его голове бродили эти мысли. Уртред оставался в храме с Талассой, Джайал спросил себя, что случится с ней. Правдивы ли последние слова Аланды? Существует ли вообще Серебряная Чаша?

Наконец он устало поднялся на ноги. Из храма доносились голоса, но Джайал не пошел туда. Он подумал о прошлом, вспомнил Талассу такой, какой она была в те золотые дни, потом тряхнул головой. Контраст с тем, кем она стала, слишком велик.

Джайал подошел к краю платформы. Гора под ним резко обрывалась вниз, и в первый раз он увидел, насколько опасна была их ночная дорога. Аланда отдала свою жизнь за то, чтобы он жил. Он должен, хотя бы ради нее, избавиться от черных мыслей. Ре победит Исса.

Джайал внимательно поглядел за лес. И тогда он увидел озеро, в первый раз. Солнце уже поднялось на несколько градусов над горизонтом, темно-красное и печальное, оно было похоже на красный сплющенный фрукт. Но и в его слабых лучах он нашел просветы между заросшими лесом кряжами, и в них видел воду, протянувшуюся до горизонта.

Он не слышал, как из храма вышел Уртред. Голос жреца напугал его, хотя тот говорил тихо и спокойно.

— Озеро, именно такое, какое я видел в Сфере.

— Да, как ты видел. — Джайал повернулся к Уртреду. — Но где город?

— Спрятан при помощи магии. Ты слышал, что сказала Аланда: добраться до сюда было самое легкое. Добраться до Лорна совсем другое дело.

— Тогда чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше. Чудь подходит.

Уртред кивнул. — Но вначале сожжем тело Аланды и помолимся: для этого у нас время есть.

Они повернулись спиной к поднимающемуся солнцу и подошли к Мировому Дереву, где лежала Аланда, укрытая плащом Джайала. Какое-то суеверие заставило их поднять тело и вынести его на свет солнца. Потом они обложили его сухими ветками, упавшими с деревьев вокруг платформы.

Звук их работы разбудил Имуни, которая, сдерживая зевоту, вышла из храма вскоре после восхода, и тут она увидела тело под плащом. Мгновенно она осознала, что произошло и вспомнила: ее отец исчез. Она начала плакать навзрыд. Оба мужчины оторвались от работы и попытались успокоить ее. Но вскоре после этого услышали крики снизу и тяжелые шаги по дороге. Через несколько минут появились Гарадас и два горца, грязные и поцарапанные, так как всю ночь прятались в лесу, но живые. От остальных жителей деревни, выживших на Долине Волков, не осталось и следа. Горячо обнявшись с дочкой, староста без сил упал на землю. Имуни поднесла бутылку с водой к его обветренным губам, он и остальные вновь ожили и начали рассказывать о своем ночном бегстве через туман. Все трое немного отдохнули, а потом стали помогать Уртреду и Джайалу готовить погребальный костер.

Они работали все утро и полдень, собирая сухие ветки в центр платформы перед Мировым Деревом, пока не приготовили погребальный костер в двадцать футов в высоту. Никто из них за целый день не прикоснулся ни к еде, ни к воде, очищая себя для того, что последует. К вечеру погребальный костер бросал долгие тени на вершину Астрагала.

Все собрались вокруг него.

Из Тралла убежало пятеро. Фуртал умер на болотах. Теперь ушла Аланда. Трое выживших с почтением перенесли тело Аланды на вершину погребального костра и положили ее в то место, с которого ее предки смотрели на северные земли в золотой век мира.

Каждый из них глядел на залитую лунным светом картину, как если бы хотел навсегда запечатлеть эту сцену в своей памяти. Все сказали свои последние слова, потом спустились на землю. Несколько секунд все молчали, потом вперед вышел Уртред. Медленно он начал петь слова заупокойной молитвы, которые он пел над телом Фуртала несколько дней назад — неужели это действительно было всего несколько дней назад? Потом, легко щелкнув перчатками, он послал огненный шар в самое сердце погребального костра. Огонь мгновенно охватил сухое дерево. Они смотрели как он горит, дым поднимался к облакам, скрывая южный горизонт.

Никто не сказал ни единого слова: еще один член их отряда ушел навсегда.

А Лорн все еще не найден.

### ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Внутреннее море

Понадобилось два дня, чтобы добраться до берега озера. Они шли по ночам, избегая солнца. Состояние Талассы становилось все хуже и хуже с той ночи, когда они достигли Астрагала. По дороге через лес она прятала лицо под капюшоном плаща и не говорила ни одного слова своим товарищам. Даже свет ущербной луны вызывал нестерпимую боль в ее глазах.

Между Астрагалом и Лорном не было дороги. Им пришлось идти через самую гущу леса, где деревья заросли мхами и лианами, так что двигались они очень медленно. Джайал прорубал дорогу Зубом Дракона, зачарованное лезвие не тупилось даже от такой тяжелой работы. Они держали направление на озеро, хотя и не видели его больше. Чем дальше они уходила на север, тем сильнее дул теплый ветер, удерживая Черное Облако за ними. Не было ни единого признака других врагов: Фарана они вообще не видели с Равенспура, а Двойник, по-видимому, исчез в зеленом лесу. На какое-то время Джайал избавился от кошмарных видений, которые мучили его с того момента, как они вошли в Северные Земли.

Им могло бы потребоваться еще больше времени, чтобы найти озеро, так как из леса были видны только звезды и луна, которые могли указать дорогу, а посох Аланды сгорел вместе с ней на погребальном костре. Но в полночь второго дня путешествия им повезло, и они опять вышли на дорогу Маризиана. Прямая как стрела, она шла через самое сердце леса, затемненная нависшими над ней ветками дубов и ясеней; ее когда-то гладкая поверхность покоробилась и заросла молодыми деревьями. Дорога Маризиана, ведущая на Дальний Север.

Джайал на мгновение остановился, подняв перед собой Зуб Дракона, как факел, его лоб сморщился.

— Что случилось? — спросил Уртред.

— Здесь был Двойник — я чувствую его.

— В нем больше жизни, чем в десяти людях, — пробормотал Уртред. Они прислушались. Ничего.

Джайал указал куда-то перед собой. — Взгляни, — сказал он, — он был здесь совсем недавно. — Уртред помог Талассе сесть и подошел к этому месту.

При зелено-белом свете меча он увидел сломанную веточку, свисавшую с ветки на высоте колена. Излом был совсем свежий, мякоть дерева — совершенно белой. — Это может быть какое-то животное, или Фаран, — заметил Уртред.

— Нет, я уверен: это Двойник, — ответил Джайал. — Он здесь, прямо перед нами.

Оба посмотрели вперед, в темноту леса. Но лес не собрался выдавать свои секреты. Они могли только идти по дороге.

Они опять отправились в путь. Теперь идти было намного легче, и Джайал только изредка пользовался мечом, чтобы очистить дорогу. Пока они шли, то видели еще несколько следов того, что кто-то не так давно прошел по ней: верхушки маленьких молодых деревьев, росших в трещинах дорожного покрытия, были срезаны. Эти следы можно было легко увидеть, вокруг них бурно росли листья. Однако на местах срезов мякоть деревьев не была мертвенно-белой, как на первом, но посерела от времени. Гарадас оценил их возраст в несколько лет.

Джайал посмотрел назад на юг, в сторону Палисадов. Здесь прошел его отец, семь лет назад. Он еще раз внимательно оглядел порезы. Насколько он знал, у Двойника оружия не было, а эти, безусловно, были сделаны острой сталью. — Эти верхушки деревьев срезал мой отец, когда шел здесь, — сказал Джайал.

— Может быть, — ответил Уртред. — Но вспомни, что мы нашли следы людей в башне на краю леса. Не исключено, что это их работа.

— Откуда они пришли? В лесу никто не живет.

— Из Лорна — во всяком случае я надеюсь на это, — ответил Джайал. — Если люди смогли выйти оттуда, значит должен быть и путь внутрь, верно? Ответ мы найдем у озера.

Они опять тронулись в путь. Джайал шел впереди. Уртред прошел назад, чтобы помочь Талассе. Она разрешила ему вести себя за руку, но другой рукой прижимала капюшон плаща к своему лицу.

— Мы совсем рядом с Лорном, — сказал он.

— Луна жжет, — еле слышно сказала она. Первые слова, которые она произнесла за два дня.

Так они шли еще около часа, а потом Джайал внезапно остановился. Он вышел к толстому молодому вязу, который закрыл бы всю дорогу, если бы кто-то не прорубился прямо через его середину, обнажив полотно дороги под ним.

— Один человек такого сделать не мог, — сказал Джайал, пока остальные подтягивались к нему. Все опять посмотрели вперед, но ночь скрывала все, что могло ждало их там.

Теперь все шли даже еще более осторожно, чем раньше, едва отваживаясь дышать. Потом, через просвет в чаще, они увидели серебряные искры на воде, сверкающей в свете луны. Озеро!

Не сговариваясь, все бегом бросились вперед.

Джайал первым выскочил из чащи. Прямо перед ним свет садящейся луны преломлялся в миллионе брильянтов, озеро протянулось до самого горизонта и дальше, к невидимому берегу, настолько большое, что это, скорее, было внутреннее море, а не озеро. Теплый бриз сильно дул из невидимой точки далеко на его поверхности. Но, как и из Астрагала, не было заметно никакого следа островов, которые Уртред и Таласса видели в Сфере.

Дальше дорога погружалась в чернильно-черную воду озера и исчезала.

Остальные подбежали к нему, но их глаза впились вовсе не в исчезнувшую дорогу, а в пирамиду из камней, высотой около десяти футов, стоявшую справа от дороги на берегу озера, прямо за маленьким заливом.

Из пирамиды торчал шест, на котором висел ржавый шлем: пробитый в нескольких местах, он тускло мерцал под светом луны. Железный, плоский на верхушке, забрало опущено, темные прорези для глаз, по каждую сторону от рта отверстия для воздуха, вычеканенные в форме стилизированного солнца. Шлем Рыцаря Жертвенника! Джайал знал, на что он смотрит: на могилу. Так хоронили бродячих рыцарей, погибавших далеко от дома, далеко от священных орлов, которые могли бы унести их кости к солнцу, далеко от жреца, который мог бы освятить пепел погребального костра.

Не дожидаясь остальных, Джайал вошел в заливчик. Вода доходила ему до пояса, но была теплой, температура крови. Он вышел на другой стороне и взобрался на пирамиду. Несколько камней закачались под его ногами и упали у основания пирамиды, разбрызгивая грязь, но он долез до вершины. И тут его охватил безумный страх. А что, если под пирамидой лежит отец? Свободной рукой он схватил шлем и поднял его перед собой, на свет, испускаемый мечом.

И тут он услышал в ушах издевательский смех. Джайал резко повернулся. Двойник! Он смотрит на него издали. Он почувствовал страх Джайала и насмехается над ним. Но не было никакого признака врага среди похожих на призраков ясеней, окаймлявших озеро.

Уртред, Таласса и горцы тоже пересекли заливчик и стояли у основания пирамиды, глядя на него.

Уртред внимательно поглядел на то, что Джайал держал в руках. Его глаза встретились с глазами Джайала. — Один из Рыцарей Жертвенника? — спросил он. Джайал кивнул. Смех умер, но в его сознание хлынули другие образы и звуки: воспоминания о битве опять затопили его, как тогда, в доме Фуризеля, в Тралле. Он все видел и слышал настолько отчетливо, что даже чувствовал запах дыма и вкус своей крови.

Потом в сознание закружилась фигура отца, стоявшего за шеренгами пехоты. Он бросил на сына последний взгляд, затем опустил забрало своего шлема. Отверстия для воздуха были сделаны в форме молнии, а не как эти, стилизированные под солнце. И были черно-красными, цвета Иллгиллов. Ветер и погода не могли смыть до конца всю краску, но, хотя он глядел изо всех сил, даже следа не осталось на шлеме, который он держал в руках и который был освещен сверхъестественным светом меча и сиянием луны.

Он медленно спустился с пирамиды, еще больше булыжников выскользнуло из-под его ног, и показал шлем Уртреду.

— Ты узнаешь его? — спросил жрец.

Джайал покачал головой. — Нет, но это не отца.

— Тогда он должен был принадлежать кому-то из Легиона Огня.

— Сколько людей вы видели на равнине семь лет назад? — спросил Джайал у Гарадаса.

— Десять, может быть дюжину, — ответил староста.

— Человек не может похоронить сам себя. Остальные должны были пойти дальше.

Все поглядели на бескрайнюю ширь озера. Кроме пирамиды других признаков людей не было, не считая дороги. Они опять перешли заливчик и встали на последнюю каменную плиту, после которой дорога исчезала в озере. Все поглядели в мутную воду. Еще одна плита была видна у самого берега, где было мелко, дальше не было видно ничего, вода становилась все темнее и темнее, так как лунный свет не проникал сквозь ее.

Все поглядели друг на друга. — Дорога должна вести в город, — неуверенно сказал Уртред.

Джайал взглянул на поверхность озера. Луна светила достаточно ярко, но он не видел другого берега. Озеро должно быть шириной в несколько миль. Быть может острова скрыты за горизонтом. Или они под водой?

Джайал для проверки сделал шаг вперед, и тут же оказался в воде по колено, поверхность зашипела от тепла меча, который он держал перед собой. Внизу не было видно ничего. Он сделал еще один шаг, вода поднялась до пояса, меч уже был под поверхностью, таинственно сверкая в зеленой глубине, вода пузырилась вокруг его промокшего плаща. Еще один шаг, и он в воде по плечи, ноги начали скользить, теряя опору. Он выругался и вернулся обратно на берег, с его одежды текло. — Ничего, — сказал он. — Там ничего нет.

— Может быть дорога продолжается на другой стороне?

— Возможно, но Лорн находится в озере, а не на другой стороне. — Джайал опять посмотрел на пирамиду. — Может быть ответ внутри, — задумчиво сказал он.

— Это могила человека, — возразил Уртред.

— Да, могила. Но это и еще кое-что: знак. Почему они поставили ее на самом краю озера, жрец? Мой отец пришел сюда. Он, конечно, хотел, чтобы я нашел его. Может быть он оставил письмо для меня, внутри. — Джайал опять пересек залив и встал, выжидающе глядя на жреца.

Уртред посмотрел обратно, на лес. Таласса ждет там, в тени деревьев, укрытая от света луны. И даже через тени он видел лихорадочный блеск ее глаз, горевших в темноте. Они должны найти Лорн и Серебряную Чашу, и как можно быстрее. Он кивнул, и жестом показал Гарадасу и двум оставшимся горцам помочь ему. Все пятеро начали сбрасывать камни с вершины пирамиды.

### СОРОКОВАЯ ГЛАВА. Лорн

В том месте, которое искали Уртред, Таласса и Джайал, всегда царили ночь и полнолуние. Но Аланда была права, когда предупредила их, что бесполезно искать Лорн в мире людей. Он лежал за пределами взгляда человека, в озере, но не был его частью. Они могли бы сколько угодно глядеть на поверхность воды, но так и не найти его. Он появлялся только один раз в месяце, ночью, когда полная луна висела над Миром Смертных. Тогда и только тогда его можно было видеть.

Тогда где был Лорн? Везде и нигде одновременно. Зеркало Внешнего Мира, но отделенное от него, за исключением одного дня лунного цикла. Солнце никогда не светило над этой страной, только полная луна всегда висела в зените ночного неба. Страна оставалась в точности такой, какой она была тогда, десять тысяч лет назад, когда Ре укрыл ее шатром ночи, сохранив жителей от смерти, царившей снаружи. Огромный лес покрывал страну, протянувшись во всех направлениях колеблющимися зелеными волнами.

Это и был тот самый Лес Лорн или Лес Потери, о котором говорил Фуртал перед смертью. То самое место, где в Древние Времена были сделаны волшебные лютни. Лес, который он искал, но не смог найти, так как никогда не открыл тайну луны.

Озеро, совершенное подобие озера во Внешнем Мире, лежало точно в центре леса. Жемчужный туман поднимался с его поверхности. В центре озера находились два острова. Силуэт первого напоминал кита. Здания разрывали изогнутые очертания его спины, а из головы поднимался каменный пик, на котором можно было увидеть дворец.

Это и был остров Лорн. Когда-то в этом дворце жил Бог. Эревон, Бог Луны, двоюродный брат Ре, который погиб в последний битве. Теперь здесь жили слуги Ре, хотя сам Ре давно ушел из этого мира.

Второй остров был в двух милях от своего собрата: высокая каменная скала, вокруг которой всегда бушевала буря. Это был Остров Ветров, где Ре держал свою Кузницу, в которой находились Молот Богов и его Наковальня, а также само Яйцо Мира. Отсюда вылетал теплый ветер, который поддерживал жизнь в королевстве Лорн. Здесь же находился и Бронзовый Воин.

В этом месте время не имело значения, так как здесь всегда стояла ночь. Вокруг полной луны яростным огнем горели звезды, похожие на маленькие светящиеся пуговки на атласной ткани, простершейся вдоль небосклона. Тысячи фонарей сверкали в темных купах деревьев, окружавших берег Лорна. Ветер гулял среди рощ, играя фонарями, висящими на раскачивающихся ветках.

Вода с тихим журчанием, похожим на смех ребенка, накатывалась на пляж острова, покрытый твердой галькой. За линей прибоя, в рощах, росли фруктовые деревья, на ветках которых всегда висели фрукты: апельсины, лимоны и гранаты сияли в свете луны, как неяркие маяки. В этом зачарованном месте все росло в изобилии, даже без помощи солнца. Посреди фруктовых садов, на широких террасах стояли дома. Чем выше вели тропинки, тем больше становилось домов, располагавшихся все ближе друг к другу.

Здесь всегда было тепло, и множество людей находилось вне дома, дыша свежим ночным воздухом. Давным-давно они были слугами Ре; но в этой стране, не знавшей, что такое время, они много столетий назад забыли, чем когда-то занимались. Ветер, всегда дувший от Острова Ветров, раздувал их праздничную одежду и разносил их болтовню и смех по всему королевству. Эта одежда не имели ничего общего с той, которую носили слуги Ре во Внешнем Мире: здесь носили серебряно-белые плащи с яркой разноцветной тесьмой. Жители Лорна прихотливо закручивали их вокруг себя, как если бы собирались идти на карнавал.

Хотя их наряды были красивее и элегантнее, чем у любого человека из Внешнего Мира в это тяжелое время, в первую очередь глаз останавливался на них самих. Никогда не было более привлекательных людей, чем жители древнего города Лорн. Тут были дети и юноши, но не было ни одного даже с намеком на средний возраст. Все краски жизни сверкали на их розовых щеках. Самому старшему на вид нельзя было дать больше двадцати, и не было никого старше. Как если бы все отцы и матери этого молодого поколения уехали, исчезли, и оставили своих детей наслаждаться этой вечной ночью.

Но внешность была обманчива, здесь было множество поколений: дети, отцы и матери, дедушки и бабушки, и много-много предков. При более пристальном взгляде иллюзия юности исчезала: двадцатилетний щеголь шел сутулясь; женщину, которая выглядела тонкой гибкой девушкой и чье тюлевое платье элегантно спадало с обнаженных плеч, выдавал взгляд, в котором светился огромный жизненный опыт. Везде на поверхности была красота, а внутри — возраст.

Только случайно, когда внезапно луч света падал под неожиданным углом, приоткрывались старые лица, с которых слетала оболочка юности: совсем другие, сморщенные, узловатые, древние… Готовые к смерти.

Чем выше в город, тем тише было кругом: здесь было только одно здание, величественный дворец, который занимал площадь в четверть мили на вершине острова. Бывшее место обитания Эревона — Дворец Луны.

Поднятые над землей пандусы вели к нему через рощи вечнозеленых тамариндов, растущих в древней красной земле острова. Это было плоское здание, такое же скромное, как и остальные, стоявшие ниже его, и построенное в виде длинных галерей. Его стены были сложены из гипсовых блоков, покрытых красной штукатуркой. И сами галереи, тоже, были сделаны из гипса. Лицом к восточной стороне озера, в тени, находилось парадное помещение дворца, его крыша поддерживалась множеством сужающихся вниз колонн. Несколько портиков вело в темные внутренние комнаты. Террасы были украшены только большими, в человеческий рост, кувшинами. Вообще дворец производил впечатление заброшенности, одиночества и ожидания, совсем не как город под ним. В ночное небо устремлялась всего одна единственная башня. Изнутри слышался меланхолический голос флейты.

В затененном главном зале дворца стоял гипсовый трон. На нем сидел человек с вычурной серебряной маской на лице: маска, украшенная золотой мозаикой вокруг глаз и скул, сверкала как лицо луны, отражая обратно в небо свет сияющей сферы. Ее владелец был одет в просторный шелковый плащ, скрывавший его тело.

Его звали Наблюдатель. Он был хранителем дворца и хрустального лабиринта под ним, где появлялись видения о прошлом и будущем города.

Его королевство, застывшее подлунное королевство, лежало ниже. Уже давно он не радовался и не наслаждался: в его доме не было ни вина, ни музыки, ни женщины — только молчаливое ожидание. Когда-то он был женат. Но жена бросила его и ушла во внешний мир. Она, в отличии от него, была смертной. Ее звали Мериэль. Она ушла с двумя сыновьями. Теперь она мертва, а дети… Ему было тяжело даже думать о том, что с ними произошло. Достаточно и того, что из всего населения острова только он один был одинок.

Обычай требовал, чтобы он всегда оставался во дворце, ожидая возвращения Ре. Поэтому он и сидел, лицом на восток, ожидая Второго Восхода, но твердо зная, что никогда не увидит его. Разве он не был в хрустальной комнате, разве не видел того, что она открыла ему? Того, что придет, и придет скоро, хотя скоро — весьма относительное слово в мире бесконечной ночи.

Там, под дворцом, на замерзших белых панелях, вытянувшихся больше, чем на милю, лежит вся история его народа, застывшая в бесконечной алебастровой волне, волне, которая, год от года понукаемая невидимой силой, ползет, увеличиваясь, вдоль стены огромного зала, и которая сейчас почти достигла его конца. Картины времен богов, приход Бронзового Воина, сражения с Полунощной Чудью, появление барона с его магическим Жезлом, и на самом краю волны, которая увеличивается с ледяной медлительностью, фигуры и образы того, что должно произойти. И в этой хрустальной волне Наблюдатель не так давно увидел лица тех, кто идет, чтобы спасти Лорн. Спасти, и окончательно уничтожить.

Он созвал свой народ в зал собраний дворца и рассказал им то, что видел в хрустале. Он рассказал им о конце Лорна. Тем не менее большинство его не слушало, а те, кто все-таки услышал, недоверчиво шептались, решив, что он сошел с ума от одиночества и бесконечного ожидания.

Люди боятся его, и, как и все, кого боятся люди, он обречен на смерть, смерть от рук тех самых людей, которым он пытается помочь. Скоро они придут и воткнут в него что-нибудь острое. Он готов пожертвовать собой для того, чтобы карнавал продолжался без конца, ночь за ночью, не останавливаясь и не ослабевая.

Но, возможно, праздник внизу стал немного потише, возможно его люди уже начали готовить заговор, как они уже делали в прошлом. Поколение за поколением, то же самое предательство, происходящее снова и снова. Ночи, в которые он умирал, чтобы возродиться снова. Потом сон, прежде чем он просыпался в новом теле, кровавый ритуал достиг своей цели. Если он будет Наблюдателем, Бог в один день вернется: так думает народ.

Но он знает лучше их. Неужели они действительно думают, что однажды увидят бога? Нет, он видел конец Лорна, и этот конец настанет не тогда, когда огненное пламя колесницы Ре омоет и вычистит мир. Нет, Второй Рассвет в Лорн принесет не Бог, а его эмиссар, Светоносица.

Там, внизу, они охотятся за призраками счастья, лживыми мечтами: самоудовлетворение и бесконечные удовольствия приедаются, как только распробуешь их первый кусочек. Тем не менее смех, доносившийся снизу, делал сцену на террасе еще более печальной.

Под маской и плащом находился страшный секрет: у него не было лица и тела юноши, как у всех остальных жителей Лорна. Свет луны вошел в него; кости стали хрупкими и слабыми, появились язвы, а свет, проникая сквозь маску, превратил кожу во внутренний фонарь, и она слабо светилась.

Его народ никогда не увидит его лицо, пока он жив. Он будет носить маску вплоть до смерти. И только в тот день, день кровавого ритуала, когда они убьют его, люди снимут ее. Если его лицо будет юным и без морщин, они воспримут это как пророчество, что Лорн будет жить долго и хорошо. Если лицо под маской будет старым и морщинистым, тогда они заплачут и запричитают, зная, что идут беды и несчастья. Сколько раз он уже умирал, в муках? Когда его кровь льется из ран на теле, она как будто смывает воспоминания. Тем не менее он смутно помнил время, когда у него было юное лицо, которое они обнажили в день смерти.

Но не сейчас: на этот раз они найдут старость и ужас. И тогда они узнают, что Лорну скоро конец.

Он неловко пошевелился на своем троне, отрываясь от своего бесконечного наблюдения за востоком, и посмотрел на юг, на далекий берег озера, освещенный светом луны. Там находился мост в Лес Лорн, а за ним дорога, которая вела через его королевство в Мир Смертных.

Дорога называлась Путь. Это был зеркальный образ дороги, которая шла через лес во Внешнем Мире. Тем не менее здесь, в магическом королевстве, она была бесконечной, и вела от моста в лесную даль, где перекручивалась и возвращалась обратно в Лорн. Где-то рядом с ней находился Лунный Пруд, ворота во Внешний Мир.

В темноте были видны только слабые следы Пути: просвет на кряже, темная линия через океан зелени. Путь был создан во времена богов: теперь деревья нависали над каждым его ярдом, и он весь зарос травой и мхом. Лига за лигой, когда-то непрерывная линия каменных плит, теперь разорванных корнями и похороненных в болотах, снесенных в сторону потоками воды, Путь вел к одной-единственной точке, где касался внешнего мира. Только раз в месяц, в ночь полнолуния, когда луна внешнего мира точно соответствовала луне в небе Лорна, ворота открывались.

Невидимые глаза Наблюдателя как бы пропутешествовали через ночь, следуя по Пути, его лицо под маской напряглось, покрылось морщинами. Он чувствовал каждый камень под ногой, каждый крошечный кусочек пути, как если бы шел сам, как если бы его яростная концентрация могла помочь тому, кто сейчас шел по дороге к пруду, один. Человеку, которого он послал в Мир Смертных.

Как его душа рвалась туда, как он хотел бы пойти сам! Раньше, в самом начале этой жизни, перед тем, как его опять призвали и назначили Наблюдателем, перед тем, как серебряная маска навсегда закрыла его лицо, он был там. Да, он был одним из тех немногих людей своего народа, которые бывали во Внешнем Мире.

Он еще помнил свой сон перед этим путешествием: ему показалось, что с ним говорит Ре. Бог приказал ему идти и отыскать себе невесту во внешнем мире. Он пошел в хрустальный зал и нашел ее лицо, выгравированное на льду: темноволосая красавица, такая же привлекательная, как и любая девушка в Лорне. Он узнал лицо. Ее имя он уже знал: Мериэль. И он увидел, где найдет ее: во Внешнем Мире, под горой, которая называется Равенспур. В этом месте он видел ее в последний раз.

Он немедленно отправился в дорогу. Каким вольным казался лес, каким музыкальным ветер в ветвях деревьев, свет луны мерцал через зелень листвы, свадебная песня, ликование мелькнувшего перед глазами оленя или лисы, которую он заметил на поляне! Потом Внешний Мир: переход через Лунный Пруд, мир поворачивается изнутри наружу, внезапный холод, переворачиваются деревья, стрелка компаса крутится не останавливаясь, когда он проходит из этого мира в другой. Еще два дня, осенние деревья, он на краю леса, где стоит башня, потом вперед по равнине, к Равенспуру.

Там он и нашел ее, рядом с озером под мрачной горой. Он не стал спрашивать, как она очутилась там. Он знал ее: дух жены, которая у него была десять тысяч лет назад, жил в ней.

Он взял ее за руку и вернулся по своим следам к озеру, но на нем не было никакого города и никаких островов, и только тепло напоминало о том, что лежит под ним, в Зеркальном Мире. Потом долгое ожидание того времени, когда в небе повиснет полная луна, появление Пути, долгий путь домой. Все это время он держал ее руку в своей, не отваживаясь поверить, что он вернул себе то, что потерял эоны назад.

И вот теперь он послал другого по той самой дороге, при помощи которой нашел себе невесту. Этого человека звали Немос, и он был последним, кто видел жену и детей Наблюдателя живыми.

Двадцать земных лет назад ему приснился еще один сон. Опять голос говорил ему о вещах, которые уже появились в хрустальном зале: о женщине, которая прогонит тьму из мира. И голос сказал ему, что во имя Ре он должен послать своих детей вместе с Мериэль во Внешний Мир, туда, где он нашел ее.

Его сыновья, самое драгоценные существа, которых он знал, были инфантами, а он, Наблюдатель, не мог выйти из Лорна. Но Мериэль была из Внешнего Мира. Она уже выглядела старше, чем все остальные люди Лорна. И они уже начали шептаться, что она проклята, что она принесла время туда, где его не было. И когда он рассказал о своем сне, она улыбнулась, как если бы знала о нем заранее, и все вместе, она, Немос и дети, уехали.

Немос рассказал ему, что она умерла в том самом месте, где Наблюдатель нашел ее, рядом с озером под Равенспуром. Но сам Немос поехал далеко на юг и отдал детей людям, которых нашел там.

Немос: его единственный товарищ с того времени, как жена и дети исчезли. Немос: единственная надежда найти то, что он потерял, получить хоть какое-то вознаграждение за эти скучные годы: беспрестанное наблюдение за луной, несгибаемая воля в исполнении законов, продуманное использование страх и ужаса, чтобы заставить подчиняться народ, который, иначе, может полностью провалиться в пучину наслаждений.

Немос: единственный из тех, кому он может доверять. Теперь и он, тоже, ушел по роковой дороге. Сколько же времени прошло с его ухода? И опять он подумал о прошлом и о том месте, где осталось его сердце, Внешнем Мире, где властвует время и где умерла Мериэль — а не об этом пустом месте. Там люди чувствуют поцелуй смертности; и он, тоже, чувствовал там радость, потому что радость приходит только со знанием о конце, что удовольствие надо испытать, пока оно не кончилось. Однако здесь оно не кончается никогда, луна светит вечно, нет ни восхода, ни заката, ни сумерек, и только изредка далекий свет пробивается через купол ночи.

Немос во второй раз ушел во Внешний мир из-за новой картины в хрустальной комнате: еще больше людей Внешнего Мира идут по пути барона. Наблюдатель увидел образы в хрустале задолго до того, как Уртред перешел Гору Преданий и спустился на Равнину Тралла: Уртред еще не знал свою судьбу, а Наблюдатель уже видел, как убили его брата, как он сам стал убийцей, видел, как он бежит через город, встречу с Талассой и последующие события, всё видел и чувствовал, все страдания Рандела и Уртреда в Мире Смертных. Ведь Рандел и Уртред были его сыновьями — и детьми Мериэль, его жены, которая ушла во Внешний мир двадцать лет назад.

Теперь его сын привел сюда Светоносицу, ту самую, кому предстоит залить светом Ре все королевство. Он изучил ее лицо в хрустале, и увидел красоту, редкую даже в Лорне, где все были прекрасны. Невероятная красота, как у мертвой Мериэль. Но в этих серых глазах он увидел еще кое-что, увидел нечеловеческую судьбу.

Внезапно Наблюдатель услышал недовольные нотки в шуме, доносящемся из города внизу, в веселые разговоры вмешались глупые насмешки, и это знак: сердца людей полны страха, а страх превратится в ярость, ярость против него, их защитника. Уже некоторое время ароматный воздух, дующий от Острова Ветров, был слаб и прерывист, купол ночи ослаб, а во внешнем мире каждый рассвет и закат сиял призрачным светом с востока и запада — сиял даже через темноту.

В воздухе похолодало. Во внешнем мире завершается столетний цикл. Идет Чудь.

В хрустальном зале, находившимся внизу, на белом чистом льду уже начали появляться черные пятна: черный лед там, где раньше было только белое. Он видел то, что происходит во Внешнем Мире: туман собирается над Сломанными Вязами, создания тьмы гнездятся на Равенспуре, грязные пальцы дыма походных костров тянутся в воздух, на границах леса бушуют смерчи, выдергивая деревья с корнями, духи мертвых проникают в землю и вселяются в деревья, которые воют и стонут, с их веток капает кровь.

Страждущие духи, лишенные тела тени, ищущие души и бестелесные гарпии, чьи крикливые головы клонятся и вьются как ласточки на ветру, василиски, которые могут превратить человека в камень, трансформеры и многие другие. Идут создания, которые живут среди Чуди и на Сверкающей Равнине. Идет Фенрис, ледяной волк, быстрый, как арктический ветер; он принесет зиму в бесконечное лето. И это только начало. После них придут создания, носящие кости как кожу, с головами и ногами хищных птиц, создания, живущие на равнинах в ямах с газом вместе с душами проклятых призраков разложения, и другие, которые уже живут в мертвых деревьях, кольцом окруживших Лунный Пруд: Темные. Все они пойдут к краям леса, завывая и стремясь добраться до душ живых.

И потом, когда луна станет полной, они в очередной раз пройдут через пруд в Лорн. Только Бронзовый Воин в состоянии спасти эту страну, как он и делал каждые сто лет. Полунощная Чудь вернется, и его сын окажется в ловушке между ними и Лорном.

Через пруд из Внешнего Мира идет жестокий холод. Что случилось с Криком и Сникелем, которых он оставил наблюдать за Внешним Миром? Где Немос? Какая луна во Внешнем Мире, полная или нет? Нашел ли Немос Уртреда со Светоносицей?

Только Немос и еще несколько находятся на берегу озера. Что движется к ним через темную ночь из Лунного Пруда? Кто сможет защитить город? Только не эти люди, разобщенные и испорченные развлечениями. И не Бронзовый Воин, который движется все медленнее и медленнее, а руки ослабели из-за работы в Кузнице. Только Светоносица может вывести его из ступора, в который он впал.

Он сам должен идти, очень скоро, даже если она не появится; он пойдет на Остров Ветров. Он должен освободить Бронзового Воина от магии, которая управляла им многие столетия. Взгляд Наблюдателя остановился на каменной скале, находящейся на искрящейся поверхности озера в двух милях от него; Бронзовый Воин находится там, в плену заклинания. Никто кроме него, Наблюдателя, никогда не ездил туда. Он сам долго откладывал эту поездку. Но теперь время пришло.

### СОРОК ПЕРВАЯ ГЛАВА. Немос

В тот момент, когда Наблюдатель думал о нем, Немос стоял на Пути посреди леса, глядя на луну, отражение славы Ре. «Насколько же больше солнце чем его отражение, луна», подумал он.

В отличии от всех остальных жителей Лорна, Немос видел солнце и Внешний мир, в котором оно сияет. Это произошло, когда он через Лунный Пруд вывел детей и жену Наблюдателя из зачарованного королевства в Мир Смертных. Это был первый и последний раз, когда он был там.

Там, в земле за прудом, он видел старость и изменчивость. В первый раз за всю жизнь он понял, что такое смерть, и узнал страх. И именно тогда он предал Наблюдателя — хотя его повелитель так и не узнал об этом.

Путешествие через Внешний Мир проходило осенью. Ветки диких фруктовых деревьев ломились от тяжести плодов, а их верхушки склонялись чуть ли не до земли, полянки были полны спелых ягод, которые он виновато собирал, потому что осенние фрукты были испорчены и могли принести смерть тем, кто ел их. Земля в свете раннего утра была мокрой от ночной росы, крошечные кучки грязи отмечали места, где на поверхность вылезали черви, тучи комаров наполняли воздух, жалящие насекомые жужжали из-под куч упавших листьев и медленно гниющих фруктов. Стаи скворцов, облепивших деревья, громко щебетали. Солнце, совершенно незнакомое, оранжевое и слабое, едва согревало землю, а дыхание самого Немоса конденсировалось в облачко пара перед лицом. Но когда они забрались повыше, их схватила мертвая белая рука холода. Зима: его кожа застыла, стала синей и морщинистой, он даже видел свое дыхание. Земля стала белой, как его волосы. Плач инфантов резко звучал в замерзшем воздухе.

Они вышли из леса и пошли вверх, к Равенспуру. Он нес одного из детей, Мериэль другого. Он боялся, так как знал, что отсюда выходят их враги. Но Мериэль бесстрашно шла вверх по гранитным склонам горы, прямо к вершине. Они добрались до руин на ее вершине, темное облако над Черным Прудом скорее походило на слабый туман на его поверхности. Потом они начали спускаться, на юге появились Палисады и заполнили небо. Но шаги Мериэль становились все медленнее и медленнее. Лорн отравил ее. Она стала выглядеть старше, так как слишком долго жила в мире смертных, прежде чем придти в королевство бессмертных.

Потом они достигли озера под горой, того самого места, где Наблюдатель впервые нашел ее. Она подняла ребенка, которого держала в руках, так, что лицо крохотного инфанта смотрело на юг. — Сынок, ты снова придешь сюда, после долгого путешествия. Однажды мы опять увидимся. Запомни мой голос. — Но она не сказала ни слова тому ребенку, которого нес Немос: холод прошел по его спине, возможно этот не вернется? Потом она повернулась к Открывателю и, спокойно, без истерики, сказала ему, что собирается умереть и что он должен делать. Она предвидела все: ведь она была пророчицей, Королевой Ведьм Севера. Она предвидела и свое воскрешение, и свою вторую смерть. В прошлой жизни она приготовила для себя могилу, глубоко под горой.

Когда она умерла, он отнес ее тело глубоко вниз и нашел там большой железный склеп, его дверь была приоткрыта, изнутри сочился свет. Он перенес ее внутрь и положил на сияющий пьедестал, который нашел внутри, потом вышел, запечатав за собой дверь.

Она предвидела и его предательство, потому что когда он остался в темноте, наедине с вздыхающим ветром и плачущими младенцами, он не мог заставить себя идти дальше. На юге находился ужас Мира Смертных, на севере, за Лунным Прудом, унижение и бесчестье, если бы он вернулся с детьми. Ночь была наполнена блуждающими духами. Возможно и Мериэль порхала в воздухе, глядя на то, что он собирается сделать. А он изгнал все мысли и чувства из своего сознания, опустошил его. Впоследствии он с трудом вспомнил, что положил детей на какой-то камень горы, хотя и знал, что здесь бывают волки-духи. А потом ушел, оставив детей судьбе.

Спустя много времени он вернулся в Лорн, и еще долго лгал своему повелителю, рассказывая ему, как он с детьми ездил в Южные Земли, а слова Мериэль витали над ним. Что один из детей — Уртред — вернется. Вина, как кислота, жгла его каждый час его вечного бодрствования; невыносимое бремя, превратившее жизнь в сплошную пытку. Он молился Ре: «Дай мне возможность искупить вину, верни Уртреда обратно в Лорн, или пошли мне сон, чтобы я больше не страдал от этой муки.»

Но в Лорне смерти не было. Смерть приходила, когда тело устаревало, но душа только засыпала, а потом опять возрождалась. С тех пор, как Ре исчез, Немос много раз спал — глубоко и без снов. И каждый раз, когда он просыпался, он обнаруживал себя в новом теле. Ему приходилось изучать свои новые руки и ноги, свое лицо, с некоторым недоверием, как если они были чужими. И во всех своих жизнях, каждый раз, ему приходилось выполнять одну и ту же работу, которой он занимался как раз сейчас: Открывать Путь, быть Открывателем. Он занимался этим с того момента, как Ре сотворил эту землю. Единственное оставшееся воспоминание, и с каждой новой инкарнацией воспоминания о прошлых жизнях становились все слабее и слабее.

Он хорошо знал свое нынешнее тело: это было то самое тело, в котором он предал своего повелителя. Теперь его волосы стали белыми, кожа бледной, но, несмотря на цвет волос, у него было лицо голубоглазого юноши. Он был шесть футов высотой. Таким он и останется, пока не достигнет Внешнего Мира. Там он преобразится.

Сколько лет Внешнего Мира прошло с того времени, как он в последний раз путешествовал по Пути? Все терялось в бесконечной и неизменной ночи Лорна. Бесконечное время, бесконечная вина. Но вот теперь он опять идет по Пути. И теперь у него есть шанс искупить грехи прошлого. Он приведет Уртреда домой.

Лес вокруг него спал под светом луны. Воздух был теплым, как всегда. Лорн далеко за ним. А впереди камни дороги; где-то там, в лесу, камни вывернутся и повернут обратно, бесконечная петля. Через миллион шагов, или тысячу миллионов, он вернется в то место, откуда его послали. Ощущение будет странным, но знакомым: сколько его инкарнаций уже шагало по этим камням, сколько раз его легкие вдыхали ароматный воздух леса, в котором всегда лето, сколько рук несли церемониальный посох, сколько голов несли на себе митру, указывавшую на его почетную должность? Одно, самое сильное, ощущение он помнил хорошо: холод, который пробегает по его спине в тот момент, когда он покидает остров. Немного поразмыслив, он понял, что это такое: страх. Тот самый страх, который он ощутил в последний раз, когда был во Внешнем Мире. Тот самый страх, который заставил его предать своего господина.

Он шел к тому месту, где находились ворота во Внешний Мир: Лунный Пруд. Где именно они находились, он не знал. Надо было пройти по пути много миль или несколько ярдов? Уже одно это было вполне достаточно, чтобы испугаться, не зная, когда Пруд появится, не зная, светит ли луна на той стороне, не зная когда, или если, он вернется в Лорн.

Но еще больший ужас внушало ему то, что находилось в лесу перед ним: не Полунощная Чудь, которая находится во Внешнем Мире. Но так как у всего в этом мире есть тень, так и у Чуди, тоже, есть тень здесь, в виде призраков; народ Лорна называет их Темными. Каждое полнолуние они понемногу просачиваются через пруд, их темные призраки живут к стволах деревьев, окрашивая листья в осенние цвета, заставляя их падать на землю, духи льда и холода. Зима: за все свои множество жизней он видел ее только однажды, но никогда не забывал об этом.

А теперь Чудь собирается принести зиму в Лорн. Как только луна снаружи станет полной, они придут, и не только Темные, но все ужасные создания, которые рождаются в Черном Пруду Равенспура.

Сейчас Темные ждут его. В Лорн пришло время: даже здесь, на священном Пути, теплый ветер ослаб: в воздухе повеяло осенью, а от Пруда дул холодный ветер, первый, который появился в стране. Никогда прежде мысль о том, что он должен «торопиться», не появлялась в его голове, но сейчас его шаги удлинились, а митру трепал холодный ветер. В результате шапку сдуло с головы, он повернулся и поднял ее — она должна остаться там: это символ его службы. Если она исчезнет, разрушится его облик, а с ним и личность.

Пока он быстро шел по Пути, небо перед ним стало темнее, цвета обгорелого железа: потом он увидел, что облака протянули зазубренные когти к луне, угрожая закрыть ее свет. Щебет птиц стал тише, животные перестали мелькать среди деревьев. Теперь он услышал странные трели козодоя, раздавшиеся где-то впереди, и Путь внезапно потерялся в тени. Он остановился и прислушался: между деревьями свистел холодный ветер. Становилось все темнее и темнее. Никто не ходил здесь с тех пор, как последние двое отправились в башню. Но они никогда не вернутся.

Паутина, переброшенная с одной стороны дороги на другую, коснулась его лица и он вздрогнул: из такой паутины сделаны создания, которых он боялся; если Темные касаются твоего лица, оно старится, на нем возникают морщины.

Он побежал, радуясь по меньшей мере тому, что в этой жизни у него достаточно сильные ноги. Небо темнело все больше и больше: он никогда не видел такого отвратительного неба, облако накинуло на лес черное покрывало.

Он подумал о Лорне: вечная ночь, в которой ничего не меняется. Звуки музыки и запах дыма очагов, наполняющие воздух, его жена Афала: она придет, и он почувствует мягкое прикосновение ее пальцев к своим плечам, потом их руки встретятся и во всем мире наступит покой. Но думать — совсем плохо; его шаги замедлились и он осознал, какую глупость он делает, торопясь вперед, навстречу опасности, а не убегая от нее. В Полуночном Саду он выращивал розу, белую розу, которая сияла в темноте и всегда глядела на луну — как их любовь; пусть она не увянет, пока его нет дома, взмолился он. Впрочем, пока в Лорне не завяло ничего — и не завянет, пока не придет Чудь.

Он почувствовал, что очень близко от Лунного Пруда. Некоторые из его собратьев жили здесь, поближе к Миру Смертных. Но это были мистики, которые отчетливо видели границу, которая сияла, как занавес, между этим миром и другим. Они жили так, как Наружники — ели мясо животных, хотя были бессмертными и не должны были пожирать плоть смертных. Он подумал о Крике и Стикеле, высланных во Внешний Мир за то самое преступление, которое эти мистики совершали совершенно безнаказанно. Он знал, что они мертвы.

Разлитая в воздухе угроза походила на живую тварь. Казалось, что Облако, которое стояло над кромкой леса, поднималось вверх гигантской волной, его края скручивались и выпускали из себя вниз струйки тумана, как бы пробуя воздух. Там, где этот туман падал на лес, Темные обретали форму. Сначала маленький клубок тумана, который медленно преобразовался в человекоподобную тварь, хотя и сотканную из нематериальных составляющих: тумана, паутины и темноты. Такие твари искали живые человеческие души, потому что только бессмертная душа одного из созданий, избранных Ре, могла дать им настоящую жизнь. И на краях леса, где осела темнота, они заползали в деревья, их кожа становилась неотличимой от коры, гниющей от яда их чумных рук, их дыхание навевало разложение и плесенью оседало на разумных существах.

Он пошел еще медленнее, и тут холодный ветер, даже более холодный, чем дыхание зимы, пронесся по лесу. Ветер опять сдул его шляпу и Немосу пришлось остановиться, чтобы подобрать ее. Он подумал, что он тут один, совсем один, и что он отдал бы все, чтобы услышать человеческий голос.

И, видимо, бог услышал его молчаливую мольбу, так как в то же мгновение он услышал человеческий голос. Голос шел из теней деревьев. Немос застыл, склонившись над своей шляпой. Этот голос он слышал только несколько раз, тем не менее почти мгновенно узнал его: голос Охотника Уайтэса, глубокий и низкий, похожий на грохот водопада. Уайтэс, один из тех, кто жил в Полуночном Лесу, далеко от святилища Бога. Человек, который большую часть времени проводил в сердце зеленого леса, как можно дальше от соотечественников, которых он поражал. А поражал их тем, что, в отличии от тех, кто жил в Лорне, Уайтэс ел мясо зверей, на которых охотился. Его немедленно выслали бы наружу, как Крика и Стикеля, если бы он хоть раз вернулся в город.

Сердце Немоса и так было заморожено страхом: впереди его ждала темная ночь. И этот замогильный голос проник в самую сущность его натуры. Даже если бы это был шепот одного из Темных, вряд ли у него хватило бы силы воли, чтобы убежать. Он медленно пошел вперед, зажав шляпу в крепко стиснутом кулаке, на котором проступали белые костяшки, и посмотрел на темную линию кустов и нависших над головой веток.

— Уайтэс? — спросил он трепещущим голосом.

— Да, это я, Открывашка, — пришел голос из темноты.

— Выйди из-под деревьев, — сказал Немос. — Дай мне посмотреть на тебя.

В ответ послышался невеселый смешок. — О, не проси так легкомысленно, Открывашка… иначе получишь то, что хочешь.

— Что ты имеешь в виду? — ответил Немос, его сердце забилось еще быстрее.

Но Уайтэс не ответил прямо. — Я слышал, что ты идешь далеко и надолго; эти городские так громко кричат о тебе, что слышно даже в лесу. Я думал дать тебе пройти — у Уайтэса нет друзей в городе — но потом я еще подумал и решил, что ты должен увидеть меня, увидеть то, что случится со всеми жителями Лорна.

— Увидеть что? — спросил Немос. Какие-то ощущения начали возвращаться в его замороженные ноги и он внезапно вспомнил, что может убежать, убежать так быстро, как только смогут его ноги, и не слышать этот мрачный голос. И тут он услышал слабый шорох листьев из-за края дороги, как раз оттуда, где, как он решил, прятался Уайтэс.

Немос с изумлением обнаружил, что бессознательно уже сделал несколько шагов по Пути, назад.

— Стой, — сказал голос. Немос немедленно остановился, холод опять сковал его ноги, в десятикратном размере. — Я выхожу — готовься.

Приготовится? К чему? У Немоса не было времени даже попытаться догадаться, о чем Уайтэс хочет предупредить его, а потом он увидел лицо охотника, белое как известка, появившееся из подлеска. Среди лесной зелени оно казалось лицом призрака.

Потом Уайтэс вышел вперед, под лунный свет, освещавший поляну.

Вот теперь Немос отступил назад в ужасе, едва не упав на старые каменные плиты дороги, его лицо стало пепельно-бледным, сердце забилось как сумасшедшее. Уайтэс изменился: открылось его настоящее лицо — а не то лицо, которое Ре подарил людям Лорна. Нет, теперь Немос видел его смертное лицо: седые жидкие волосы, мелово-бледное лицо, как февральское небо, щеки, повисшие как у собаки-ищейки, глаза с покрасневшими веками и желтыми белками, как если бы желтуха жестоко потрепала его тело. Высокая шляпа с широкими полями исчезла; воротник вокруг шеи изорвался и загрязнился. Спина согнулась под весом ловушек и капканов, с пояса свешивались мертвые вальдшнепы, через плечо был переброшен заяц.

Раньше Немос видел такие старые лица только у тех кто уже умер, когда маска соскальзывала с их лиц и прожитые годы выходили наружу, но потом они опять пробуждались, юные и свежие. Но сейчас охотник был так близко к нему, что Немос чувствовал слабый запах гнилых листьев, облепивших его одежду, и видел глубокие морщины, избороздившие его лицо под белой известью. Беспокойные глаза пытались поймать взгляд Немоса, но тот отвел глаза в сторону, туда, где свет луны падал на Путь. Но от голоса Уайтэса так просто избавиться не удалось.

— Ага — как я и ожидал — у меня старое и разрушенное временем лицо: хотя у Уайтэса нет зеркала, догадаться я могу.

— Это твое настоящее лицо, — сказал Немос, хотя его губы невольно сложились в презрительную усмешку.

Уайтэс взорвался. — Точно — и все те, кто живет в Лорне, скоро станут такими, и никакая магия не сохранит их лица юными.

— Я не могу говорить с тобой, — испугался Немос, отступая назад и вспоминая, что его могут наказать уже за те слова, которые они сказали друг другу. Он и так уже нарушил священный закон. Немос опять поймал взгляд Уайтэса. Он знал, что его выдает выражение на лице: он никак не мог помешать губам опять презрительно усмехаться над тем что видел; старость, нищета и отчаяние.

— Да, это я вижу, — сказал Уайтэс. — Я вижу того, кто думает, будто я отказался от Бога. Ведь ты так думаешь, не правда ли? — Его помятое, как у гончей лицо, перекосилось. — Нет, Открывашка, я не отказывался от Ре, это он отказался от меня: ты чувствуешь холодный ветер — деревья на пруде уже стали засыхать, их листья пожелтели. Прошлой ночью я слышал их, Темных, они шляются по лесу — все зверье сбежало, за исключением этих, — он кивнул на трофеи на своем поясе и плече. — Ветер дует все сильнее и сильнее с позавчерашней ночи — он сдул на землю мою шляпу и обломал множество веток. От так воет, что я уже боюсь, что сойду с ума и оглохну, одновременно, и в нем я слышу голоса Темных, они зовут друг друга. — Он остановился, как если бы хотел, чтобы Немос получше понял его следующие слова. — И я слышал волчий вой, он идет из Внешнего Мира, через пруд.

— Фенрис? — Немос невольно содрогнулся.

— Похожий на ледяной осколок, который режет мою душу. Неужели я сошел с ума? — спросил Уайтэс, шагнув вперед и хватая край плаща Немоса.

Немос отшатнулся. Безумные глаза охотника не отпускали его лица. Уайтэс медленно кивнул, как если бы видел страх Немаса. — Ага, я сумасшедший, не не такой как ты, который будет жить после меня. Этим утром ветер прекратился, но деревья умерли, разрушенные льдом. Я позвал моих собак, но их забрали проклятые Темные. И повесили их шкуры на деревья. Я собрал все мои ловушки и вчерашнюю добычу. Вот тогда я и почувствовал холодный ветер на лице. Вот тогда я и понял: мое лицо исчезло.

Немос только глядел, с ужасом, смешанным с жалостью.

— Не беспокойся, — презрительно сказал Уайтэс. — Я знаю, смерть приближается. Но я не боюсь — сейчас я пойду в город и пускай они все узнают, что случилось со старым Уайтэсом. Пускай те, кто все эти годы купался в роскоши, увидят, что станет с ними.

— Ты не сможешь пересечь озеро, — сказал Немос.

На лице Уайтэса была написана мрачная решимость. — Они не посмеют остановить меня.

— И что случится потом? — спросил Немос, который, несмотря на страх, не мог оторвать взгляд от все еще сильной фигуры старика.

Тот засмеялся тем самым сухим печальных смехом, который Немос уже слышал из кустов. — Они увидят, что их Бог, твой Бог, не спасет их от того, что идет. Кто знает? Может быть я помогу в тот день, который уже близко. В конце концов они должны вооружиться против Чуди.

— Для этого есть Бронзовый Воин.

Уайтэс закинул голову назад, как если хотел бы почувствовать теплый бриз изнутри, в свете луны играющий с ветками деревьев. — Ветер стал слабее, кузнечные мехи в Кузнице умирают: Бронзовый Воин стар, стар как луна. Он умрет вместе со всем этим. — И старый охотник закрыл свои старые глаза.

Избавившись от гипнотизирующего взгляда, Немос освободился и от страха перед ним. — Я должен идти.

Глаза старика опять открылись. — Куда?

— Во Внешний Мир.

— Тогда ты точно сумасшедший. Если Темные уже здесь, значит Чудь недалеко.

Немос кивнул. — Да, но у меня нет выхода.

— Тогда отдай мне твою шляпу. Она скроет мою голову, когда я войду в Лорн. — Уайтэс вытянул шишковатые руки и схватился за шляпу, которую Немос держал в руке, но Открыватель вырвал ее из цепких пальцев охотника.

— Я не могу: это символ моей службы.

Старое лицо Уайтэса внезапно стало злым и жестоким, в глазах свернула ярость, вся его внешность резко изменилась. — Тогда иди — иди, как все из твоего рода, которые еще носят Лицо. Подумай лучше о себе, чем обо мне. Я только засмеюсь, когда ледяные зубы Фенриса вонзятся тебе в брюхо.

Но Немос уже отпрыгнул от него, потом быстро повернулся и пошел вверх по Пути, странной, наполовину подпрыгивающей походкой, время от времени бросая боязливый взгляд назад, где старый охотник стоял как скала посреди дороги. Что же он увидел в этих злых и, одновременно, печальных глазах? Неужели собственную смерть? Нечто такое, что так поразило его, что он не мог оставаться там ни на мгновение. Он побежал, освещенный косым светом луны. Уайтэс что-то кричал сзади, но его слов, к счастью, было не разобрать. Потом голос старика замер, заглушенный топотом ног и шорохами порывистого ветра, носившего среди деревьев.

Он бежал, не только для того, чтобы выбросить страх перед Темными и их родственниками из своего сознания, но и чтобы сбросить с себя странную апатию и сонливость, овладевшую им. Он не может уснуть. Не должен. Уайтэс скоро уснет, бесконечным сном, сном, после которого не просыпаются. Он никогда не возродится в новом теле. А этот сон — предвестник смерти, смерти, которая длится вечно. Десять тысяч лет назад Ре изгнал ее из королевства. Теперь она вернулась.

И хотя сон шептал ему, советовал дать отдохнуть усталым ногам, закрыть глаза и увидеть восхитительные сновидения, Немос почти не слышал его голос из-за грохотания сердца и топота ног по древней дороге. Да, впереди опасность, но у него сильное сердце. Он должен привести сюда Внешников. Он должен вернуть сына Наблюдателя в Лорн и искупить свой грех. Такова природа Пути: все идет по кругу. У него есть шанс исправить прошлое, так как прошлое вернулось. Лунный Пруд прямо перед ним.

### СОРОК ВТОРАЯ ГЛАВА. Сверкаюшая Равнина

Уртред оказался прав. Это была только могила. Они разбирали камни пирамиды около двух часов, Наступил рассвет, но мужчина едва заметили его, настолько были погружены в свою каторжную работу. От камней, которые они откапывали снизу, вверх медленно поднимался запах. Запах разложения, запах живого существа, долго шедшего по грязной болотной жиже. Чем сильнее становился запах, тем тяжелее было работать, пока дело не дошло до того, что только страшным усилием воли они заставляли себя поднимать камни и отбрасывать их за полу разобранную пирамиду. В конце концов они смогли работать только повязав тряпки на лица, наполовину отвернув головы, и бояться того, что они найдут.

Потом они увидели его, блеск старого наруча. Они медленно подняли последние камни, и обнажили тело: тяжелая кольчуга, покрытая ярко-красной ржавчиной, ничем не покрытая голова, окруженная ужасной зеленой тиной, желтые кости и спутанные волосы, гниющие из-за сырости, руки в латных рукавицах, сложенные на груди как для молитвы, а в них сгнивший свиток пергамента. Джайал потянулся вперед, дрожащими руками выхватил свиток из железных пальцев и упал, споткнувшись о еще стоявший склон пирамиды, Уртред помог ему подняться.

Глаза Джайала слезились; он осознал, что ужасное зловоние едва не задушило его. Успокоившись, он осторожно развернул промокший лист пергамента, покрытый остроконечными буквами, почерк отца.

Он прочитал текст: молитва Ре за мертвого человека по имени Андул Уайтблэйз; они просили прощения у Андула, что не могли выполнить все ритуалы Ре, потому что у них не было огня, чтобы сжечь его тело, и они не видели в лесу ни одной из птиц Ре. Так что они не в состоянии перенести его кости в огненный рай Ре, и, поэтому, хоронят его здесь, под пирамидой. Свиток заканчивался словами: «Теперь мы идем вовнутрь. Ворота открыты, и Лорн будет наш, хотя нас осталось только девять. Мы идем к славе или к смерти. Если мы вернемся, брат, мы пошлем твои кости в Зал Белой Розы.» Молитва была подписана бароном и братом покойного, Горвеном. Барон, казалось, написал дату наугад, после нескольких попыток, но в любом случае это была весна, семь лет назад.

Джайал поднял глаза и посмотрел на озеро, как если бы ожидал найти ворота, о которых писал его отец, стоящими прямо перед ним в свете туманного утра. Но там не было ничего, и только призрачные клубы тумана плыли над пенистой поверхностью озера, протянувшегося от горизонта до горизонта.

Ворота должны были быть в воде. Он вернулся в лес, выбрал высокое молодое дерево, срезал его и очистил от веток. Когда он вернулся, Уртред собирал ветки и складывал их кучей над телом Андула. Жрец молча посмотрел на то, что делал юный рыцарь: Джайал опять вошел в воду там, где было мелко, и начал пробовать дно озера своим шестом.

Грязная вода заколебалась, на поверхность выплыли заплесневелые куски гниющих листьев, но сколько бы он не работал, сколько бы ни ходил взад вперед вдоль берега, не нашел ничего, кроме засасывающей тины на дне озера.

Пока все утро двое мужчин занимались своим делом, Таласса пряталась в лесной тени, для защиты от солнца потуже натянув на лицо капюшон.

В полдень жрец спустился с остатков пирамиды и, раскинув руки пошире, причитал ту самую молитву, которую он произнес два дня назад над телом Аланды. Потом, немного дольше поглядев на солнце, протянул руки вперед, к погребальному костру, который тут же взорвался огнем и горел до вечера, выбрасывая жирный зловонный дым, а жрец не сводил с него глаз.

Наконец и Джайал был вынужден признаться, что нет никаких ворот, скрытых под поверхностью воды, и его глаза устремились вдаль, к горизонту, за которым исчезало озеро. Возможно отец имел в виду, что дорога продолжается на той стороне?

— Я иду на север, — сказал он.

Уртред взглянул на него. — Дорога не приведет тебя в Лорн, вспомни слова Аланды, — сказал он. — Это магические ворота.

Джайал неохотно кивнул. — Помню. — Был поздний полдень, и бледный диск луны уже видел низко над горизонтом. — Но до полнолуния еще много дней. Я должен что-то делать.

— Пускай тебе поможет Ре. Приглядывай за Двойником. А я позабочусь о Талассе, — ответил Уртред.

Не проронив ни единого слова, Джайал вышел из воды и пошел вокруг озера. Два дня и две ночи он шел не останавливаясь по низкому, покрытому водорослями берегу, само озеро было вправо от него, его центр был невидим, укрытый горячим туманом, появлявшимся, по-видимому, из-за теплого ветра, дующего с его поверхности. Наконец, однажды вечером, он остановился там, где, судя по положению солнца, должна была продолжаться дорога, место, лежащее прямо против того, где он оставил Уртреда. На юге не было видно ничего, за исключением однообразных серых волн тумана и серого облака, видевшего над горизонтом.

В умирающем свете дня гудела мошкара, а листья деревьев казались высохшими и желтыми, как если бы наконец наступила осень. Насколько он мог видеть, непроходимый лес, без единой тропинки или дороги, простирался во все стороны. Пришло чувство бесполезности: цель поиска исчезала вместе со светом. Внезапно пришло двойное зрение: похожая на пугало фигура с Зубом Дракона в руке стоит на берегу озера, глядя на юг. Он сам.

Двойник здесь. Глядит на него. Почему не вышел из леса и не набросился на него, пока он шел в тумане? Потому что эта тварь не собирается сражаться с ним, сообразил Джайал. У нее другая цель: свести его с ума. Давить и давить на его рассудок, пока зло не войдет в него, и тогда завладеть его сознанием.

Он должен идти дальше: чем дольше он стоит на одном месте, тем больше власти будет у Двойника над ним. И он пошел на север, пробиваясь через лес, и шел еще день. Там, дальше, Искьярд, но насколько далеко? Лес никак не кончался. Над ним висел воздух старой тайны, секрета, давным-давно скрытого от человеческих глаз. Ничего не шевелилось в сердца леса, здесь не было ни одного животного: голод начал грызть его внутренности, в рюкзаке осталось только несколько черствых кусочков хлеба. И никак не избавиться об бесконечной зелени, о проходящем времени говорило только чередование дня и ночи. Постепенно, на третий день пути, он почувствовал, как тепло озера удаляется от него; чем дальше он уходил от берега, тем больше менялся цвет деревьев.

И каждый день с ним был Двойник; его непрошеный голос звенел в сознание Джайала: отчетливый, уверенный в победе. Уговаривающий поддаться отчаянию, отбросить надежду. Но где же он сам? Близко или далеко? Он постоянно поворачивался, надеясь найти Двойника, дышащего ему в спину, но каждый раз видел только темные стволы и зеленые ветки.

Рассвет третьего дня: солнце, пурпурное и неяркое, поднимается над лесом, его первые лучи пробиваются через красноватый туман и умирающие растения, рисуя оранжевые и светло-зеленые дорожки на лесном полу, устланном мхом и упавшими листьями. Порыв ветра открыл белую обратную сторону листьев на тех деревьях, которые все еще были зелеными, закрутил их волной, поднял в воздух. Потом он увидел птиц, вспышка зелено-красных перьев: дятлы. Они летели как-то странно, опустив хвосты вниз, и быстро исчезли в сердце леса. Хоть какая-то жизнь. Могут ли они привести его в Лорн? Или в Искьярд? Он пошел по их следу, не заботясь о направлении.

Он кружил все шире и шире по лесу, будучи уверенным, что птицы — это знак, который приведет его к воротам отца. Прошла еще одна ночь, его единственная защита от холода — изорванный плащ. Еда давно кончилась. Он шел на птичьи трели, раздававшиеся на востоке.

В конце концов он достиг края леса: Сверкающая Равнина, он глядит на Сверкающую Равнину, снег стелется по ее слюдяной поверхности. То самое место, где когда-то жили боги, а теперь слюдяная пустыня, выжженный камень и снег, снег, и еще раз снег. Северный ветер намел снег на кряжи и равнины, ледяные дюны протянулись до горизонта. Земля стонала и вздрагивала под его ногами, он чувствовал ее трепет, как если бы под ней лежит связанный Гигант Древних Времен, который старается высвободиться из своих уз. Из трещин в снегу с шипением вырывался пар, образуя разломы длиной в пятьдесят ярдов. Никто не смог бы пройти там. Не было никакой дороги, по которой мог бы пройти его отец. Далеко впереди, где, как он думал, мир должен был бы загибаться, в воздух поднимались огромные колонны дыма: место последней битвы Богов. Аланда была права: это было покинутое всеми место, такое же, как и любое другое в этом умирающем мире.

И теперь он был далеко от озера. Придет полнолуние, и он останется один, наедине с видениями, которые пожирают его сознание.

### СОРОК ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Лихорадка

Уртред построил две грубые деревянные хижины: одну для себя и одну для Талассы. Ни Гарадас, ни двое других горцев не только не помогали ему, но даже не подходили к Талассе или к нему. Они увидели, кем она стала, хотя никто из южан не сказал им об этом ни одного слова. Они просто увидели, что она постоянно находится в темноте, избегает света солнца и даже луны.

Джайал исчез. Гарадас и остальные держались на расстоянии, разбив свой лагерь в ста ярдах от хижин, на берегу озера, и в течении дня Уртред иногда слышал их голоса. Таласса почти все время оставалась в своей хижине. Он в основном находился на берегу, пытаясь разгадать тайну озера. Что имела в виду Аланда, когда сказала, что луна — ключ к тайне? Быть может есть какая-то магическая формула? Но он не знаком с тем разделом магии, которая занимается обнаружением невидимых путей между этим планом реальности и другими. У него нет ни заклинания, ни молитвы, которые могли бы открыть то, что ему нужно знать. А время бежит. Чудь придет, и очень скоро.

Однажды, когда Гарадас и остальные горцы спали, Имуни скользнула через ночь к их хижинам. Уртред проснулся от ее голоса, тихо зовущего Талассу. Ничего не видя, он напряженно слушал, спрашивая себя, ответит ли она. Ни единого звука, и спустя несколько минут он услышал тихие всхлипывания девочки. Как он хотел выйти и успокоить ее! Но что в нем хорошего? Покрытый шрамами жрец. Как только она увидит его, то тут же закричит и помчится обратно к отцу. По крайней мере в одном отношении он и Таласса теперь едины: они оба стали изгнанниками.

Настал вечер седьмого дня, и на темно-фиолетовое небо начала всходить новая луна. Уртред вышел из своей хижины и пошел к Талассе. Она должна поесть, пускай кровь, иначе сойдет с ума. За несколько дней до этого он поставил крепкий деревянный брусок на дверь, ненавидя себя за то, что делает это, ненавидя ее за то, кем она стала.

Он осторожно опустил брусок вниз. Внутри хижины было холодно, пахло сырой землей с берега озера. Он прищурился, ослепленный внезапной темнотой. Постепенно глаза привыкли, и он увидел белое пятно у дальней стены хижины. Лицо Талассы: оно, казалось, висело в воздухе, отдельно от грубой койки, на которой она лежала.

Он подошел и встал перед ней. Она лежала на спине, скрестив руки на груди, сжав лодыжки, спутанные волосы разметались, как веер, вокруг ее головы, глаза закрыты. Он был как любовник, который пришел и смотрит на свою спящую любовницу. Хотя желание стало почти воспоминанием, оно вновь слабо зашевелилось в нем, когда его глаза впились в ее лицо и в линии тела. Как он может желать кого-то, в ком движения не больше, чем в памятнике на могиле? Но она не камень: и даже если бы была, он все равно поклонялся бы ее вечно холодной красоте.

Молчание длилось очень долго. Так долго, что Уртред даже забыл о грозящей ему опасности: чем ближе полнолуние, чем голоднее она должна быть. И только тут он сообразил, то ее глаза открыты и она глядит на него. Вампиры могут гипнотизировать, но не надо никакой магии, чтобы утянуть его сознание в мрачные глубины… Он повернул голову назад и посмотрел на очертания двери, едва видные в почти полной темноте.

— Джайал вернулся? — слабым голосом спросила она, слегка пошевелившись, так что грубая деревянная койка заскрипела.

Он покачал головой. — Все еще где-то бродит. У этого леса нет границ, он зачарован: его границы движутся, если кто-то приближается к ним, все дальше и дальше; здесь нет центра, только озеро и луна. Все так, как нам говорила Аланда: луна — ключ к Лорну.

— А он вообще вернется?

Уртред повернулся и опять посмотрел на нее. — Он уже наполовину сошел с ума из-за голоса. И только он один может сражаться с Двойником. Но я чувствую, что он вернется: он знает, что скоро полнолуние.

— Да, луна: наша надежда и мой враг.

Из темноты послышался еще один шорох, как если бы она села прямо. — Уртред, это только мечта: все, что мы хотим, только мечта — недостижимая мечта. Нет никакой Серебряной Чаши, да и Лорн не существует. Я — такая, как я есть, и никакое лекарство этого не изменит. Аланда мертва, Джайал проклят. От Чуди убежать невозможно.

— Это не мечта и не сон — Аланда нам обещала… — Он услышал шипящий вздох, как если бы ей она вздрогнула от боли.

— Таласса?

— Прошло много времени, жрец: луна растет. Моя кровь горит.

— Мы найдем Серебряную Чашу.

— Ты забыл, жрец: она в Лорне, а это место нельзя найти.

— Ты же сама сказала: луна растет: скоро она станет полной; Хозяин Равенспура сказал мне, что именно в эту ночь он нападет на Лорн. Уж если он может пройти туда, значит мы точно сможем.

— Но для меня будет уже поздно.

Он опустил голову. — Я принес пиявок.

— Да, пиявки — еда Фарана: теперь моя. В Тралле мы выучили по меньшей мере один урок: как сохранить вампира живым, — горько сказала она. Через мгновение она, кажется, сумела придти в себя. — Положи их на камень. И не подходи слишком близко.

Уртред шагнул вперед. На краю леса был большой плоский камень, вокруг которого он и построил хижину. Таласса использовала его как стол. Он едва не упал, наткнувшись на него, потом встал на колени, достал из плаща и выложил на стол извивающуюся жизнь. Он собрал этих пиявок в первое утро на мелководье и в маленьком заливе, осознав, что это единственный способ. Как он ненавидел эти создания, которым последние несколько дней разрешал прокусывать свою кожу! И чем он сейчас лучше какого-нибудь слуги Исса? Избавившись от них, он быстро вернулся назад. Он слышал, как Таласса шевелится в темноте, потом сдавленный голос приказал ему уйти. Она не хотела разрешить ему увидеть, как она удовлетворяет свою ужасную страсть.

Он нащупал позади себя дверь хижины и открыл ее. Снаружи было темно, только на востоке был виден слабый отблеск уже севшего солнца, но, посмотрев назад, в хижину, он все-таки увидел в темноте ее белое лицо, темные круги под глазами и спутанные волосы, небрежно падавшие на плечи. Несмотря на все изменения, в этом лице, на секунду, ожила юная девушка, которую он без памяти любил.

Но потом она наклонилась вперед, с голодным блеском в глазах, и, внезапно, ее лице стало маской жадности и алчности.

Уртред выскочил из хижины, набросив брусок на дверь. Медленно он отправился обратно на берег, в свою собственную хижину. Подойдя к ней, он взглянул вверх. Там, сразу за линией деревьев, он увидел горы, на которых находились руины Астрагала. Где-то там лежат остатки погребального костра Аланды. Не была ли она их последней надеждой? Почему она не рассказала ему тайны ворот? Возможно, что она сама его не знала, только чувствовала, что дорога проходит здесь.

За Астрагалом небо было серым: облако, под прикрытием которого сюда шла Чудь, каждый день подползало все ближе и ближе. Тем не менее, парадоксально, в этом и была их надежда. Для чего им идти сюда, если ворота в Лорн не здесь? Он чувствовал присутствие Хозяина, летящего сюда на крыльях этого облака. Скоро он появится, и они окончательно сведут счеты. Сможет ли его магия спасти их всех?

Уртред уселся у входа в хижину на пружинящий дерн и медленно снял с себя перчатки, обнажив заостренные пальцы. Он по-прежнему исцелялся и сам себе напоминал открывающийся цветок. Он видел, что пальцы растут день ото дня: суставы, как корни, выбросили из себя чудесную плоть, на концах появились ногти. То же самое происходило и с лицом: щеки, раковины ушей, нос, веки, которые уже наполовину закрывали глаза. Он полностью исцелится, когда Таласса будет полностью проклята.

Но привычку надеяться трудно потерять, уж если она однажды родилась. Сколько времени ему потребовалось, что выучить этот урок? Все человечество держится на этой надежде, и только на ней. Несмотря на голод, холод и болезнь, вера пиявкой присосалась к его душе, вера, что жизнь станет лучше, вера, которую из него не могло вытрясти ничто, даже страх смерти. Уртред помнил слова своего учителя, и по прежнему верил, что Манихей не послал бы его в это место, если бы вообще не было никакой надежды. Серебряная Чаша будет найдена, а Таласса выздоровеет.

### СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. Лунный Пруд и что находится за ним

В конце концов, после многих дней пути, Джайал не выдержал, повернулся спиной к Сияющей Долине и отправился обратно в лес. Он видел, что приближается полнолуние. Он знал, что его поиск был ошибкой с самого начала: разве он в состоянии убежать от сражения, которое происходит в его сознании? У него не было ответов, а тут еще голод и постоянные видения. Голос не умолкал никогда. Неужели Двойник не спит? Джайал повернул голову и взглянул на темное облако, висевшее над южными горами, прекрасно зная: какую бы дорогу он не выбрал, как бы не шел через хитросплетение деревьев и прогалин, все равно, неизбежно, он вернется к центру леса и загадке озера.

Через несколько дней он очутился там. И увидел три грубых хижины на берегу, две рядом, а одна подальше. Пока Джайал глядел, дверь самой ближней открылась и из нее вышел жрец. Он шагнул вперед и поздоровался с ним. Джайал почувствовал, что, скрытый за маской, Уртред анализирует его, без сомнения пытаясь понять, кто перед ним: он или его тень. Наконец жрец убедился, что перед ним тот самый человек, который вышел из лагеря две недели назад. Он тут же предложил ему оставшиеся крошки еды. Джайал жадно набросился на них.

Следующий день он отдыхал: вместе со жрецом они сидели на берегу, разговаривая обо всем, что приходило в голову: об их детстве и юности, о годах и странах. Он рассказал о своем шестилетнем поиске меча, жрец — о восьмилетнем добровольном заточении в башне. О смерти брата Уртреда. О Талассе. Гарадас и оба оствшиеся в живых жителя деревни никогда не подходили к ним. Из того места, где сидели Джайал и Уртред, они видели, что горцы сделали грубые удочки и ловили рыбу в озере. Из-за Черного Облака они, как и южане, не могли вернуться в свою деревню; а больше идти им было некуда.

Голод грыз их обоих. Джайал соорудил из лиан что-то вроде сети, о которой говорил днем, в надежде вскоре поймать в нее хоть что-нибудь.

Над озером встала луна. До полнолуния оставался всего один день.

Они пошли спать голодными. Джайал встал на рассвете. В сером свете, лившемся снаружи хижины, он увидел туман, повисший над озером, и услышал что-то новое: песня пары дроздов, доносившаяся из небольшой группы деревьев неподалеку. Но его очаровала вовсе не песня, а мысль о еде. Он поднял самодельную сетку из лиан, склонил голову на бок, потом несколько мгновений слушал и молился, прося птиц не улетать. Уртред приподнялся на локтях и тоже прислушался.

— Вот мясо для нашего стола, жрец, — сказал Джайал. С этими словами он исчез, бесшумно вышел из хижины и стал пробираться через утренний туман, который полотном накрыл поверхность озера. Вскоре он был совсем близко от деревьев на краю леса, из которых доносилась песня дроздов. Но при его приближении птицы вспорхнули и перелетели немного дальше вдоль берега озера. Опять он подкрался к ним, и опять они упорхнули на дразнящее расстояние. Он пытался опять и опять, и каждый раз повторялось одно и то же, пока не сообразил, что его затянули вглубь леса. Птицы летели впереди, завлекая его в темное переплетение дубов и буков, где всегда царили сумерки. Клыки голода стали острее, а песня дроздов еще подстегивала его аппетит: он уже ощущал на языке их сладкое мясо, такое же сладкое, как и их песня.

Все утро Джайал следовал за ними по той части леса, в которой никогда не был. Здесь и там он видел вырезанные на деревьях изображения: злые лица, стволы с глазами, тотемы забытого времени, возможно даже времени народа Аланды. Но он их почти не замечал — голод заглушал все остальные чувства. Только однажды, когда птицы сели на ветку старого дуба, а он достал сетку и бросил ее, Джайал сообразил, насколько близок к сумасшествию. Опять его сознание затопили видения о его друзьях, погибших на поле боя, о Аланде, о Двойнике. Какафония звуков наполнила его голову, присоединившись к песне дроздов, громко звучавшей среди деревьев и призывавшей своих товарищей. Казалось, весь лес наполнился шумом, мертвые звали мертвых, его темная половина толкало его в безумие.

Он вошел в темное сердце леса, и темнота вошла в него. Он должен дать птицам улететь: все равно в них мяса на один укус. Как только он освободился от них, его собственное сознание освободилось от мира. Он сейчас ляжет здесь и умрет. Но темнота была в его крови, черный петух, кровь которого надо выпить. Быстрым движением он сломал твари шею, а потом вонзился зубами в его тело, откусывая куски и глотая их с недостойной скоростью, а вырезанные лица деревьев глядели на него вырезанными глазами, как аватары давно минувших лет.

Мясо птицы едва не задушило его. Внезапно он почувствовал себя больным, ощутил странный жар, как если бы в его сознание вошел трепещущий призрак. Он остановился и убрал оставшуюся часть тушки в рюкзак.

Потом он шел весь день, даже не зная, где находится, пока каким-то образом не оказался на берегу озера. Наступил вечер. Луна плыла над облаками, как корабль над водой. Внезапно он вспомнил, что сегодня ночь полнолуния. Он взглянул вверх и увидел Темное Облако, плывшее над Астарагалом по направлению к светящейся сфере, его темные пальцы падали на лес всего в нескольких милях от него. Джайал немедленно заметил, что деревья на берегу озера стали коричневыми. Холодный ветер начал сражаться с теплым. Края озера уже сковал тонкий слой льда. Он услышал странный шум, как если бы птицы защебетали прямо в ушах. Движение: тени, похожие на призраков в деревьях.

Джайал подошел к озеру, встал на колени и начал пить, пытаясь избавиться от жара в венах. От воды стало немного легче. Он встал и посмотрел на свое отражение. Меховой плащ, который ему дали в Годе, порвался и запачкался после того, как ему постоянно приходилось продираться через кусты в лесу. Через дыры просвечивал кожаный панцирь. Сучки и вьюнки облепили сапоги. В наступившей темноте лицо с густой белой бородой было освещено феерическим светом Зуба Дракона, сиявшим через дыры в ножнах. Как снаружи, так и внутри он был одинаковым — оборванным чучелом бывшего себя.

Луна поднималась все выше и выше, пока не застыла над мертвым центром озера, каждый рубец на ее желтом лице совершенно точно отражался в зеркальной воде.

Как и луна, он повис между двумя мирами: реальным и его тенью. Он знал, что даже в этот вечер Двойник глядит на него издали. Уголком глаза Джайал видел самого себя, стоявшего на берегу.

Но он увидел и остатки пирамиды — это была его последняя надежда. Но там не было никакого письма от отца, только загадка, которую никогда не удастся решить. Отец приказал ему жить и добыть меч, он так и сделал. Но теперь поиск закончен, неудачно, на берегу озера, на самом пороге скрытой страны. Сначала он почувствовал гнев, а потом злобное сомнение, зароненное Двойником. Безрадостное признание самому себе: начиная с экзорцизма он всегда был инструментом отца, никогда не был хозяином самому себе. Всегда отец приказывал ему, и всегда он подчинялся. Быть может только Двойник по-настоящему свободен.

Джайал покачал головой. Как только он поверит в это, все будет кончено.

Тут он сообразил, что Уртред вышел из хижины. Сейчас жрец сидел на последней каменной плите дороги, уставившись на воду; луна стояла над деревьями. Джайал уселся рядом с ним, слишком усталый, чтобы говорить. Потом он вспомнил, что принес еду. Джайал громко рассмеялся, жрец повернул маску к нему. — Что случилось? — спросил он. Вместо ответа Джайал протянул ему обуглившиеся остатки дятла, и, как только он сделал это, слезы, необъяснимо, потекли по его щекам. Жрец поглядел на него, потом опять повернулся к встающей луне.

— Слишком поздно для еды, — мрачно сказал он. — Полнолуние. Сегодня ночью Таласса станет Живым Мертвецом.

— И сегодня ночью, как обещал Хозяин, придет Чудь, — успокоил его Джайал.

Глухой вой послышался из хижины Талассы. Джайал спросил себя, какая мучительная борьба должна происходить в душе Уртреда. Но выражение его лица всегда было скрыто за маской.

Уртред заговорил снова. — Прошлой ночью я говорил с Талассой. Я сказал ей, что луна почти полная. Она сказала, чтобы я больше не приходил… — Его голос оборвался.

Джайал кивнул. Он посмотрел на берег озера. Прошлой ночью рядом с хижиной Гарадаса горел костер, сейчас его не было. — Куда они ушли? — спросил он.

— Они увидели, что приближается облако. Вот они и ушли в полдень, позвав нас, говоря, что уходят дальше на север.

— Никому не сбежать от Чуди, — сказал Джайал, потом опять замолчал, глядя как облако наплывает на озеро. Тем не менее, пока он глядел на него, Джайал ощутил какое-то новое чувство — безнадежность их положения исчезла. Как если бы его сознание внезапно разморозилось. Он встал, жрец поглядел на него, удивленный внезапным движением.

Аланда говорила о Лорне как о месте, где не действуют законы природы, где нет времен года, нет ни времени, ни перемен, где всегда над землей стоит полная луна.

Но этот лес вовсе не то место: это можно видеть хотя бы по павшим, гниющим деревьям с толстыми наростами на стволах, по зловонной болотной тине, да и по обуглившимся остаткам птицы, которую ему пришлось убить, чтобы остаться в живых.

Но сейчас луна полная.

И почти в зените. Джайал стоял, пристально глядя на необъятное светило, наполнившее небо и его сознание. Теперь оно соответствует луне другого мира, а Аланда сказала, что это ключ к Лорну. Луна, Бог Эревон для его предков — старейший из всех богов — Бог мудрости и знания, разве не луна учит людей, что в мире все изменчиво. Бог, который похоронен в Лорне и, одновременно, всегда висит над миром. Он посмотрел вниз из страха, что его сознание полностью растворится в постоянном серебряном сиянии…

Он посмотрел вниз, ослепление луной прошло, поверхность внутреннего моря опять засияла перед его глазами…

По спине прошел холод.

Он все еще стоял на последней плите на краю озера, но как если бы вуаль сдернули с поверхности воды, и перед ним открылась вся вселенная. Вода внезапно стала прозрачной, и через нее, как через гигантское увеличительное стекло, были болезненно четко видны самые маленькие детали. Он увидел дорогу, идущую под поверхностью воды: теперь это был ряд светящихся камней, ведущий к исчезающий вдали точке. По обеим сторонам дороги горели золотые лампы, подчеркивая ее неизмеримую длину, как если бы она протянулась в другой мир, открывавшийся перед его глазами. Как если бы глаза пилигрима не могли остановиться, но шли все дальше и дальше по дороге… потом он увидел место, где свет обрывается, берег озера, а за ним огни города… Лорн.

Он хотел позвать жреца, но не смог выдавить из себя ни слова. Как будто его тело осталось позади него, а он сам спустился по дороге вниз, стоит на том берегу озера и смотрит через его обширную поверхность. Над воображаемым озером висел туман. Вдали он увидел остров. На дальнем конце острова возвышался невысокий холм, на его вершине он разглядел то, что выглядело как белый дворец, сверкающий в лунном свете. Дальше, в нескольких милях от этого острова, он увидел его собрата: высокая каменная скала, вокруг которой бушевал шторм и бурлили белопенные волны. Полная луна, точная копия той, которая горела в небе над озером Внешнего Мира, висела над видением островов.

Затем появились ощущения и он почувствовал, как ароматный воздух играет на его коже. Тысячи фонарей сверкали в темных купах деревьев, окружавших берег Лорна. Он услышал, как ветер поет в рощах и увидел, как он играет фонарями, висящими на раскачивающихся ветках. Услышал он и музыкальные мелодии, играли на лютне, возможно одна из тех лютен, о которых говорил Фуртал, ветер приносил к нему их сладостные звуки.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Но когда он опять огляделся, то обнаружил, что по-прежнему стоит на берегу озера. Он повернулся. За ним дорога, освещенная светом золотых ламп, уходила в бесконечность, но тем не менее он увидел озеро в мире смертных и две одинокие фигурки на его берегу. Он зашел слишком далеко! И сейчас стоит на границе двух миров: настоящего и мира теней. Джайал захотел, чтобы его тело шагнуло вперед, в море и соединилось с душой, находившейся в Лорне.

Внезапно душа вернулась обратно в тело. Уртред стоял рядом с ним; он, тоже, не отводил глаз от дороги, нырявшей в глубину темную воду. — Озеро: именно то, какое я видел в Сфере! — прошептал он.

— Дорога открыта, — сказал Джайал, делая шаг вперед.

— Осторожно, — предупредил Уртред, но Джайал уже вытащил Зуб Дракона: меч сверкнул, яркий луч света скользнул над поверхностью воды. Нога с плеском вступила в воду. В то же мгновение видение разлетелось на тысячи кусочков, как если бы было сделано из стекла. От его ноги пошла рябь, все дальше и дальше, вдаль, стирая изображение далеких фонарей, один за другим. Он нырнул за ним. Внезапно оказалось, что он барахтается по грудь в воде, как в первый день. Он тонул, рот был полон противной, ужасно пахнувшей воды. Он с шумом вынырнул на поверхность, отплевываясь и жадно дыша.

Джайал выбрался обратно на берег, потом обернулся; широкая рябь бежала по плоской поверхности озера, там, где было видение. Сама чудесная картина исчезла.

Он горестно вздохнул; Уртред тоже. У них мелькнула одна и та же мысль: вернется ли видение, когда вода успокоится? Оба глядели во все глаза. Постепенно рябь разгладилась и, поколебавшись, отражение полной луны восстановилось на поверхности, но, сколько бы они не смотрели, под поверхностью не было видно ничего. У Джайала было тяжело на душе, он держал видение в руках — оно было его, а он разбил его — уничтожил, как если бы его никогда не было.

Выругавшись, он опять прыгнул в мелкую воду и стал ногами бить ее как сумасшедший, пока не потерял равновесие и не упал. Холодная вода сочилась через лохмотья, в которые превратилась его одежда, жар Зуба Дракона заставлял воду бурлить и пузыриться вокруг него. Джайал откинул голову назад и завыл. Вот так сходят с ума, решил он, опять махнул головой и засмеялся на равнодушную луну.

Жрец вытащил его из воды. Джайал слышал, как Уртред говорит ему что-то успокоительное, но в его голове кричали тысячи голосов, и какое-то время он не слышал ничего. Потом, внезапно, его сознание просветлело. Он повернулся и посмотрел в маску жреца.

— Вот почему Фуртал так и не нашел Лорн, — сказал Джайал. — Он не существует на нашем плане бытия; он в Мире Теней.

— Должен быть путь, — сказал Уртред. — Как туда попал твой отец?

— У него был Жезл. Подумай, жрец, что он может? Открывать дорогу в Мир Теней! Я сам видел это, когда лежал, умирая, на поле Тралла, а мой двойник шел по мосту света. Как мы можем пройти за ним там, где летит только свет луны?

— Должен быть другой путь, — повторил Уртред, хотя и менее уверенно. Он заходил вперед и назад по каменной плите. Низкая луна висела над хижиной Талассы. Оба мужчины поглядели друг на друга. — Время почти пришло, — напряженным голосом сказал Уртред. Джайалу показалось, что жрец заскрежетал зубами. И тут на него, опять, накатила волна паники. Они были так близко! Он уставился на поверхность воды.

Луна была почти в апогее. Он знал, что сейчас в Талассе бушует жажда, сжигая ее вены, ее отравленная кровь становится черным проклятым гноем.

Джайал перевел взгляд на лес: черные облака очень близко. Там бушует ужасный ураган. Тем не менее ветер еще не добрался до берега. Возврата нет. Единственный путь — вперед, в озеро. Потом он услышал резкий вздох Уртреда и повернулся.

Видение появилось вторично: как если бы все то время, которое он глядел на лес, он знал, что оно появится, но суеверный страх мешал ему признать это, чтобы оно не исчезло вновь. Как и в первый раз, когда лампы из белого алебастра стояли перед ним, он видел свечение глубоко под поверхностью озера, однако один из приглушенный огней медленно разгорался, становился ярче, как если бы что-то поднималось из глубины, или другая луна, более свежая и блестящая, чем та, которая висела в небе, поднималась из воды. Он стоял совершенно спокойно, а свет становился все сильнее и сильнее, приближаясь по дороге, которая, по-видимому, вела в Лорн.

Оба инстинктивно отступили в тень деревьев, Джайал вынул Зуб Дракона, Уртред приготовил перчатки.

Им не пришлось долго ждать. Вода озера, которая мгновение назад была обыкновенной жидкостью, внезапно стала непроницаемо темной и раскололась как лед, осколки взлетели вверх и дождем посыпались по сторонам. Тот, кто вышел из центра портала на мелководье у края озера, выглядел как создание света. Высокий и красивый, одетый в белую одежду, тонкие, точеные черты лица, белые вьющиеся волосы, высокий лоб и пронзительные голубые глаза. В правой руке он держал белый посох. На мгновение он остановился, вода медленно, хрустальным каскадом, падала с его плаща, потом он глубоко вдохнул великолепно очерченным носом…

А потом его вид начал расплываться. Он сжался; перестал быть стройным, стал толстым и горбатым, всего в пять футов ростом. Там, где раньше был высокий лоб, появилась большая лысая голова, с уродливого черепа свисали складки плоти, едва не отстающие от костей. Такие же уродливые складки собрались вокруг подбородка, похожего на подбородок гончей. Глаза стали красными и глубоко вдавленными в глазницы, а одежда превратилась в грубую шерстяную тунику, которая плыла по поверхности воды, как коричневый лист кувшинки. Посох, сверкавший мгновение назад, съежился и стал искривленным корнем.

Непонятное создание встало и посмотрело на луну, которая как раз в этом момент зашла за облако, погрузив всю сцену в глубокую тень. Оно вздохнуло и пробормотало несколько слов на языке, который не понял ни один из мужчин. Потом, оторвав взгляд от луны, неуклюже выбралось на берег, его ноги были не видны под длинным мокрым плащом, который свисал с его горбатой спины как панцирь улитки. Потом оно остановилось, когда в темноте увидело свет Зуба Дракона. Уставилось вперед и заметило двух людей.

Джайал и Уртред вышли из-под своего укрытия. Рыцарь шел первым, пока не подошел к низенькому созданию и не навис над ним, уперев кончик меча прямо под подбородок.

— Говори, — сказал он. — Если у тебя есть язык и ты понимаешь меня. — Существо, однако, не казалось испуганным, оно только мигнуло, посмотрело на лицо Джайала, а потом медленно перевело взгляд на маску Уртреда.

— Да, я говорю на языке Внешнего Мира. — Хотя существо говорило с сильным акцентом, но в его низком животном рычании они распознали свой язык.

— Откуда ты пришел? — нетерпеливо спросил Уртред, так как луна боролась с облаком, и видение озера начало таять.

— Из Лорна, — ответило существо. — Я пришел забрать вас туда.

— Забрать нас? — Существо утвердительно кивнуло своей уродливой головой. — Да ты даже не знаешь, кто мы такие!

— О, я знаю вас, — ответил он, его глаза впились в маску Уртреда. — Ты Уртред, Уртред из Равенспура, а это, — сказал он, поворачиваясь к Джайалу, который все еще держал кончик меча у подбородка существа, — сын барона.

Меч задрожал в руке Джайала. Оба мужчины на мгновение потеряли дар речи. — Откуда ты знаешь нас? — спросил Уртред.

— Вы все узнаете, когда мы будем в Лорне. Но сейчас у нас мало времени. Чудь почти здесь, — ответил он.

— Дорога открыта?

— Полнолуние, — сказал он. — В полнолуние, когда луна стоит в высоте, открывается Путь в ваш мир.

— Тем не менее люди Лорна красивы, а ты…

— Безобразен? — закончил он. — Да, но ты же видел, как я выглядел, когда шел через пруд. Смертный воздух портит бессмертное тело, которое мне дал Ре.

Два человека посмотрели друг на друга, а потом на Черное Облако, которое уже висело почти над их головами.

— Тогда давайте поспешим, — сказал Уртред. — Я приведу Талассу. — Он бегом помчался к хижинам, оставив Джайала с существом. Джайал опустил меч. Между деревьями начал завывать ветер.

— Мой отец еще жив? — спросил Джайал.

— Он жив, но ушел из нашей страны. Барон повел своих людей на дальний север, в место, которое называется Искьярд.

— Он ушел? Почему? Он должен был ждать меня. Я принес ему меч.

— Он что-то обнаружил в нашей стране, что-то такое, что не терпело ни малейшей отсрочки.

Они увидел, как Уртред вывел Талассу из хижины. Она держалась за руку жреца, и выглядела очень слабой. Еще один порыв ледяного ветра, еще один вой между деревьями за их спинами.

Уртред посмотрел на облако, почти заслонившее луну, потом опять на существо. — У тебя есть имя? — спросил он.

— Я Немос, Открыватель Пути.

— Тогда, Немос, используй свою магию — веди нас в Лорн.

— Быстрее, — ответил Немос, нервно поглядев на лес. — Они идут.

— Кто? — спросил Джайал. Внезапно наступила тишина, ветер умер. И тут издалека послышалось мрачное шуршание, звук, который вначале он не смог объяснить. И только потом сообразил: это тысячи тел идут через лес, ломая все на своем пути, далеко, но приближаются с каждой секундой.

— Чудь, — прошептал он, не дожидаясь ответа Немоса.

— Пошли, — сказал Уртред Талассе, которая стояла рядом с ним, едва не теряя сознания, тонкая струйка слюны текла из уголка ее рта. — Время идти.

— Куда? — пробормотала она.

— В Лорн; место, о котором говорила Аланда.

— Ты нашел его?

— Вот увидишь, сегодня ночью мы найдем Серебряную Чашу, — сказал он, беря ее за руку.

Звук с юга уже оглушал. Приближающаяся армия с грохотом ломилась через деревья, слышался тысячеустый стон проклятых душ. Немос, не теряя ни секунды, поднял искривленный корень, который держал в руке, и поверхность озера мгновенно успокоилась. Потом он шагнул вперед, и погрузился в воду. Уртред повернулся к Джайалу. Младший Иллгилл взял вторую руку Талассы, и все трое шагнули в воду.

И из этого мира в следующий.

### СОРОК ПЯТАЯ ГЛАВА. Дворец Луны

Уртред шагнул прямо в воду, поставив ногу на сияющее видение дороги и, инстинктивно, закрыл глаза. Он почувствовал, как его нога пробила поверхность воды, за ней последовало тело, а затем внезапно ощутил невесомость, как если он шагнул не в воду, а пустоту, и сейчас падает. Вода не касалась его, но шумела в ушах, с грохотом проносясь мимо. Потом, внезапно, его ноги встретились с каменной мостовой, и глаза резко открылись.

В первый момент ему показалось, что он прошел через зеркало, так как теперь, вместо того, чтобы спускаться в воду, он поднимался из нее. Впереди Немос вынырнул из озера, стеклянные капли воды медленно катились с его одежды. Он опять изменился: высокий и стройный, лицо юноши, белые волосы сияют в свете луны.

Уртред пошел за ним, выбрался на пляж, странно, но одежда была сухой, как если бы вода не коснулась ее. Он повернулся, ожидая увидеть перед собой бесконечную поверхность озера, но, вместо этого, увидел только пруд, не больше мили в длину, окруженный ясенями, луна висела прямо над его центром. Тем не менее он все еще видел отражение берега озера во Внешнем Мире: лес, их хижины и темное облако, покрывшее полнеба. Даже отсюда он заметил, что деревья сгибаются внутрь, как если бы кто-то с огромной силой всасывает их в себя. Потом край леса взорвался, деревья взлетели в воздух, ветки закружились как отрезанные руки, и из образовавшегося пролома хлынул черный прилив, одна сплошная линия вспучившейся жизни. Темные твари, черепа и клыки, кожистые крылья, черные тела, покрытые темными панцирями и заканчивавшиеся рогатыми головами; частично плоть, частично туман: легион за легионом проклятых душ, разинутые ревущие пасти, сумасшедшая жажда убийства, перекошенные рогатые тела. Хижины исчезли, черный прилив смел их и хлынул на берег, где первые ряды застыли, следующие теснили их все ближе к воде, красные глаза сверкали, вглядываясь в ее глубины, как если бы ожидая команды.

— Идем, — крикнул Немос, но первые ряды уже бросились в воду и, внезапно, видение исчезло, спокойная поверхность пруда превратилась в водоворот, который выбросил вверх гейзер из воды и темного пара. Появилась первая рогатая голова, с черными, как уголь глазами, за ней еще одна и еще сто. И все они устремились к берегу, мешая и топя друг друга, стараясь как можно скорее выбраться из воды. Одна из тварей завела руку за спину и как будто бросила вперед невидимое копье — с ее руки сорвался туман и, пролетев над их головами, угодил в лес. Он упал на землю с мрачным шипением, а из окружающих деревьев начал сочится туман, змеей скользнул к людям, обвиваясь вокруг их лодыжек.

Все четверо побежали, перепрыгивая через усики черной мглы. Обернувшись на бегу, Уртред увидел, что первая линия тварей уже вышла на берег. Воды было почти не видно из-за огромного числа существ, вынырнувших из нее. А потом кипящая поверхность пруда исчезла полностью, как если бы со дна вынули пробку и вода ушла через нее; остался только водоворот, всасывающий Чудь, которая старалась выбраться из него и добраться до берега. Над сухой поверхностью пруда стал образовываться темный туман. Тяжелый едкий запах наполнил воздух, забрался им в нос, мокрый разъедающий пар, который, казалось, прилепился к каждому кусту и к каждой ветке.

— Быстрее, — крикнул Немос, бежавший впереди. — Магический барьер уничтожен. Туда, — он указал вперед: искривленный корень опять превратился в сияющий жезл. Как и в видении, Путь бежал перед ними, прямой как стрела. Только, в отличии от видения, не было никаких золотых ламп — и зрелища города на его конце, тоже.

Оба мужчины тащили за собой Талассу. С ее подбородка капала пена, а голова моталась из стороны в сторону, как у бешеной собаки. Навстречу им, из Лорна, дул ветер, теплый ветер. Оборачиваясь назад, они видели Темное Облако, как смерч поднимавшееся над прудом и ввинчивающееся в освещенное лунным светом небо, его темные усики тянулись к лику луны. Внезапно пошел черный град, разрывая плотную зеленую листву деревьев, от него, как рябь по воде, хлынули волны холода. Позади их преследователи пошли странной походкой, каждый раз отбрасывая руки назад, то в одну сторону, то в другую, как косцы в поле, и там, куда смотрели их скрюченные пальцы, из земли вылетал клуб черного тумана, деревья шевелились и вздрагивали, теряли листья, их корни вылезали из земли и деревья шли вслед за Чудью.

— Вооружайтесь, — быстро сказал Немос. Он сам ткнул посохом в небо, тот вспыхнул, как будто засияла звезда, и осветил все вокруг, отбрасывая длинные тени под полог леса. Чаща была полна движущихся фигур, их тела, нагие и серые, частично скрытые белым паром, извивались и перекатывались, пока они ползли и брели вперед, лица-черепа сверкали в темноте. Увидев свет посоха, они на мгновение застыли на месте. Джайал обнажил Зуб Дракона и на мече заиграл свет луны. Все было так, как месяц назад, в Тралле: меч пульсировал темно-красным цветом, как если бы впитывал в себя магию, магию полной луны.

Потом одна тварь вырвалась из рядов тех, кто преследовал их сзади. Она подняла руки и выбросила их вперед. Все ее тело, как если в нем был только воздух, со слабым свистом съежилось, остался только панцирь. Но из руки, указывавшей на них, вылетел усик тумана, и со страшной скоростью полетел над землей, распухая до тех пор, пока не стал высотой с человека. В то же мгновение они оказались внутри удушающего столба пара, каждому из них приходилось напрягаться, чтобы дышать, а потом с душераздирающим криком череп твари материализовался перед ними. Он поплыл к Уртреду, рот был разинут, зубы щелкают.

Но прежде, чем он достиг их, Немос махнул своим посохом, и дерево с треском ударило по черепу. Голова взорвалась, обломки костей разлетелись во все стороны. — Быстрее! — опять крикнул Немос и помчался вприпрыжку. Люди побежали за ним, а черный град барабанил по деревьям. Множество тварей дематериализовались, их черепа один за другим появлялись в воздухе с пронзительными криками. Люди нагибались и уклонялись, черепа плыли по воздуху, быстро настигая их. Маленькая группа остановилась и начала сражаться посохом, мечом и перчатками. Большинство черепов взорвались.

Уртред ударил очередной череп сжатой в кулак перчаткой. Тот улетел в лес, но, пока жрец глядел на его, еще больше дымных следов протянулось к ним.

— Нам никогда не перебить их всех, — крикнул Джайал. Зуб Дракона светился красным в его руке, черепа старались увернутся от взмахов огромного двуручного меча. Один едва не укусил рыцаря в лицо.

Сейчас они были окружены, не было никакой возможности защитить себя или сбежать. Воздух стал пронизывающе холодным, черепа выбрасывали из себя клубы мороза.

Таласса находилась в середине; она стояла на коленях на дороге там, где Уртред с Джайалем поставили ее, чтобы она не мешала им сражаться. Плащ был наброшен на голову, защищая глаза от безжалостного света луны. Но тут свет внезапно исчез, когда смерч, ревущий над прудом, настолько поднялся вверх, что заслонил луну, оставив их в темноте, освещенной только посохом и мечом. Когда стало темно, она сбросила плащ с головы, как если бы просыпаясь от кошмарного сна, и встала, не обращая внимания на летающие черепа и взмахи оружия, прочерчивавшие арки в воздухе над ее головой. Ее взгляд был прикован к востоку, вдоль дороги, ведущей в Лорн. Таласса подняла руки высоко в воздух. И немедленно они услышали, даже сквозь резкие крики черепов, как грохот, похожий на гром, прокатился над замершим лесом. В небе впереди сверкнула белая вспышка, деревья закрывали то место, откуда она ударила. В то же мгновение крутящиеся черепа застыли в воздухе.

— Он идет, — сказала Таласса во внезапно наступившей тишине, ее глаза были закрыты, как если бы она куда-то смотрела внутренним взглядом. Ее товарищи посмотрели на север, где в небе одна за другой сверкали молнии.

Потом тайфун пронесся по лесу по обеим сторонам от них, летящие ветки просвистели над головой на крыльях горячего ветра, как будто вырвавшегося из кузнечного горна. Хотя они находились в его эпицентре, в относительно спокойном месте, ветер бросил их на землю и покатил, как если бы они были клочками соломы. Всех, за исключением Талассы, которая стояла прямо и гордо в зубах урагана, с руками, высоко поднятыми над головой.

Потом ветер затих, умчавшись к пруду. Уртред лежал на земле. Он видел, как ветер схватил мрачный смерч и согнал его с лунного лика. Потом тишина. Он с трудом встал, отряхивая листья и сучки со своего плаща. Остальные уже стояли, убрав оружие.

Все они посмотрели на Талассу, которая стояла на середине Пути, по-прежнему подняв руки вверх. — Что ты сделала? — прошептал Джайал, наконец-то найдя у себя язык. Таласса покачала головой и опустила руки, закрывая лицо и защищая глаза от луны, которая опять ярко светила. Ее лоб перечеркнули морщины, как если бы она пыталась услышать кого-то очень далекого. Уртред заметил, что ее кожа светится, слабо, но ярче, чем могло бы сотворить лунное сияние, как если бы свет рождался внутри нее, точно так же, как это было в Святилище Светоносца.

— Мне показалось, что я услышала голос, голос Бронзового Воина, — сказала она, по-прежнему закрывая глаза от света. — Я позвала его, попросила помочь нам, а потом прилетел ветер.

Немос изумленно посмотрел на нее. — Значит правда то, что говорит пророчество: Бронзовый Воин подчиняется тебе.

— Ты все еще слышишь его голос? — спросил Уртред.

— Я слышу его. Он там, дальше по дороге, — ответила она.

— Тогда нам надо торопиться, луна все еще полная. Темные скоро вернутся, — сказал Немос.

Уртред подошел к Талассе, которая качалась, стоя на ногах. Почувствовав его рядом с собой, она упала ему на грудь, он осторожно прикрыл плащом ее лицо. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Луна сжигает меня, Уртред, — прошептала она.

— Как далеко до Лорна? — спросил Уртред у Немоса.

— Край леса движется, и пруда тоже; может быть много миль, а может быть совсем близко.

— Мы должны там быть как можно скорее, — твердо сказал он. Они немедленно отправились дальше по Пути, Уртред вел Талассу.

Мягкий теплый ветер из Лорна теперь дул не прекращаясь, сдерживая Темное Облако и тех, кто шел в его тени. На какое-то время они были в безопасности. Все устали и шли несколько медленнее. По времени Мира Смертных прошел час, тем не менее южане заметили, что луна по-прежнему светит, находясь в зените, ее положение на небе вообще не изменилось. Все сияло, освещенное ее ярким светом.

Они поднялись на вершину кряжа, почва перед ними резко обрывалась вниз. Вдали было видно широкое пространство воды, сверкающее в свете луны. На его поверхности выделялись темные пятна, быть может острова. — Лорн, — сказал Немос высоким от волнения голосом.

Откос под ними зарос лесом, который, несколькими волнами, спускался на совершенно плоскую равнину, находившую в тысяче или больше футов ниже них. Озеро вдали мерцало как сапфир. Величаво стояли горы, освещенные светом полной луны, воздух был настолько ясен, а луна светила так ярко, что любая, самая маленькая расщелина на их склонах была отчетлива видна, даже на таком расстоянии. Река слева от них прыгала с крутого утеса и грохочущим каскадом падала в глубокий бассейн, находившийся в трехсот футах внизу, переливалась через край и опять падала, еще примерно на двести футов, а оттуда текла в следующий бассейн. Дорога шла вниз от того места, где они стояли, петляя по склону рядом с водопадом.

Теплый бриз начал слабеть, и Немос жестом показал, что надо торопиться. Сзади Темное Облако переформировалось, и с каждой секундой становилось все темнее и темнее.

Идти стало тяжелее, дорога пошла зигзагами. Очень скоро Уртред ощутил боль в мышцах ног, и ему приходилось собираться для каждого следующего шага по крутому склону. Темное Облако снова висело почти над их головами и уже покрыло часть луны. Говорить было невозможно из-за рева водопада. К тому времени, когда они добрались до равнины, небо над их головами стало совершенно темным. Они прошли через древние руины того, что когда-то должно было быть большим зданием с окружавшей его стеной, и множеством мелких построек; сейчас все это настолько плотно заросло растительностью, что только пара острых каменных шпилей торчали из деревьев. Зеленая лужайка протянулась от них до быстро текущей реки, в которую впадалo несколько маленьких притоков, прежде чем она падала вниз в глубокий овраг слева от них.

Уртред поглядел назад, на лес, нависший над ними. Лик луны опять потемнел и наполовину скрылся, на него наполз бурлящий край северных облаков. В тот же миг тепло, принесенное ветром изнутри, сменилось промозглым холодом, с затянутого облаками мрачного неба полил холодный дождь. Над краем утеса закружился туман и начал спускаться к ним.

Они быстро прошли через руины и какое-то время шли вдоль оврага, потом земля перед ними стала понижаться, река потекла шире, широкие луга над водой были усеяны полевыми цветами, сверкавшими серебром в свете луны. На одном из таких полей они увидели странные изогнутые образования, похожие на гнезда гигантских термитов.

— Что это такое? — спросил Уртред, тяжело дыша.

— Все, что осталось от последней армии Чуди, — через плечо бросил Немос. — Здесь стоял Бронзовый Воин, когда они подошли, и он встретил их своим огненным дыханием, так что часть их превратилась в камень, а часть сбежала обратно. Город очень близко, — добавил он.

Деревья попадались все реже и реже, впереди виднелись плотные заросли камыша. За ними сверкала вода озера: с верхушек маленьких волн, игравших на его поверхности, слетали блестящие искорки лунного света. Справа от себя они опять увидели темные очертания острова, находящегося посреди озера. Впереди дорога плавно переходила в каменный акведук, который пересекал пространство между краем леса и берегом озера; ряд одинаковой высоты арок вел к началу моста. Сам мост грациозно поднимался над озером на высоту в пятьдесят ярдов, а потом исчезал в прозрачном воздухе. Немос повел их к мосту. Джайал и Уртред обменялись взглядами: мост обрывался, не доходя до острова. Но Немос шел совершено спокойно, его посох, поднятый высоко над головой, светился в свете луны. Он достиг конца моста, темная вода озера находилась в сотне футов под ним, и без малейших колебаний шагнул на воздух. Он не упал, но пошел, как если бы под ним был твердый камень. Джайал и Уртред шли следом за ним, но, дойдя до края моста, остановились, со страхом глядя на темную воду внизу. Голова Талассы спокойно лежала под капюшоном ее плаща, она не знала, что лежит перед ними. А впереди Немос становился все меньше и меньше, шагая по ночному воздуху к далекому острову.

— Мы должны идти, — сказал Уртред, сжимая руку Талассы.

— Что случилось, жрец? — прошептала она.

— Мы на концу моста: перед нами обрыв, потом вода озера.

— А Немос, он прошел, да?

— Да, — ответил Уртред.

— Тогда иди за ним. Магия Ре защитит нас.

Уртред закрыл глаза, и, крепче взяв ее за руку, сделал шаг с конца моста, ожидая, что свалится в воду под ним. Тем не менее нога встретилась с твердым камнем моста. Он опять открыл глаза. Оказалось, что он стоит на воздухе. Не отводя взгляда от сверкающего посоха Немоса, Уртред пошел дальше.

Они продолжали идти, и серая масса острова понемногу становилась все больше и больше, теперь он ясно видел белые здания, прильнувшие к его скалам и сияющие в свете луны. Каменный пирс находился рядом с противоположным концом моста, который, как он видел, поднимался из берега острова. За ним была длинная терраса с колоннадой, на которой росли ухоженные деревья. Ветер раскачивал висящие на их ветвях зажженные лампы туда и сюда. Крутая лестница поднималась от колоннады к большому дворцу на вершине острове. Даже издали было видно, что он сделан из пластов слоеного гранита, поддерживаемого огромными подпорками, и вся конструкция увенчивалась большим зданием.

Как мост, так и набережная были абсолютно пустынны. Немос был в пятидесяти ярдах впереди. Он уже спустился на твердую землю и повернулся, показав рукой поторопиться и присоединиться к нему.

Они быстро дошли до него. Немос ждал, повернувшись к ним спиной и склонив голову набок, как если бы прислушивался к чему-то.

— Что-то не так? — спросил Уртред.

Голубые глаза Открывателя посмотрели на Уртреда. — Слишком тихо. Обычно все люди бродят по улицам.

— И что они делают сейчас?

Немос мрачно посмотрел на него. — Организуют заговор.

— Заговор? Почему? Они, что, не видят опасность? — спросил Уртред, указывая на юг.

— Они видят ее достаточно хорошо. И поэтому интригуют против моего повелителя, Наблюдателя. Таков здешний обычай: когда власть Наблюдателя слабеет, народ убивает его.

— Но ты привел Светоносицу. Она прогонит Чудь.

Немос печально тряхнул белыми локонами. — Слишком поздно. Я слишком долго был в дороге.

— Пошли, еще есть время, надо спасти твоего повелителя.

Они стали быстро подниматься по широкой мраморной лестнице, ведущей на вершину острова. Холодный ветер, который завывал на пристани, прекратился, тепло почти подавляло. Полевые цветы и лианы обвивали стены по краям долины. Улицы вокруг них были по-прежнему тихи и пустынны.

Они шли по церемониальному пути, проходя мимо больших каменных домов, их двери и окна, забранные решетками, напоминали пустые глаза, глядевшие на улицу. Под тенью штормового облака были видны мрачные вспышки синего света, пробегавшие по дальнему берегу озера. Чудь приближалась.

Потребовалось полчаса, чтобы добраться до дворца, воздух стал немного холоднее. Обширное здание, нависшее над ними, заслонило свет луны. Они прошли по широкой аллее, вдоль которой росли тополя, и по вымощенной каменными плитам дорожке, лежащей в тени гигантских подпорок, державших на себе верхние ярусы дворца. Небо над ними начало темнеть. Вдоль каждого яруса стоял ряд статуй, похожих на воинов каменной армии, их лица глядели на озеро. Черты лица тех, кто находился пониже, были уже видны, гневные боги и богини того далекого времени, когда они жили на земле. Слева находилась гигантская галерея, образованная каменными колоннами, поддерживающими ее свод. Еще больше статуй стояло в ее тени. За галереей находились огромные арочные входы, перекрытые гранитными стенами. Несколько минут они шли среди гулких колонн и стен, пока в конце галереи опять не увидели ночное небо. И все еще не повстречали ни единого человека.

Галерея переходила в террасу. Прямо перед ними склон горы резко обрывался вниз. Еще один потрясающий вид на восток. Отсюда было видно, что далеко за лесом находилась обширная равнина, сверкающая в лунном свете. Сверху спускалась широкая мраморная лестница, пересекавшая их путь, которая вела к сияющему входу во дворец.

Они медленно поднялись на верхнюю площадку лестницы. Вода из фонтана струилась в серый гранитный бассейн. Теперь они были на том же ярусе, что и дворец. Его серые стены возвышались перед ними, в стене было три арочных входа. Немос поднял свой посох так, чтобы на него попал свет луны, и в то же мгновение огонь пробежал по всей его длине, посох вспыхнул мягким светом, осветив все вокруг в радиусе двадцати футов. Открыватель провел их через двор, под среднюю арку и дальше в здание. Тут же их окружила темнота.

Джайал вынул Зуб Дракона, его медно-красный свет добавился к свету посоха. Они находились в большой комнате, совершенно пустой. Поддерживаемый колоннами вход затерялся в темноте. Здесь они остановились и перевели дух. Таласса едва стояла, тяжело дыша.

— Теперь куда? — спросил Уртред.

— Впереди комната совета.

— А здесь вообще есть люди?

Немос покачал головой. — Они ушли: только мой Повелитель остался.

— В любом случае приготовь меч, — сказал Уртред Джайалу. Молодой рыцарь мрачно кивнул. Они пересекли зал, и только сейчас увидели слабое белое свечение, идущее из его дальнего конца. Когда они подошли поближе, то почувствовали неприятный запах. Немос резко остановился, и Джайал едва не врезался ему в спину.

— Почему ты остановился? — проворчал он.

Тот посмотрел на него. — Неужели ты ничего не чувствуешь?

Джайал глубоко вдохнул, запах смерти и разложения, с которым он хорошо познакомился в Тралле. — Там, недалеко, мертвое тело, — сказал он, пожав плечами. — Ну и что?

— Никто не умирает в Лорне. А теперь в нашу страну пришла она, смерть.

— Мертвые меня не беспокоят, — сказал Джайал, жестом показывая ему, что надо идти дальше. Немос сглотнул, но подчинился. Они вышли в большую круглую комнату со сводчатым потолком и полом из белого мрамора. Тело лежало точно в центре, на мозаике, изображающей фазы луны. Через арку, находившуюся в дальней стене, внутрь лился белый свет. Немос вошел в комнату, закрыв рот и нос капюшоном своего плаща, и уставился на труп.

— Кто это? — спросил Джайал, указывая на тело.

Какое-то мгновение Немос не мог оторвать от тела взгляд. — Уайтэс, — наконец выдохнул он. — Один из тех, кто жил вне Лорна. Я встретил его на дороге перед Лунным Прудом. Он был стар и умирал. Он сказал мне, что собирается в Лорн, чтобы предупредить народ об идущей Чуди.

— Сюда он дошел.

Немос печально кивнул. — Люди города наверняка убежали в ужасе, когда увидели его.

— Пошли, найдем твоего повелителя.

Тем временем Уртред уже вел Талассу в светящийся зал, из которого бил холодный белый свет. Стены этого странного зала были, казалось, сделаны изо льда, вдоль одной из них вытянулась длинная волна, край которой почти достиг той арки, через которую они вошли. Присмотревшись, люди увидели, что это не лед, но гибкая субстанция, котороая медленно скручивалась и извивалась на том конце, который был ближе к ним. Вся белая поверхность была испачкана темными пятнами, и, подойдя поближе, они разглядели, что темные области были картинками, медленно поднимавшимися из белого света.

Таласса слегка пришла в себя и внимательно разглядывала одну часть стены. Как иногда сквозь лед можно увидеть что-то вмерзшее в него, так и здесь: изо льда поднимались три лица. Ее, Уртреда и Джайала. Как если бы она глядела в зеркало. Дальше целая часть стены была черной. В этой черноте виднелись силуэты пурпурных тел. Таких же зловредных, как Чудь.

— Пошли, — сказал Немос. — Мой повелитель ждет вас на самом верхнем этаже дворца. Это недалеко. — Он указал на лестницу, ведущую вверх; ступеньки начинались прямо у входа в хрустальный зал.

Они начали торопливо подниматься, и опять почувствовали свежий ветер на своих лицах. Верхушка лестницы оказалась затененной прихожей. Она выходила на колоннаду, освещенную светом луны, а за ней находилась широкая терраса, с которой открывался вид на озеро. Сгорбленная фигура сидела на сидении каменного трона, находившегося на возвышении в центре террасы, ее лицо было повернуто к луне. Они пригляделись и увидели, что лицо, необьяснимо ярко светившееся под светом луны, — серебряная маска.

— Повелитель? — позвал Немос, фигура зашевелилась и повернула лицо к ним, луна больше не блестела на ее маске, которая оказалась замечательным произведением искусства: лицо из серебряных треугольников, высокие скулы. Только отверстия для глаз, темные и угрожающие, выдавали слабое мерцание жизни.

Несколько секунд все молчали, пока Наблюдатель глядел на них, но, как показалось Уртреду, главным образом на него, как если серебряная маска имела что-то общее с той, которую носил жрец.

— Ты Уртред. Уртред Равенспур. Ты привел сюда Светоносицу, — спокойно сказал человек.

— Вы знаете мое имя? Как? — спросил Уртред. Предупреждающая дрожь прошла по его спине, когда фигура встала и медленно приблизилась.

— Как? Я сам дал его тебе, — сказал Наблюдатель, глазные щели его маски впились в щели маски Уртреда.

### СОРОК ШЕСТАЯ ГЛАВА. Серебряная Чаша

Потрясенное молчание встретило слова Наблюдателя. Через несколько секунд он продолжил. — Я твой отец, Уртред. Ты вернулся туда, откуда уехал двадцать смертных лет назад. Ты пришел домой.

— Но моя фамилия Равенспур, не Лорн.

— Равенспур — то место, где я жил в Мире Смертных.

Уртред потряс головой, в глазах все кружилось. — Но в Равенспуре у меня было видение: женщина у озера. Она предостерегла меня, жестом показала не идти на вершину, — прошептал он.

— Дух твой матери, Мериэль, предупредил тебя, старался удержать подальше от этого места.

— Странная история… — начал Уртред.

Но Наблюдатель поднял руку, призывая его к молчанию. — Странная для смертных, но не для того, кто прожил десять тысяч лет и страдал в двух сотнях разных телах. Это очень долгая история, потребуется не меньше дня твоей жизни, чтобы рассказать ее всю, но ты же видишь, что идет зло. В Лорне нет времени, но теперь даже я, который прожил так долго, знаю, как мало его осталось до конца.

Серебряная маска чуть не упала ему на грудь, он опять закрепил ее на лице, потом посмотрел на Уртреда и рассказал молодому жрецу все о его происхождении; как десять тысяч лет назад к нему пришел Ре и показал, как, в минуту опасности, Уртред приведет Светоносицу в Лорн, как Мериэль будет жить в Лорне и как она начнет умирать, как Немос приведет ее обратно во Внешний Мир вместе с двумя мальчиками. И как после ее смерти Немос перейдет через горы и принесет их в Форгхольм.

Но в этот момент подавленные рыдание Немоса прервали рассказ. Все повернулись и посмотрели на беловолосого мужчину. В его глазах блестели слезы.

— Простите меня, повелитель, что я так долго скрывал от вас эту тайну. — Он, шатаясь, подошел к Наблюдателю и упал на колени. — Я не ездил в Форгхольм. Я оставил детей на горе и убежал.

Наблюдатель удивленно посмотрел на него. — Тогда, если не ты, кто же это сделал?

На этот раз заговорил Уртред. — Создание тьмы — монахи в Форгхольме рассказывали мне и брату о сильном страхе, который они испытали тогда. Они говорили о глазах, сверкавших как угли, и о темном коне, на котором он ехал, похожим на одного из жеребцов апокалипсиса.

Взгляд Наблюдателя не отрывался от заплаканного лица Немоса. — Ты оставил детей моим врагам?

Немос был не состоянии сказать хоть что-нибудь, слезы душили его. Наконец Наблюдатель медленно кивнул, как если бы что-то понял. — Так вот как Хозяин узнал о том, что ты идешь. Ты был в его власти, и он отметил тебя, как своего подданного; все эти годы его дух наблюдал за тобою из Теней, наблюдал за твоим возвращением в Северные Земли и он же завлек тебя на Равенспур.

— Да, он видел, что я иду, — ответил Уртред, — он соблазнял меня, но я не поддался. Призрак моей мамы спас меня. Я знал, что то, что я ищу, находится здесь, в Лорне.

Наблюдатель опять медленно кивнул. — Да, ты видел свое предназначение — и поступил правильно. Он протянул дрожащую руку к Уртреду, но, прежде чем рука коснулась Уртреда, он передумал и рука упала. Наблюдатель отвернулся, его голос стал напряженным и грубым. — Теперь выслушай остаток рассказа. Судьба решила, что мы должны встретиться именно сейчас, когда Лорн на грани уничтожения.

— Я жил и умирал множество раз, и каждый раз я рождался заново. Десять тысяч лет назад я был королем государства, которое называлось Равенспур. И тогда мою королеву звали Мериэль, женщина, которая была твоей матерью: она была волшебницей, одной из Королев-Ведьм Севера. Она могла заставить цветы расти на голых камнях и превращала слезы в мед, могла вернуть к жизни мертвого: вот какова была ее сила. Тем не менее она не была созданием Ре, но происходила от народа, который поклонялся Богу Луны.

— Но боги принесли в мир раздор и соперничество. Они устраивали турниры только для того, чтобы удовлетворить свое пустое тщеславие, и с каждым разом лилось все больше и больше крови. Их слуги гибли тысячами, а огромные устройства заставляли содрогаться всю землю. И вот настал день, когда сами боги сцепились между собой в смертельной схватке. Да, Уртред, самый горький день, когда с рассвета все небо было охвачено пламенем, поднимавшимся со Сверкающей Равнины, а воздух наполнен злыми криками умирающих богов.

— Я проплакал весь день, а потом меня посетило видение: это был Бог, Ре. Он сказал мне, что Эревон, Бог Луны, умер, и его королевство опустело. Туда мы и должны идти, потому что ни солнце ни луна не будут светить на небе еще тысячу лет. Он натянет шатер над небом, и там мы должны будем жить без солнца, ожидая его второго рождения. Но только слуги Ре смогут войти туда. Я сразу понял, что это означает: Мериэль, моя королева, не пойдет со мной. Я не сказал ей ни слова, но она уже все знала. Под жестоким небом она повернулась ко мне, и я увидел на ее лице печальный свет, так как она знала, что мы должны расстаться, пока не завершится цикл пророчеств. Она сказала мне, что придет день, и она вернется к озеру под вершиной, где находился ее сад. Она придет в Темное Время мира, чтобы спасти людей от тьмы и умирающего солнца. Потом она поцеловала меня и спустилась с вершины горы, а я все смотрел и смотрел на нее, пока она шла вниз, ее белое платье светилось в полутьме, которая тогда властвовала над миром. Потом она исчезла. Я позвал свой народ и повел его оттуда в Лорн, и ни разу не оглянулся.

— Сто, и еще сто раз я жил и умирал только для того, чтобы опять проснуться. И каждый раз я был Наблюдателем, ждущим второе рождение солнца. Всегда на этой террасе, без солнца, вечная луна, только ее свет. Все остальные воспоминания улетучились без следа, и только лицо Мериэль никогда не умирало. Каждый раз, когда я опять просыпался в новом теле, оно оказывалось выжжено в моей памяти, навсегда.

— Много инкарнаций спустя меня посетило еще одно видение, голос приказал мне отправиться во Внешний Мир. Я прошел через Лунный Пруд. Увидел Мир Смертных, в первый раз за десять тысяч лет. Мое тело скрючилось, я стал горбатым и перекошенным. Неужели Мериэль примет меня таким, спрашивал я самого себя. Тем не менее я отправился туда, под солнцем смертных, дошел до Равенспура и нашел ее именно там, где видел в последний раз, у края озера. Я думал, что она с презрением оттолкнет меня, отвратительное создание, ничем не лучше Чуди. Но вместо этого она взяла меня за руку и мы вместе вернулись к границам Лорна. Проклятие Ре, которое десять тысяч лет запрещало ей входить в Лорн, наконец-то рассеялось, и мы вместе прошли через пруд. Мы пришли в город и какое-то время, очень недолго, жили в блаженстве.

— Родилось двое детей, ты и Рандел, но тут на нее опустилось новое проклятие, проклятие возраста, и она бросила меня, оставила меня в одиночестве ждать, когда ты вернешься вместе с Светоносицей.

Уртред встал на колени, слезы, невидимые под маской, катились по его разрушенным щекам. — Это то, что мне обещал Манихей. Теперь я знаю тайну своего рождения. Тем не менее есть еще кое-что, что я не понимаю.

— Говори.

— Почему Хозяин Равенспура отпустил меня?

Наблюдатель какое-то время молчал. — Придет время, и он сам расскажет тебе обо всем. Но сейчас знай: Хозяин — мой брат. Он остался в Равенспуре и умер, поклявшись отомстить мне и моему народу. Так что, как я теперь понимаю, когда ты и Рандел очутились в его власти, он решил, что когда-нибудь сумеет перетащить тебя на свою сторону, ты обратишься против Светоносицы и уничтожишь единственную надежду Лорна. Но теперь он знает, что и сам погибнет вместе с Лорном, потому что Бронзовый Воин пойдет вслед за Талласой на север; купол который Ре установил в небе, будет уничтожен, и Лорн вернется в Мир Смертных.

В этот момент заговорила Таласса, слабым голосом. — Я не хочу забирать Бронзового Воина отсюда, — прошептала она.

Наблюдатель покачал головой. — С Лорном все кончено. И вы должны выполнить свою работу. Вы должны идти вслед за бароном на север, в Искьярд.

— Почему отец пошел туда? — спросил Джайал.

— Смертным совсем не легко жить в Лорне, — ответил Наблюдатель. — Времени нет, одно это любого доведет до сумасшествия. И это портит людей. Посмотри на мой народ. У них нет цели, они не смогут защитить себя даже тогда, когда возникнет самая большая опасность. Барон знал, что во внешнем мире время идет — вот он и поспешил в Искьярд.

— Но ему нужен меч! — запротестовал Джайал.

Наблюдатель опустил голову. — Теневой Жезл — оружие богов. Никакой смертный не должен владеть им. Все то время, пока твой отец был здесь, он не расставался с жезлом, хотя его лицо и ладони были ужасно обожжены. Как будто единственная цель его жизни — постоянно держаться за эту вещь. И он никогда не переставал верить в тебя. Барон постоянно находился в хрустальном зале, ожидая увидеть твое лицо, и молился Ре, чтобы оно наконец появилось. И вот однажды твое лицо действительно появилось: ты вместе с моим сыном и Светоносицей. Он ушел почти сразу после этого.

— Почему он не стал ждать?

— Хотя время в Лорне стоит, Жезл убивал его. Но он оставил сообщение для тебя. Я сейчас его принесу. — Он захромал в темноту, остальные пошли за ним. Вдоль стены комнаты стояли письменные столы и высокие книжные шкафы, переполненные древними свитками. — Записи об истории моего народа, — сказал он, указывая на беспорядок. Он подошел к украшенному орнаментом письменному столу, одиноко стоявшему в конце скрипториума. На нем, как если бы готовый к их приходу, лежал старинный, слегка покореженный ящичек для свитков. В свете посоха и меча они увидели, что на его боку вырезана фамильная саламандра Иллгиллов. — Здесь, — сказал он, поднимая ящичек и предлагая его Джайалу. Руки молодого рыцаря слегка дрогнули, когда он взял его.

Джайал, тоже трясущейся рукой, развязал кожаные завязки, удерживающие крышку ящичка и вынул оттуда свиток, написанный на самом лучшем пергаменте. Он вышел на террасу, где было достаточно светло от света луны, чтобы прочитать послание.

Через несколько минут он дал свитку опять свернуться и протянул его Уртреду. — Прочитай его вслух, жрец: он касается всех нас. — Жрец взял свиток и осторожно развернул его своими когтистыми рукавицами. Почерк был почти не разборчив, как если бы кто-то писал его в спешке и пожираемый жаром лихорадки. Чернильные пятна усеивали лист, он с трудом разбирал грубо нацарапанные буквы. Вот что там было:

«Я только что увидел твое лицо в хрустальном зале. Ты идешь в Лорн, но я уйду раньше, чем ты будешь здесь. Я вижу страшную опасность, с которой тебе придется столкнуться: Тень, которая выслеживает тебя. Манихей был прав. Жезл — проклятие, и мы оба прокляты. Но независимо от проклятия ты должен пойти за мной, на север. В хрустале я увидел тайну; теперь я знаю, почему солнце умирает и что надо сделать, чтобы вернуть его к жизни. Очень сомневаюсь, что смогу сделать это один. Приведи ко мне Бронзового Воина и принеси меч; когда они объединятся с Жезлом, ни один враг не устоит перед нами.

— Я ухожу завтра через портал, похожий на тот, что на озере. Я не знаю, ведет ли он в наш мир или в другой, не имеет значения, если он приведет меня в Искьярд. Времени осталось очень мало.» — На этом послание закончилось.

— Вы слышали слова барона, люди, — печально сказал Наблюдатель.

В этот момент они услышали мрачный барабанный бой, донесшийся из нижнего города. — Я почти забыл, — прошептал он, — о своем народе. Мой час пришел…

Немос встал на колени перед ним, — Повелитель, простите ли вы мне то, что я сделал?

Наблюдатель медленно кивнул. — Быть может я все это время знал об этом, хотя никогда не видел в хрустале — я прощаю тебя. Сходи и посмотри, как близко горожане.

Немос торопливо поднялся на ноги и подошел к краю террасы. — Огни на нижних ярусах дворца, — сказал он.

— Вы шли слишком долго, — печально сказал Наблюдатель. — Как только пришел Уайтэс, они поняли, что я лишился силы. И они решили, что я должен умереть. Они не поверили мне, когда я сказал им, что скоро придет Светоносица. Они не понимают, что сегодня ночью Лорн умрет, что их десять тысяч лет закончились.

— Но Второй Рассвет еще не пришел, повелитель, — сказал Немос.

Наблюдатель указал на Талассу. — Она Второй Рассвет, которого мы так долго ждали: круг замкнулся. Нам надо торопиться: скоро облако закроет луну. Озеро замерзнет, Темные пересекут его, и Светоносица погибнет. — Он повернулся к Талассе. — Ты не спасешь это королевство, но можешь спасти мир. Как и Ре, которого укусила змея в битве богов, ты ранена Иссом. Но лекарство есть. Здесь есть чаша, из которой пил Ре, когда яд Червя горел в его крови. Она вылечила его, вылечит и тебя.

— Серебряная Чаша?

— Она самая. Пошли, я приведу тебя к ней. — Он повел ее в темноту, в самое сердце дворца. Остальные последовали за ними. Они прошли через ряд залов, каждый размером с храм, освещенные слабыми лучиками лунного света, падавшими с потолка на мраморный пол. Их шаги отдавались громким эхом в больших пустых залах.

Потом они вошли в огромный зал, крыша которого поддерживалась тысячью колонн. В его центре находился глубокий колодец. Из него шел серебряный свет. Все посмотрели вниз, и увидели глубокую пропасть, глубиной не меньше ста футов, а на дне что-то серебряное, сверкающее как новорожденное солнце.

Таласса отшатнулась от яркого сияния. — Свет! — выдохнула она, — он слепит меня.

Уртред посмотрел вниз, в глубину. На дне колодца он разглядел низкий каменный алтарь, шесть футов в ширину и восемь в длину. Свет лился из серебряного бокала, стоявшего на алтаре.

— Чаша, — прошептал он.

Наблюдатель кивнул. — Я уже говорил вам, что сам Ре пил из нее. Те, кто пьет из нее, получают вторую жизнь. Предание гласит, что ею Бог поднял тост за Исса перед последней битвой на Сверкающей Долине. А после битвы, когда Ре лежал на поле боя, смертельно раненый укусом змеи, он выпил из нее и ожил.

Уртред успокоил Талассу и повернулся к Наблюдателю. — Как нам попасть вниз?

— При помощи веры, одной веры: вы должны спуститься в колодец, это все, что я знаю, так как никто и никогда не делал этого с того времени, как существует Лорн.

— Очень хорошо, — сказал Уртред. Он отвернул рукава своего плаща, стала видна упряжь, управляющая перчатками. — Вот теперь ты увидишь, каким чудовищем я стал, — сказал он отцу. — Ничем не лучше Чуди.

— Нет, ты не похож на них. Ты обожжен только снаружи.

Уртред пару секунд глядел на него, потом снял рукавицы, обнажив искалеченные пальцы и ладони. Потом повернулся к Талассе. — Возьми мою руку, — тихо сказал он.

— Я не могу. Свет слишком силен.

— Ты существо света. Как Ре может повредить тебе? Закрой глаза и доверься мне, — сказал он. Она, нерешительно, протянула руку, и Уртред мягко взял ее своими искалеченными пальцами, восхитившись мягкостью ее кожи, особенно по сравнению с его затвердевшими шрамами. Он повернулся к остальным и, склонив голову, шагнул вперед прямо на воздух, держа руку Талассы.

Вместо того, чтобы камнем упасть вниз, они медленно летели, свет как бы поддерживал их. Они тонули и тонули в нем, пока ноги не коснулись земли и они не встали перед сверкающим бокалом.

Это был свет другого мира: серебряный, но не полностью, из него просвечивал мировой эфир, как бы заключенный под ним, как под водой. Уртред протянул свободную руку вперед и коснулся края бокала. Ему показалось, что тот растаял при прикосновении, рука проникла внутрь и изменилась, погрузившись в серебряную жидкость. Приятный холодок побежал по кончикам пальцев, потом перекинулся на ладонь. В то же мгновение он почувствовал себя свежим и бодрым, усталость, накопившаяся за время бегства, полностью исчезла.

Он выпустил руку Талассы и снял свою маску. Свет обмыл его лицо и он почувствовал, как жидкость течет по нему. Потом, сложив руки чашкой, он набрал жидкость и протянул ей.

— Обмойся ею, — сказал он и вылил немного воду на ее кожу. Глаза Талассы по-прежнему были крепко сжаты, она защищалась от света.

Она вздрогнула, когда почувствовала, как вода коснулась к ее коже. Потом она открыла глаза, и, не вздрогнув, посмотрела на его ужасное лица. Наклонив голову над бокалом, она тоже сложила руки чашкой и вылила воду на лицо. Там, где жидкость касалась ее кожи, Таласса ощущала не капли воды, но чувствовала, как если бы тысячи драгоценных камней соскальзывают с ее пальцев и катятся по коже. И там, где они касались ее, исчезали пятна и уходил жар. Она поднесла еще немного жидкости к губам и выпила.

Она почувствовала, как будто выпила чистый жидкий огонь, который продолжать гореть внутри, выжигая яд.

И пока жидкость бежала по ее венам, ее посетило еще одно видение Ре и земли перед последней битвой. Ей показалось, что на сияющем лице Бога появилась улыбка, он поднял руки, приветствуя ее, потом исчез. И в тот же момент она поняла, что исцелилась.

Теперь над бокалом наклонился Уртред: преломленные лучи образовали зеркальную поверхность, в которой он увидел свое настоящее лицо.

Первым он увидел рот, дыру с обломанными краями, сморщенные обрывки кожи извивались вокруг обнаженных рядов зубов, потом черные и красные щеки, щель на месте носа и полосы необожженной кожи вокруг глаз.

Он мысленно взмолился Ре, потом сложил руки чашкой, опустил их в бокал и вылил воду на свое лицо. Ему показалось, что исходящий из-под воды свет, преломлявшийся в бокале, омыл подземное помещение.

Пока он умывался, рябь отраженного света на поверхности воды становилась все сильнее и сильнее, прозрачные волны ударяли в края бокала, отбрасывая полосы и узоры на стены колодца, по колоннам верхнего зала побежали тени. Уртред тер и тер изо всех сил, как если бы хотел смыть с себя все грехи мира. Умываясь, он не мог сдержаться и стонал, ужасные звуки даже для его собственных ушей, шрамы на его лице горели огнем, в сотни раз более сильным, чем во время самого Ожога. Потом его искалеченные пальцы остановились, он выпрямился и опять надел маску.

Уртред повернулся к Талассе, которая стояла рядом с ним. Он ожидал, что она отшатнется от него, но она, слегка улыбаясь, глядела на него в упор. И вообще она изменилась, наполнилась чистым светом. — Теперь ты видела мое настоящее лицо, — сказал Уртред.

— Скоро тебе не будет нужна никакая маска, — сказала она, беря его за руку. — Серебряная Чаша вылечила меня, вылечит и тебя. Теперь нам надо идти.

Таласса подняла голову и взглянула наверх. С далекого потолка упал конус света, омыв их ярким сиянием. Потом их ноги поднялись с земли и они стали подниматься, так же плавно, как спускались. Когда они появились в зале, Джайал, Наблюдатель и Немос стояли у края колодца, закрыв руками глаза, защищаясь от ярчайшего света.

Все трое молчали, пока Уртред не поставил Талассу на твердую землю.

Таласса повернулась к Наблюдателю. — Я исцелилась, по желанию Ре. Давайте пойдем — пойдем к Бронзовому Воину и опять принесем солнце в Лорн.

Наблюдатель наклонил голову. — Он ждет тебя, как ждал последнюю тысячу лет. — Он указал рукой, и они пошли обратно через пустые огромные залы на балкон, где южане впервые повстречались с ним.

Мир снаружи сиял под лучами луны. Впрочем сверкать ему оставалось совсем недолго. Щупальца Черного Облака, вытянувшиеся с юга, уже наползали на сияющий лик луны. Широкая полоса воды вдоль берега озера уже замерзла. Даже на таком расстоянии они видели ряды призрачных фигур, склонившихся над поверхностью воды, их холодное дыхание посылало паутину мороза все ближе и ближе к острову. Сернистое пламя горело на краю леса и в камышах, пурпурный дым стелился над водой. С юга налетел сильный порыв холодного ветра, Наблюдатель и все остальные натянули плащи потуже, чтобы не замерзнуть. Они прислушались, пытаясь услышать барабанный бой, который слышали раньше, но как раз сейчас во дверце было сверхъестественно тихо.

Наблюдатель повернулся к ним. — Идите, на Остров Ветров. На берегу озера ваш ждет барка, Немос покажет вам дорогу. Около острова бушует буря, но не бойтесь. Светоносица защитит вас.

— Отец, ты идешь с нами? — спросил Уртред.

Наблюдатель повернулся к нему. — Ты уже слышал о судьбе, которая ждет меня. Я не могу избежать ее: мой народ должен принести меня в жертву.

— Эти люди не стоят твоей смерти: солнце скоро вернется, ты спасешься.

— Тем не менее, это мой народ. Я должен быть с ним, когда Лорн перестанет существовать.

— Лорн еще можно спасти.

Он покачал головой, сверкнула маска. — Даже Бронзовый Воин не сможет спасти нас. Идите на остров, как и Барон Иллгилл, и, вместе с Бронзовым Воином, через портал — в Искьярд.

Таласса прервала его. — Нет! Я прикажу Бронзовому Воину сразиться с врагами. Лорн будет спасен, вы останетесь жить и опять будете править страной.

Не успели отзвучать ее слова, как они услышали шум, идущий из нижних этажей дворца. Барабаны опять заиграли погребальную песнь, но теперь она становилась громче с каждым мгновением, как если бы музыканты шли по дороге среди подпорок прямо под ними. Они быстро подошли к концу террасы и посмотрели вниз. Тысячи факелов проплывало под ними, направляясь ко входу во дворец.

— Быстрее, они идут, чтобы покончить со мной, — резко сказал Наблюдатель. — Это традиция — Наблюдатель должен умереть, и тогда народ будет жить.

— У нас еще есть время, — сказала Таласса. — Пойдемте с нами на Остров Ветров.

Еще один порыв холодного ветра пронесся над террасой, опять все поглубже закутались в плащи. В воздухе отчетливо чувствовалась осень. И даже сейчас, пока они глядели, в воздухе закружились первые снежинки.

— Сколько времени до того, как озеро замерзнет? — спросил Уртред.

— Ах, Уртред, ты должен знать: в Лорне нет времени; оно появится только тогда, когда луна уйдет. Но это будет скоро.

— Пойдемте, повелитель, — умоляюще сказал Немос. Его лицо уже начало отвисать, как у гончей: потемнение луны заставило его постареть, он быстро становился таким, каким они впервые увидели его у озера.

Наконец Наблюдатель кивнул, уступая. — Внезапно и для меня время стало драгоценностью, как раз тогда, когда я потерял надежду. Хорошо, я побуду с тобой немного подольше, Уртред. Пошли, но пообещай мне только одно: если мы повстречаемся с моим народом, ты разрешишь мне отдаться им в руки. Только так можно будет спасти ее, — сказал он, поглядев на Талассу.

Наблюдатель потуже закутался в плащ и показал Немосу, что он должен вести маленькую группу. Он спросил себя, хватит ли у него сил, чтобы пройти такое расстояние. Только он знал, как мало у него осталось сил. Три раза он был на Острове Ветров: последний раз с бароном; совсем недавно, по счету людей. Его дыхание вырывалось из под маски, и, необычно, облачком повисало в холодном воздухе. Ноги дрожали, только подтверждая то, что он и так знал: под маской жил старик, луна уничтожила его лицо и ум. Его сын не должен увидеть это. Он шел через обширные и пустые парадные залы за Немосом. Остальные шли за ним.

Затемненные комнаты перед ними были пусты, но траурный бой барабанов раздавался все ближе, почти от конца церемониальной лестницы. А ведь надо спускаться именно там. Он потребовал, чтобы остальные прошли вперед, и сам пошел быстрее. Широкая мраморная лестница, идущая вниз, мрачные тени по сторонам. В каждой ему чудился убийца, готовый вонзить кинжал в его сердце. Внезапно им овладело странное спокойствие. Он не дрогнув встретит свою судьбу.

Через прихожую они прошли в хрустальную комнату. Воздух в ней был по-прежнему насыщен запахом смерти. Для чего приходил Уайтэс? Если бы он не пришел, мир в Лорне продлился бы немного дольше. По меньшей мере все то время, пока Лунный Пруд был открыт, а Черное Облако появилось на юге. Уайтэс принес с собой смерть. Через открытую дверь он увидел тело охотника, окруженное добычей, веером лежавшей вокруг его тела. Теперь Уайтэс мертв, как и животные, которых он убил. Справедливость? В этом мире нет справедливости, ее Бог никогда не вернется. Тяжело дыша он остановился и посмотрел на тело Уайтэса: неужели скоро он будет таким же? Тело шевелилось, как если бы его пожирали черви. Уже дважды он проходил мимо тела, когда спускался в хрустальную комнату, чтобы изучить стену: и каждый раз при виде трупа ноги начинали дрожать. Звук барабанов, отдающийся от арок акведука, стал еще громче.

Он кивнул, показывая, что готов идти. Еще одна широкая лестница. Они стали спускаться; чем ниже они спускались, тем свежее становился воздух, пока не оказались около сделанных из железа ворот. Наблюдатель вынул из кармана ключ: за все свои многочисленные жизни он использовал его трижды, сегодня будет четвертый и последний. Он вставил его в замочную скважину, и, как если бы механизм смазывали маслом и чистили каждый день, запор тихо щелкнул, замок открылся, и он прошел в крытую галерею, с крыши которой свешивались оранжевые цветы и вьюнки, уже покрытые слабым налетом изморози, которая упорно цеплялась ко всем растениям. Наблюдатель жестом показал остальным следовать за ним.

Плащ, волочащийся по земле, поднимал в воздух упавшие листья, ветер подхватывал их и кружил перед ним. Он добрался до других ворот в стене, окружавшей сад дворца. Ключ опять проделал свою молчаливую работу, и теперь они оказались в самом городе, дома по обе стороны улицы стояли тихими и молчаливыми, совсем не такие, как в те прошлые разы, когда он выходил из дворца: тогда песни и смех, несущиеся из города, радовали его одинокое сердце. Но сейчас все наоборот, а он удовлетворен — его сын вернулся, и, очень скоро, он опять будет вместе с Мериэль. Его предназначение исполнится.

Вниз и вниз, они шли, пока не услышали плеск волн, накатывавшихся на берег и не увидели рыбачьи лодки, качавшиеся на волнах у набережной.

Вода уже выглядела так, как если бы на нее вылили тонкий слой масла, настолько лениво перекатывались волны. Ледяная корка медленно наползала с юга. Далекий берег озера светился адскими огнями.

Они остановились в тени, глядя на замерзший край озера и на легионы врага, ждущие момента, когда можно будет ворваться в Лорн. Набережная перед ними была совершенно пуста. Не было видно ни одного жителя Лорна. Слева от них стояло темное здание с зубчатыми навесными бойницами. Не было видно ни одного окна, и только железная дверь выделялась на фасаде. Позади послышались крики, и, оглянувшись, они увидели кучку людей, которая только что появилась из-за ряда зданий.

— Быстрее! — крикнул он и кинулся бежать. Ноги почти мгновенно донесли его до железной двери, он почти не заметил, как они двигались. Он видел только железный ключ в свое руке, а замочная скважина притягивала к себе, как магнит. Одной рукой он втолкнул ключ в механизм, а другой описал защитный полукруг вокруг себя. И опять замок легко открылся, он изо всех сил налег на дверь, открыв ее. В этот момент появились все остальные, и, заскочив внутрь, дружно налегли на дверь, а топот снаружи становился все громче и громче. Дверь с громким щелчком стала на место. Он повернул ключ и услышал, как затвор замка вернулся обратно.

Темнота внутри рассеивалась только светом меча младшего Иллгилла и странным свечением, которое шло от кожи Талассы с того момента, как она вышла из зала Серебряной Чаши. В полную тишину ворвался приглушенный топот ног за дверью, потом по ней забарабанили кулаки, но звук едва приникал вовнутрь. На какое-то время они в безопасности.

Наблюдатель повернулся к остальным. — Сейчас я должен снять мою маску. Вы увидите то, что в Лорне не видел никто и никогда. Это будет не самое приятное зрелище. — Немос хотел что-то сказать, но Наблюдатель махнул рукой, приказывая ему молчать. Он протянул руку и снял маску, которая сползла с его лица, как вторая кожа. Он услышал, как остальные вздохнули, и слишком хорошо знал, что они увидели. Не прекрасного человека, такого же, как и все остальные, которыми Бог населил Лорн, но кое-что совсем другое.

Его глаза были холодно-белыми шарами — мутными и слепыми, он почти ничего не видел, хотя погребальный свет луны глубоко просачивался в сердце старого здания. Кожа была мертвенно-бледной, покрыта серыми пигментными пятнами и изрыта ямками, похожими на лунные кратеры.

— Да, вы видите, я целую вечность наблюдал за луной, и она вошла в меня, как огонь вошел в тебя, мой сын, — сказал он Уртреду. — Мы оба были прокляты, были вынуждены носить маску, чтобы скрыть то, что лежит под ней. Но ты, — с жаром добавил он, — скоро исцелишься.

Уртред хотел что-то сказать, но слов не было. Он смог только с жалостью посмотреть в глаза отца.

Наблюдатель повернулся к задней стене здания. В тридцати футах от них находился бассейн с жирной черной водой. За ним находились массивные железные ворота, которые выходили прямо в воды озера. Барка, покрытая толстым слоем пыли, слегка покачивалась вверх и вниз на слабых волнах в своем неглубоком укрытии. Она была длиной в тридцать футов, на ее палубе лежали мачты, готовые подняться, как только ворота откроются и барка выйдет в озеро. Четыре темные фигуры, похожие на мумии и завернутые в пожелтевшие и выгоревшие древние лохмотья, стояли как статуи в различных позах вокруг маленького судна: один, казалось, только что закончил скатывать парус, второй стоял над причальным концом, его рука завязывала узел. Еще один был на пол дороге из барки, перекинув одну ногу на берег, последний занимался непонятно чем на дне судна.

Наблюдатель повернулся, поглядел на остальных и все отвели взгляд от ослепляющего света, лившегося с его уничтоженного луной лица. — Сейчас я разбужу слуг. Они отвезут нас на Остров Ветров.

— Кто это такие? — спросил Джайал, со страхом глядя на статуи.

— Это ревенанты — выходцы с того света — однажды они заснули и никогда не просыпаются: только моя магия может заставить их двигаться.

Наблюдатель подошел и взобрался на палубу судна. Внезапно послышался протяжный стон, и фигуры медленно задвигалась, поворачиваясь к нему. Теперь стали видны их лица: белые, обесцвеченные; вот теперь фигуры казались ожившими трупами. Даже Наблюдатель не знал, сколько им лет, что находится за пустыми глазами, какие преступления они совершили до того, как заснули, и за что получили вечное наказание, только изредка прерывавшее мгновениями вроде этого.

Все четверо ревенантов начали заниматься тем, что они делали перед тем, как время для них застыло. Их атрофировавшие кости слабо потрескивали, тем не менее они двигались достаточно уверенно и совершенно осознано, отдавая причальные концы. Пока они занимались этим, люди и Немос забрались на борт. Стук в железную дверь стал громче.

Наблюдатель встал на носу судна, и, подчиняясь повелительному взмаху его правой руки, железные ворота со скрипом открылись. Слабый лунный свет еще играл на поверхности озера. Ревенанты при помощи шестов вывели барку через узкую щель в озеро, потом начали ставить мачты-близнецы и поднимать паруса, а Наблюдатель пошел на корму. Один из призраков присоединился к нему и взялся за большой дубовый руль, направив нос барки по ветру. Коричневые паруса развернулись, мгновенно наполнились ветром, и барка легко заскользила по поверхности озера, подчиняясь уверенным движениям кормчего. Нос маленького судна легко разрезал волны, идущие по озеру. Сейчас Остров Ветров был скрыт за мысом, зато гавань была видна совершенно отчетливо.

Наблюдатель посмотрел назад, на удаляющийся берег. Горожане столпились на набережной, их белые одежды сверкали в слабевшем свете луны. Они молча глядели на барку, не делая попыток забраться в рыбацкие лодки, стоявшие у берега, как если бы смирились с тем, что упустили свой шанс. Он спросил себя, могут ли они видеть его достаточно отчетливо; и что бы они подумали, если бы увидели холодное свет и изрытую кратерами белизну его лица. Потом он медленно махнул маской над головой. Воздух на мгновение исчез, потом от острова налетел шквал ветра, пронесся над водой, заревел над городом и пристанью, барка повернула направо и пошла вокруг мыса, ее нос разрезал волны.

Они были на открытой воде; волны, как бегущие навстречу черные быки, яростно прыгали на нос барки, потом падали обратно. Водяная пыль полностью окутала ее. В двух милях от них из пенистой воды вздымалась каменная глыба, известная как Остров Ветров, его крутые, двухтысячефутовые утесы и вершина был покрыты крутящимися облаками. Даже на таком расстоянии были видны отвесные, покрытые снегом вершины, торчащие из гранитных утесов и пронзавшие облака. Когда лодка приблизилась к острову, Наблюдатель опять надел маску, и ветер мгновенно подчинился, превратился в легкий бриз, оставив барку крутиться между камнями, точащими из воды.

Суденышко, как играющий дельфин, поднималось и опускалось на каждой очередной налетающей волне. Наблюдатель бросил еще один беспокойный взгляд на луну, почти полностью скрытую за облаками. Свет тоже почти исчез, холод становился все сильнее; он чувствовал его спиной, как замерзший железный брусок — холод настолько сильный, что мог, постепенно, заморозить всю бушующую поверхность воды. Остальные сгрудились в центре судна, согнувшись в три погибели, чтобы избежать водной пыли. Наблюдатель взглянул на девушку, такую худую, похожую на беспризорного ребенка — и, тем не менее, спасительницу мира, Светоносицу. Уртред сидел рядом с нею, его глаза смотрели на корму. Он смотрел на него, своего отца. Внезапно душа Наблюдателя наполнилась печалью. Что-то произошло между ними в этом кратком обмене взглядами, потому что Уртред, не обращая внимания на жестокие рывки барки, встал и подошел к нему. Он встал рядом с ним, ухватившись за один из кормовых фалов. Какое-то время они молча стояли рядом.

— Пойдем с нами в Искьярд, — наконец сказал Уртред. — Ты не обязан умирать.

— Я уже говорил тебе, — ответил Наблюдатель. — Люди Лорна не могут жить в Мире Смертных. Мы знаем только этот мир с его бесконечной луной: ты сам видел, каким стал Немос снаружи — Внешний Мир корежит нас. Но ты должен идти, ты принесешь мой дух во внешний мир. Твои враги преклонят перед тобой колени. Присматривай за Светоносицей. Я видел, кем она станет. Я видел, как она родилась под такой же полной луной, как и эта, когда планеты совпали. Я почувствовал, как Ре зашевелился в момент ее рождения, потому что она родилась с божественной искрой, той самой искрой, за которой Ре следует через Темный Лабиринт ночи в поисках рассвета, искрой, которая оживляет его, заставляет солнце опять сиять на небе и заставляет луну светиться ярче в ответ на золотой свет Ре.

— Отец, ты знаешь так много всего — ведь когда-то ты глядел в лицо Бога. Ответь на один вопрос.

Наблюдатель потряс головой. — Увы, я почти ничего не помню. Я прожил слишком много жизней. Но может быть я знаю ответ.

— Загадка, которая мучит меня: умирающее солнце.

Наблюдатель взглянул вдаль. — Некоторые говорят, что бледность солнца вызвана Маризианом. Он играл с магией в том самом заброшенном городе, Искьярде. Но все, кто играет с тайнами Богов, подвергаются искушению. Так что однажды, много лет назад, Исс, навсегда изгнанный в темноту нижних областей неба, перенесся через пространство и время, появился перед Маризианом и принялся соблазнять его сделать то, что ни один смертный делать не должен. Таким образом Бог, неспособный повлиять на мир людей из того места, где он был заключен, обманул волшебника. Маризиан нашел портал, ведущий в Мир Теней. Исс сказал ему, что внутри него спрятана вся магия богов. Он открыл дверь портала Теневым Жезлом. И только войдя в него он увидел правду: там носились только проклятые души, похожие на осенних птиц. Теперь они просачиваются оттуда, как ласточки взлетают в небо, забираясь все выше и выше, пока полностью не скроют лик солнца. Они и есть то самое облако, которое бросает тень на Внешний Мир: гибель мира и тайна умирающего солнца.

— Так вот почему барон понес посох на север, — воскликнул Уртред. — Чтобы опять запечатать дверь.

— Да, но он простой смертный. Только Светоносица может преуспеть в этом. Искьярд был уничтожен Тенями в один день, — продолжал Наблюдатель. — Маризиан сбежал на юг, опасаясь, что проклятые последуют за ним и утащат его душу из этого мира. Остальное ты знаешь: в Тралле он написал Книгу Света и Книгу Червя, но за тысячу лет испорченные жрецы исказили его слова, так что Исс стал главнее Ре и его лживые пророчества распространились по всему миру.

— А Книга Света?

— Она тоже изменена, и, увы, испорчена. Но под всей этой ложью зарыта мудрость. А все слова, касающиеся Светоносицы — правда.

— Что она должна сделать? — спросил Уртред, глядя на Талассу.

— Она должна придти в Искьярд, где находится портал, все еще открытый из Мира Теней в Мир Смертных. Барон уже сражается с тварями, которые стерегут это место, но только Таласса в состоянии прогнать проклятых обратно в Тени. Тогда солнце опять возродится. — Он проследил направление взгляда Уртреда вдоль барки. — Ты влюблен в нее, не так ли?

Уртред повернулся и посмотрел прямо в глаза отцу. — Ты знаешь, что любовь не умирает, пусть проходят тысячи лет, десятки тысяч лет. Ты никогда не забывал Мериэль. Я чувствую то же самое, по отношению к Талассе, хотя знаю ее едва месяц.

— Не сомневайся мое дитя, в другой жизни ты знал ее, — сказал Наблюдатель. Он подтянулся поближе к Уртреду. Бледные зрачки его глаз внезапно посерели, огонь в них угас. Уртред увидел печальные глаза старика, человека, который прожил слишком долго. — Ты видишь: я должен отдохнуть. Десять тысяч лет жизни — это слишком много. Зал Белой Розы ждет меня. Сегодня ночью я умру окончательной смертью. Ты — мой наследник. Живи хорошо и не ожесточайся. Ты потеряешь многое из того, что тебе дорого, так как сказано, что только жертвоприношение опять зажжет солнце.

Уртред почувствовал внезапный холод. Невольно он взглянул на Талассу, потом опять на отца, но Наблюдатель уже отвернулся, а Уртред настолько испугался, что побоялся спрашивать еще. Над баркой повисло тяжелое молчание.

### СОРОК СЕДЬМАЯ ГЛАВА. Остров Ветров

Остался единственный звук — гудение ветра в такелаже. Они постоянно меняли галс, следуя за ветром, и после каждого поворота опять шли в бейдевинд. И каждый поворот подводил их все ближе и ближе к Острову Ветров. Берега Лорна позади стали настолько далекими, что, казалось, они были одни в великом море, за исключением вздымающихся из воды утесов прямо перед ними, которые почти закрывали свет луны.

В основании острова, между двумя огромными каменными глыбами, они увидели вход в пещеру, защищенный массивной железной решеткой пятьдесят футов в высоту, ржаво-красной даже при свете луны. Над пещерой полированным мрамором сверкал утес: почти отвесный неровный склон из сланца, высотой в две тысячи футов. На его сияющей поверхности выделялись только неровные трещины и темные вытянутые отверстия, через которые голосом умирающего человека выл и плакал ветер.

— Теперь медленнее, — сказал Наблюдатель бледнолицым слугам.

Те налегли на снасти, барка повернула и пошла еще круче к ветру. Они медленно подплывали к темному входу в пещеру, мягко покачиваясь на волнах. Наблюдатель не торопясь прошел на нос судна, аккуратно миновав хитросплетение канатов и парусов, и поднял маску высоко над головой.

— Откройтесь, о ворота, стоящие здесь с той поры, когда Ре покинул землю, — крикнул он, его голос почти потонул в стонах ветра, вырывавшегося из отверстий в утесе. Послышался отдаленный рокот и металлическая решетка стала подниматься в темный потолок пещеры, то останавливаясь, то вновь ускоряясь. Вниз полетел целый дождь металлических стружек, бурлящая вода покрылась красными пятнами. Ревенанты перестали управлять парусами, и, как будто управляемый невидимой рукой, корабль плавно скользнул в темноту. Тем не менее лучи луны просачивались и сюда, отражаясь от масляной воды и освещая широкую каменную лестницу, поднимавшуюся над покрытой мхом пристанью. Барка коснулась каменного причала и плавно остановилась.

Наблюдатель повернулся к ревенантам. — Засните снова, ненадолго, — сказал он и те немедленно застыли на полушаге.

— Идем, Светоносица, — сказал он Талассе. — Бронзовый Воин ждет тебя.

Он первым сошел на пристань, остальные последовали за ним, настороженно глядя в могильную тьму. Наблюдатель, тоже, глядел в темноту, лунный свет освещал его бледное лицо, безжалостно показывая каждую морщину и каждую темную ямку на коже. Сердце болезненно билось в его груди. Он слушал, как ветер свистит в щелях огромной каменной скалы. Бронзовый Воин высоко над ними.

Он напряженно слушал, стараясь не пропустить любой звук, любой скрип могущественных предметов, с которыми работал гигант; когда Воин поднимал руки, его металлические ладони трещали, готовясь опять ударить Молотом по Наковальне, чтобы послать теплый ветер, который разметет их всех на атомы. Но не было слышно ни одного подзрительного звука: наверно создание ждало, чувствуя поблизости Светоносицу. Сейчас они в безопасности. Но не надолго: каждую секунду теплый воздух над Лорном становится холоднее и холоднее; скоро холод, холод ледяного сердца Хозяина, зажмет, как в тисках, всю страну и заморозит озеро. И чем холоднее, тем сильнее становится Чудь, она накапливается на дальнем берегу озера, готовясь пересечь его и уничтожить их.

Он стал подниматься, держа маску, как снятую с головы шапку, перед собой, остальные последовали за ним. Его ноздри уловили острый запах гниющего железа, и он увидел большие зубчатые колонны из металла, стоящие по каждую сторону от винтовой лестницы, которая, похожая на свернувшегося кольцами питона, поднималась все выше и выше в темную высоту Острова Ветров; от ржаво-красных колонн воняло коррозией, ее иголочки болезненно кололи его нос. Легкие Кузницы Ре: кузнечные меха, которые когда-то распространяли тепло по всей вечной стране. В то время, когда Бронзовый Воин работал, здесь царил настоящий ад: перегретый воздух ревел, проносясь с сумасшедшей скоростью. Никто не смог выжить вблизи этого места. Но сейчас, к счастью, тихо.

Как долго они уже поднимаются? Час или больше по времени смертных? И они только на полпути до вершины острова. Металлические колонны с закрытыми ртами молчали, за исключением нескольких минут, когда заблудившийся ветерок свистел где-то в чудовищном лабиринте металлических труб; этот отдаленный стон заставлял их останавливаться на полушаге. Потом звук удалялся, они опять начинали дышать и продолжали подниматься.

Наконец они достигли огромной бронзовой двери на самом верху лестницы. Пятьдесят футов в высоту, скошенная по краям, в центре выпуклое поле, на котором были вычеканены загадочные узоры. Наблюдатель вытянул шею. Ни один человек не смог бы открыть дверь, но он только описал маской дугу в воздухе, послышался скрип и половинки дверей начали медленно открываться внутрь, стало видно помещение за ними.

Три раза Наблюдатель усмирял ветер и приходил сюда, и каждый раз зрелище внутри поражало его.

Здесь царила магия другого времени: один единственный луч света — был ли это свет луны? — падал на пол из крошечного отверстия в сводчатом потолке, находившегося по меньшей мере в ста футах над их головами. Когда-то Ре зачаровал металл, приказал ему согнуться, и выковал из него то, что хотел. И здесь сохранилась его работа.

Огромные журавли,[16] уровни и другие приспособления, сделанные из похожего на золото материала, свисали с металлических полок, прикрепленных к черным гранитным стенам. Петли на концах этих четырех журавлей могли выдержать вес торса любого из когда-либо живших созданий, но сейчас каждая из них была захлестнута вокруг руки или ноги существа, стоявшего в центре помещения.

Он стоял в центре помещения, тридцать футов в высоту, искры лунного света сверкали на его теле, так что он казался скорее золотым, чем бронзовым. Бронзовые наколенники покрывали могучие ноги, на руках сверкали бронзовые наручи, грудь прикрывала кованная металлическая кольчуга, сверкавшая тысячью солнц. На шее висел массивный подшлемник, весивший много сотен фунтов; цельнокованая кираса, сделанная под его гигантскую мускулатуру, была надета на сверкающую кольчугу. Каждый кулак был размером с тележку, каждая нога одета в башмаки, размером с лодку.

В одной руке он держал поднятый Молот, сверкающая серебряная металлическая масса казалась луной по контрасту с бронзой, из которой он был сделан. Свет падал на стоящий перед ним постамент, на котором лежала сияющая устрично-белая сфера: она была наполнена сине-белой энергией, в ее жемчужной глубина неясно виднелись тусклые тени. Говорили, что Ре принес ее в начале времени из Сердца Мира, коснулся ее, последовал огненный взрыв, который и создал этот мир. Яйцо Мира.

Искры энергии срывались в воздух и искажали все перед Яйцом, так что ничто не казалось спокойным в этом самом спокойном месте мира. Все почувствовали жужжание в своем сознании. Медленно, очень медленно, дрожащими руками, Наблюдатель надел маску на лицо. Только тогда он осмелился отвести взгляд от подшлемника создания, возвышавшегося перед ним, и посмотреть в лицо Бронзового Воина.

Если его ноги и руки были огромными, то лицо казалось вырезанным из бронзового монолита в этаж высотой. Точеные черты лица, мощная квадратная челюсть, прямой нос, принизывающие сияние рубиновых глаз, из которых вылетали две колонны света, упиравшиеся в дальнюю стену помещения. Лицо виднелось из открытого забрала огромного стального шлема, бросавшего тень на пронзительные глаза и еще больше подчеркивавшего их сверкающий свет.

Наблюдатель медленно поднял руку, и огромная голова повернулась к ним, колонны света окрасили их плащи в фиолетовый цвет, который, казалось, горел на них. То, что выглядело как темная шерсть и мех, стало розово-лиловым, каждое пятно и каждый узор засверкали, попав под излучение его глаз. Все невольно отвели взгляд, и только Таласса подняла голову и спокойно встретила его пристальный обжигающий взор. Золотое свечение ее кожи стало сильнее, она светилась точно так же, как в Святилище Светоносца в Тралле. Наблюдатель, не в силах выдерживать свет, закрыл глаза и выговорил слова, которые выучил давным-давно, в незапамятное время.

— Страж земли, ты слышишь меня?

— Я слышу. — Низкий голос прогремел и эхом отразился от металла и гранита, как бряцание кимвала, как звон тысячи литавр; он перекатывался и перекатывался, громыхал в отверстиях и трубах, отражался от них и возвращался, снова и снова.

— Я привел сюда ту, которую ты так долго ждал.

На мгновение наступила тишина. Потом они услышали скрежет шестеренок и странные жевательные звуки из металлического рта, как если бы Воин заколебался, прежде чем ответить. Потом снова заговорил. — Я видел многое за свою жизнь, Наблюдатель. Я видел меч, который когда-то носил Маризиан. Я видел других, — он взмахнул свободным кулаком, который как метеорит пронесся через колонну света, — чьи руки походили на мои. Я всегда приветствовал их, братьев по оружию. Там, — продолжал он, опять взмахнув могучей рукой, — во внешнем мире, жеребцы Ре вылетели из Логова Харкена. Да, все началось опять — отлив переходит в прилив, королевство Исса близится к концу. Тьма превратится в свет, и все из-за нее, Светоносицы.

В этот момент Таласса вышла вперед. Гигант посмотрел на нее горящими конусами света, своими глазами.

— Я пришла с верой, хотя я простая смертная, — сказала она, наклоняя голову.

— Все эти долгие годы я ждал не простую смертную, я ждал Светоносицу. Я знал Ре и других богов, которые правили здесь, прежде, чем поколения твоих предков познакомились друг с другом — и я знал их всех. Я сражался на равнинах во время их турниров, а они парили в воздухе на спинах драконов. Потом пришла тьма, время Маризиана, когда тени проникли в мир через Искьярд. Много темных часов, часов, которых могу сосчитать я, но не ты. Теперь тени вернулись, и драконы летают опять.

— Ре увидел тебя в тот первый момент, когда родилось время, когда огонь лился из его ладоней, как огненная вода, и звезды, рождаясь, склонили свои головы перед тобой. Я подчинюсь тебе и мы вместе пойдем в Искьярд. Хотя богов давно нет, меня оставили на этой земле, чтобы спасти твою расу.

Таласса повернулась к Наблюдателю. — Освободи его. — Наблюдатель склонил голову и опять снял маску. Стальные канаты, толщиной в ногу человека, которые удерживали Талоса на месте, с громким лязгом упали на пол, подняв облако пыли.

— Больше я не властен над тобой, — сказал он Талосу.

Воин согнул и разогнул гигантские руки, почувствовав, что они свободны. — Я подчиняюсь тебе, — сказал он, глядя на Талассу.

— Полунощная Чудь опять напала на Лорн, — сказала она.

— Да, я видел их, как видел и драконов в небесах. Когда я впервые пришел в эту страну, через Лунный Пруд, Темные были здесь, создания, проклятые Ре. Я остановил их огнем и Молотом, окатил пламенем моих глаз. А тех, кто не сгорел, превратил в камень.

Бронзовый Воин склонил голову к Талассе, послышался протестующий скрип заклепок в круглых дисках его металлической шеи. — Хотя ты создание света, ты должна покинуть это место. Есть две дороги: одна ведет через озеро, но там находятся твои враги. Есть и более легкий путь, которым пошел барон.

— Портал? — спросил Джайал, заговаривая в первый раз. Он внимательно оглядел помещение.

— Да, он здесь, дыра во времени, через которую вы можете пройти. Но вы должны решить как можно быстрее, идти через него или нет. Так как сейчас я как следует ударю по Наковальне, и задует намного более сильный ветер, чем тот, который я призывал для Светоносицы. Он уничтожит даже эту скалу и портал, навсегда. Он покатится на моих врагов, а я пойду за ним: озеро расколется пополам, и волна утопит их. Я пройду по дну озера, которое станет сухим, как Сверкающая Равнина, и выгоню Темных обратно в Равенспур.

— Ты уничтожишь и Равенспур? — спросил Уртред, подняв руки в перчатках к глазам, чтобы защитить их от ослепляющего света.

— Да, и его тоже. Я запечатаю путь из Мира Теней, через который их племя приходит сюда. Больше они не войдут в этот мир. Но я пощажу могилу Мериэль. Если ты останешься здесь, когда настанет вечер и Равенспур будет уничтожен, иди туда, к его руинам, и ты найдешь то, что искал все это время.

Остальные поглядели на жреца, освещенного белым светом помещения.

Опять настало многозначительное молчание, только изредка ветер свистел в трубах, как если бы играл на органе — далекий, едва слышный шорох. Потом Уртред заговорил. — Таласса, Джайал, вы должны уйти без меня, через портал, в Искьярд. Я опять вернусь в Равенспур.

— Если ты пойдешь в Равенспур, мы все пойдем, — сказала Таласса.

— А что с порталом? Мой отец ждет на той стороне, — запротестовал Джайал.

Теперь Бронзовый Воин повернулся к нему. — Мы все ждем, некоторые дни, некоторые год или несколько. Некоторые — вечность. Но если ты пойдешь, вот путь, — сказал он, высоко поднимая Молот, блеснувший в полутьме помещения. — Это инструмент, Молот: это дверь в невидимый мир. Портал, через который течет поток энергии. Подойди, если осмелишься, загляни в тайну и выбери дорогу в огненной реке, которая окружает нас.

— Я не в состоянии, — сказал Джайал, искоса глядя на молот. — Он ослепляет меня, а его жар вообще убьет.

— Значит у тебя нет веры твоего отца. Но у него был Жезл, который вел его во время путешествия, Жезл, который показывает другие дороги, те, которые не видны человеку. У тебя есть только меч, но, возможно, и он привет тебя к нему.

— Но если ты ошибешься в выборе дороги, берегись: ты будешь странствовать в темноте вечно, и никогда на найдешь путь домой. Выбирай, рыцарь, осмелишься ли ты идти туда? — Он опустил сверкающий Молот почти на уровень пола. По его поверхности пробегали огоньки, очень похожие на те, которые они видели в гробнице Маризиана.

На какое-то мгновение казалось, что Джайал подойдет к Молоту и коснется его, но молодой Иллгилл дрогнул. Руки упали вниз, плечи обвисли. — Я навсегда остался бы там, внутри, — сказал он. — Мне не пройти через портал. Только Жезл может указать дорогу в Искьярд.

Бронзовый Воин повернулся к Талассе и Уртреду. — А вы, пойдете ли вы через портал?

Талассса ответила за них обоих. — Нет, мы последуем за тобой в Равенспур.

— Тогда уходите, — сказал Бронзовый Воин, — прежде, чем все здесь будет уничтожено. А после разрушения, когда Лорн утонет, идите за мной в Равенспур. Там мы будем сражаться: четверо против горы, пускай Чудь выставит сколько хочет армий, им не одолеть нас.

Теперь он повернулся к Наблюдателю. — Иди в свой дворец, поговори со своим народом. Скажи им, что их бессмертью пришел конец, Лорн будет уничтожен, и они должны бежать, если хотят остаться в живых.

— Я так и сделаю, — сказал Наблюдатель, наклоняя голову.

Но Бронзовый Воин еще не кончил. — Скажи им, чтобы они шли на дальний берег, туда, где похоронен Бог Луны. Там они там будут в безопасности.

— Что это за место? — спросила Таласса.

— Гробница Эревона: туда Ре перенес Бога Луны после того, как он был убит. Эревон, тоже, оживет, когда небосвод над Лорном будет уничтожен. Эта земля опять увидит восход и заход луны, и ее изменения.

— Впредь Народ Лорна будет жить во Внешнем Мире, и жить под солнцем, как живут все люди. — Его голова повернулась на внутренних шарнирах к Талассе. — Светоносица, пошли сигнал с вершины Холма Эревона, и я ударю. Теперь иди! — С последним восклицанием он угрожающе поднял Молот над головой так, чтобы тот отражал яростный свет светящейся Наковальни перед ним. Наблюдатель первым пошел обратно, за ним Немос, потом люди.

Бронзовый Воин отвернул свой гигантский шлем от них и, казалось, конусы света сейчас просверлят дыры в дальней стене помещения. Четверо из них на мгновение заколебались, а потом устремились вниз по винтовой лестнице, по которой только что пришли.

И, спускаясь, они слышали, как металлические отверстия и трубы острова гудели как гигантский орган, набирая энергию.

### СОРОК ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Второй рассвет в Лорне

Барка Наблюдателя шла под парусами через озеро. Ветер дул в корму, толкая легкое суденышко, наполнял паруса и нес их назад, в Лорн, через ночной мрак. Облако почти полностью закрыло Луну, с синевато-серого неба падал снег, началась снежная буря. Стоял пронзительный холод. Им было страшно. Несмотря на то, что Талос обещал подождать, пока они не окажутся в безопасности, каждую секунду мог последовать последний удар и начаться апокалипсис.

Но шла минута за минутой, и никакой раскалывающий небо удар грома не доносился от Острова Ветров. Они приблизились к Лорну. Уртред глядел на своего отца, спрашивая себя, что тот собирается делать. Когда они обогнули мыс, то, даже в этой почти полной тьме, увидели белые пятна, бесцельно двигавшиеся по берегу пристани, и, подплыв ближе, увидели, что это такое. Белые плащи жителей Лорна ждали их.

В тот момент, когда до берега оставалось совсем недалеко, Наблюдатель внимательно посмотрел на них и поднял руку, ревенанты спустили паруса и барка стала медленно дрейфовать вперед.

— Что ты собираешься делать? — спросил Уртред.

— То, что пообещал Бронзовому Воину: сойду на берег и расскажу им, что настал конец Лорна.

— Они убьют тебя.

Наблюдатель повернулся к Уртреду. — Король Лорна должен умереть, сынок. Ты же видел, что луна изъела мое лицо и кости, точно так же, как огонь твои. Не чувствовал ли ты в дни страданий, что лучше умереть, чем терпеть такую боль? Я это чувствую дольше, чем могу вспомнить. Я высаживаюсь. И пускай они сделают то, что должны сделать.

— Это сумасшествие! — воскликнул Уртред. — Позови их сюда. Скажи им, что город скоро погибнет. И пойдем с нами к Гробнице Эревона.

— Мы создания луны и не в состоянии жить под солнцем. Мы не сможем вынести контраст между нашим нынешним состоянием и тем, кем мы станем. Разве ты не видел, кем стал Немос? Тварью, которую даже Чудь могла бы назвать своей. Ре постановил, чтобы мы были прямыми и прекрасными, а не кошмарными бесформенными созданиями, ползающими под солнцем.

— Ты не сможешь отказаться от своей сущности, отец.

— Как ты не можешь отказаться от своей: я должен принести себя в жертву, если мой народ хочет этого. А ты должен последовать за Бронзовым Воином на север. Идите с Немосом: он покажет вам Гробницу.

— Но повелитель, я не могу оставить вас… — начал было Немос, но Наблюдатель оборвал его взмахом руки.

— Ты однажды предал меня — теперь помоги моему сыну и Светоносице. Если ты так и сделаешь, обретешь покой и мое прощение. — Потом он повернулся к людям. — Вам придется сражаться с Чудью на берегу озера, но у вас достаточно силы: твоя магия, Уртред, а у Джайала меч луны, Зуб Дракона. И у вас есть она, Светоносица. Когда доберетесь до вершины горы, позовите Бронзового Воина. — Потом он опять повернулся к Немосу. — Когда-то мы были друзьями. Искупи свою вину, твое наказание — вернуться во Внешний Мир и жить там одному, последнему из народа Лорна. А когда солнце исцелится, рассказывать всем, кто захочет тебя выслушать: о нас и о том, как мы жили в славе после того, как боги покинули землю. Мир людей должен знать, что были такие народы, как мы.

Слезы побежали по щекам Немоса. — Неужели народ не пойдет с вами, если вы расскажите им о том, что вот-вот произойдет?

— Ты знаешь их не хуже меня. Они думают, что моя смерть все исправит. И это даже хорошо: они не смогут жить бесформенными уродами во Внешнем Мире. После того, как я сойду на берег, бери барку и веди ее к Холму Эревона. Командуй ей так, как бы ты командовал, если бы был Наблюдателем, которым скоро станешь.

— Я справлюсь, повелитель.

— Во Внешнем Мире не забывай поклоняться луне. И вспоминай обо мне во время полнолуния.

— Не забуду, повелитель, — ответил Немос, повесив голову.

Теперь Наблюдатель повернулся и махнул рукой ревенантам, которые быстро подняли паруса на главной мачте. Опять нос барки стал разрезать плещущие волны, и вскоре перед ними уже поднимался многоярусный холм Лорна. Но сейчас его террасы были темны, свет едва мерцал. Усики облака облепили луну со всех сторон, слабеющий свет пробивался через их удушающую хватку, и медленно умирал.

Молчаливые фигуры на набережной застыли, в тишине ожидая их прибытия. Они стояли полукругом, глядя на лодку, летевшую к ним по волнам на крыльях снежной бури, несущейся с юга.

Они были на расстоянии броска камня от каменной набережной, когда, подчиняясь молчаливой команде Наблюдателя, ревенант-рулевой плавным изгибом кисти повернул румпель, а остальные спустили паруса. Судно тихо скользнуло к краю набережной.

Прежде, чем кто-нибудь успел пошевелиться, Наблюдатель перелез через борт и оказался на берегу. Какое-то мгновение он стоял, глядя на Уртреда, потом перевел взгляд на умирающую луну, нависшую над городом, и быстро зашагал вперед. Не было слышно ни единого звука, и только когда он оказался внутри полукруга, толпа слегка заволновалась, собралась вокруг и поглотила его.

Уртред закричал и повернулся к остальным. Немос все это время не двигался, его глаза были прикованы к тому месту, где исчез его повелитель, рука вытянута вперед, как если бы он хотел вытащить его обратно. Потом один или два жителя города, стоявших на краю толпы, повернулись и внимательно посмотрели на барку. Немос начал был звать кого-то, но потом его плечи обвисли, он поднял руку, ревенанты оттолкнули барку от набережной и паруса опять зашуршали, поднимаясь на мачты.

Некоторые их тех, кто стоял на краю толпы, зашевелились, когда увидели свободно болтающиеся паруса, но к тому времени, когда они бросились вперед, барка уже отчалила, ветер наполнил паруса, и судно побежало по воде, разрезая носом гребни волн, бившихся в южный берег острова. Народ Лорна молча встал у самого края воды, безнадежно глядя на них.

Ветер бил в барку, они оказались в самой пасти бури. Вскоре город Лорн превратился в точку, а потом совсем исчез вдали, вместе с его обреченными на смерть жителями. Темный и мрачный берег лежал перед ними; деревья, поверхность озера, небо, все было угольно-черным, и было не различить, где кончается одно и начинается другое.

Никто из них ничего не говорил, Уртред и Немос стояли рядом друг с другом, дрожа на холодном воздухе, слишком потрясенные, чтобы плакать. На паруса нарос иней, они затвердели и не могли наполниться ветром. Льдины и длинные полосы льда плавали по поверхности озера, впереди они увидели, как покрытая волнами поверхность воды внезапно успокоилась и замерзла, как если волны склеились между собой. Из-под поверхности струился белый свет: лед образовался не только наверху, но и в глубине. В следующую секунду киль барки жестко ударился о ледяной выступ, мачты сломались у основания, весь такелаж и паруса упали на палубу. Один из ревенантов полетел за борт. Он камнем пошел вниз, на дно озера.

Люди и Немос с трудом поднялись на ноги. Лед вокруг суденышка становился все толще и толще. Борта лодки начали трещать и раскалываться под его давлением, внутрь хлынула ледяная вода, замочив их ноги.

Первой пришла в себя Таласса. — Пошли, — сказала она. — Лед уже достаточно толстый, мы сможем дойти до берега озера. — Она взяла за руку Немоса, который оцепенело смотрел на разваливающуюся барку, не в состоянии даже пошевелиться. Уртред и Джайал вслед за ними перебрались на нос и вгляделись в лед. Он казался достаточно толстым, чтобы выдержать их тяжесть. Таласса переступила через борт, ведя за собой Немоса. Послышался слабый треск, но лед выдержал. Уртред и Джайал поспешили за ними. Ревенанты остались в барке, обреченные на окончательную смерть в железных когтях замерзшей воды.

Впереди было абсолютно черно, только из-подо льда шел слабый свет. Таласса щелкнула пальцами. Неожиданно появилась маленькая светящаяся змейка: создание сверкало как искрящая звезда в ее пальцах, прежде, чем Таласса отпустила ее, послав прямо в ревущий ураганный ветер, дующий с юга. Вокруг нее возник шар света, совершенно несравнимый с ее размерами; стали видны поле сплошного льда и далекий берег, находившийся на расстоянии хорошего выстрела из лука.

Они пошли вперед, выбирая дорогу среди чудовищных торосов и осколков замерзшей воды, которые выдавило вверх непрекращающееся давление с юга. — Куда? — спросила Таласса.

— Туда, — ответил Немос, указывая на высокий утес, поднимавшийся на берегу. — Наблюдатель сказал нам идти туда.

На верхушке утеса можно было разглядеть очертания руин.

Они отправились в том направлении через настоящий арктический пейзаж, дыхание замерзало в воздухе. Теперь впереди шли Уртред и Джайал, их глаза обшаривали темную линю берега в поисках опасности. Исчез даже тот призрачный свет, который они видели раньше, как будто кто-то погасил его, готовясь к их появлению. Все было мрачно и тихо. Они достигли берега: замерзший песок под ногами был тверже гранита, а трава на берегу озера напоминала полосы железа.

— Где они? — спросил Джайал, Зуб Дракона осветил землю перед ними. Но ничто не пошевелилось, как если бы неведомая опасность, ждавшая их, отступила назад, оценив их силу. Но какая у них была сила? Их было только четверо.

Все было тихо, только лед ворчал вокруг них и ветер доносил странное позвякивание, как если бы впереди били в колокола. Джайал протянул меч вперед и они увидели, что замерзшие листья подают со звяканьем на твердую как камень землю.

— Он здесь, я могу чувствовать его, — сказал Уртред.

— Кто? — спросил Джайал.

— Хозяин. Он в воздухе, во льду, даже в каждом выдохе нашего дыхания.

— Пошли, — сказал Немос, — Бронзовый Воин скоро ударит.

Он повел их налево, и вскоре они увидели щель в твердой линии деревьев, и тропинку, ведущую к смутному силуэту горы.

Они осторожно подошли к щели в линии деревьев. В воздухе пахло безопасностью и спасением. Холм Эревона был близко. И тут из темноты послышался шорох, как будто кости терлись друг о друга. Он заглушил даже странный звон замерзших листьев, по-прежнему падавших на землю.

Они мгновенно остановились. Опять шорох. И из темноты вышло тонкое создание. Зеленое худое лицо, впавшие глаза, смутно видневшиеся из-под остроконечного капюшона, тело, закутанное в рваный плащ, и тащившийся за ним суставчатый скелет, прикованный к его запястью ржавой цепью. Его глаза свернули в свете луны, когда он поглядел на них. — Не может ли кто-нибудь из вас снять с меня это бремя? — жалобно сказал он, кивая на скелет, который тащился сзади. Он еще раз дернул рукой, и опять послышался тот самый костяной шорох.

— Один из проклятых, — сказал Немос.

— Только освободите меня от этого бремени, и я буду свободным, — опять взмолился он.

— Хозяин ослабел — его твари не могут подойти к Светоносице. Поэтому он пытается поймать нас в ловушку, обмануть этими трюками, — сказал Немос.

— Хватит слов, — сказал Джайал. Он шагнул вперед, держа меч перед собой. Но, как только он взмахнул им, ударил страшный порыв ледяного ветра, и плотная снежная стена накрыла всю сцену. Когда же она прошла над ними, они увидели пустой плащ, валявшийся на земле; вокруг него были разбросаны кости скелета.

— Куда он делся? — спросил Джайал, оглядываясь.

— Закрой свое лицо, — воскликнул Немос. — Он опять стал призраком — теперь он войдет в твои уши и рот, заберется к тебе в душу. Потом он съест ее и ты станешь таким же как он, будешь тащить твой скелет за собой и умолять об освобождении. — Они закрыли свои лица плащами и поспешили вперед, обогнув скелет.

Но это было только первое испытание. С самого начала они почувствовали невидимые силы, которые прятались в засаде по обе стороны темного прохода между деревьями, ощущали тысячи глаз, глядевших на них, и вскоре дорогу преградили крылатые твари, их крылья были не меньше десяти футов в длину, а темно-красные глаза глядели в кромешную тьму. Люди и Немос остановились, приготовившись сражаться с новым врагом, который летел прямо на них.

Когда красный свет злых глаз упал на них, все почувствовали, как у них натягивается кожа, а все тело каменеет. Василиски! Кровь в артериях стала превращаться к жидкий камень, а ноги перестали слушаться. Но трансформация никак не затронула Талассу: она шагнула вперед и щелкнула пальцами; последовала вспышка белого света и василиски взорвались изнутри. Сверхнагретый воздух, несущий кусочки тела, просвистал мимо них. В то же мгновение все остальные опять могли двигаться. Когда глаза привыкли к темноте, все увидели, что воздух полон частичек пыли, плававших в воздухе. Путь был свободен.

— Он только играет с нами, — сказал Уртред. — Он хочет, чтобы мы помучились перед концом. — Во всяком случае именно в этот момент с покрытого облаками неба хлынул черный дождь. Еще больше тварей появилось из-за деревьев. Бестелесные пурпурные тени искали души, а вопящие черепа, которые они уже видели раньше, бросались на них сверху, как ласточки на ветру. Появились создания с телом человека и головой птицы, которые ядовитой стаей бросились к ним. Это была верная смерть, но Таласса опять бесстрашно вышла вперед.

— Вы не можете даже коснуться меня! — воскликнула она. — Я Светоносица. — В тот же миг в рядах атакующей стаи возникла узкая щель, как если бы ее аура отбрасывала тех, кто пытался подойти к ней на несколько ярдов, как бы сильно они не рвались вперед. И тут Уртред наконец сообразил: вот почему Хозяин пытался послать его против нее, а потом отправил Фарана в подземный мир. Он знал, что как только Таласса исцелится, ее сила станет настолько велика, что он ничего не сможет сделать с ней. Хозяину нужны другие, те, кто может сделать это вместо него, человеческие создания, вроде Фарана или его, Уртреда, если бы он не устоял перед искушением.

Теперь они шли по узкому тоннелю, окруженные со всех сторон проклятыми духами, которые вопили, кричали и скулили, но не могли подойти к ним. Достигнув начала тропинки, они начал взбираться на гору, к руинам. Как только Таласса сделал первый шаг вверх, большинство тварей растаяло в темноте за их спинами. И только несколько эфирных созданий последовали за ними, трепеща в воздухе, крича и воя.

Через два часа они добрались по петляющей тропинке до вершины горы. И только один молчаливый призрак последовал за ними, как зловредный светлячок.

Подъем проходил в полном молчании; каждый из них погрузился в свои мысли. Они поднимались, а внизу под ними открывался вид на озеро: на берегу царила мертвая тишина. Порывы холодного ветра превратили замерзшую поверхность озера в сморщенное зеркало. Теплый ветер с Острова Ветров не дул уже много часов. Мрачные фонари все еще качались вверх и вниз на берегу, ожидая, когда ледовая корка доберется до Лорна. Вдали, как киты на горизонте, неясно виднелись силуэты островов, ожидавших своей судьбы; на севере все было затянуто удушающим туманом. Воздух наполняли резкие крики, но, за исключением одного призрака, парившего над их головами, Чудь осталась ниже: никто не осмелился последовать за Светоносицей.

Путаница камней и скал на склоне горы над их головами спадала хаотичными каменистыми осыпями на поверхность озера под ними. А в ста футах выше они увидели основание большого здания, построенного на плече горы. Откосы и тропы наверху были окружены разрушенными стенами и упавшими арками. Они начали подниматься по сохранившимся ступенькам. Теперь стало видно, что крыша здания рухнула, оставив только два ряда высоких колонн и черное небо над собой.

Когда они оказались на вершине лестницы, над ними появилась призрачная фигура. Луны не было давным-давно, но еле заметный силуэт человека был все-таки виден. Он был одет в белую одежду, складки которой развевал ледяной ветер. Как только он появился, последний призрак, следовавший за ними, жалобно закричал и улетел вниз.

— Кто пришел к гробнице Эревона? — спросила фигура, обратив лицо не к ним, но к невидимой луне. Негромкий голос казался каким-то нереальным, как если бы заговорил сам ветер, они едва расслышали его.

— Мы просим убежище, — ответила Таласса.

— Кто вы такие?

— Люди из Южных Земель, прошедшие через Лунный Пруд.

— А! Нет, ты больше, чем обычный человек. Ты светишься как лунный свет, я вижу в тебе сияние, который является отражением света моего брата Ре. Я знаю тебя, — сказал он, все еще не глядя не нее. — Ты Светоносица. Пришел конец Лорна.

— А вы кто?

— Я Эревон, Бог Луны, изменчивой луны, знака перемен. Мои кости успокоились здесь, где всегда полнолуние. Мой брат Ре, чьим зеркалом я был, перенес меня сюда после того, как я погиб на Сверкающей Равнине. Здесь он похоронил меня и навсегда заморозил луну в небе. Теперь время Лорна прошло: Светоносица восстановит свет Ре в этой земле и луна вновь возобновит свой цикл. Земля будет исцелена.

Он повернулся к Джайалу. — Подними свой меч, воин, — сказал призрак. Джайал, бессознательно, так и сделал. — Это Зуб Дракона, мой меч, — сказал Бог, кладя свои пальцы прямо на то место на клинке, где была вытравлена печать в виде полумесяца. — В этом мече живет старая магия, магия того времени, когда на этих костях еще была плоть: я носил его на себе в последней битве. Используй его хорошо, во имя света, — приказал Эревон. Потом зажегся яркий медно-красный свет, в воздухе, вокруг светящейся, переливающейся и изменяющейся фигуры засверкали вспышки энергии. — Используй хорошо его силу, потому что она понадобится тебе, когда ты доберешься до Искьярда, — сказал он.

Джайал уставился на клинок, но в этот момент в воздухе раздался крик, похожий на свист ветра, но в тысячу раз громче, и вокруг них закрутился темно-фиолетовый воздух. Все обернулись и увидели, что везде, на небе, в темном лесу и на замерзшей поверхности озера, появились Армии Чуди, как если бы там были все это время, ожидая мгновения, чтобы материализоваться.

Они повернулись назад к старику, который стоял перед ними, но он исчез, как если бы растворился в прозрачном воздухе.

— Куда он делся? — спросил Джайал. Никто не ответил — все глядели с горы вниз, туда, где огоньки света начали двигаться через замерзшие луга и ледяную набережную к городу.

— Пошли, — сказала Таласса, — прежде чем Чудь достигнет Лорна.

Они быстро поднялись на последние ступеньки и оказались прямо перед развалинами здания, чьи немногие оставшиеся стройные колонны стремились в небо. В центре платформы стоял алтарь, его стороны были украшены нарядным бордюром с изображениями последовательных фаз луны. За храмом, построенным на склоне горы, находилось темное отверстие: пещера.

— Подавай сигнал, — нетерпеливо сказал Уртред, повернувшись к Талассе.

Она заколебалась, глядя на острова, и Уртред легко мог угадать, почему. Один жест, и Лорн вместе со всеми его житялями будет уничтожен: и получится так, как если бы она принесла им всем смерть. Но у них была возможность спастись — отец пытался предупредить их и был убит за свои труды. Он знал, что тысячелетний обычай нельзя изменить один махом. Ничего не могло спасти их.

— Быстрее, — громко сказал он, и Таласса оторвалась от своих мыслей. Она протянула руки к Острову Ветров и, крикнув, резко опустила их вниз. — Он придет, скоро, — сказала она, говоря отстраненным голосом, как бы издали. Потом темный мир превратился в полдень, яркий ослепляющий полдень, в котором были только свет и тени, никаких полутонов. Как если бы над озером раскрылось небо, колонна света, в сто ярдов шириной, взлетела над Островом Ветров, потом еще и еще. Столб красно-оранжевого пламени, как если бы воздух превратился расплавленную лаву. На мгновение Остров Лорн ярко осветился, стали видны далекие берега и горы, раньше спрятанные ночью. И в этом свете они увидели крутящуюся массу фигур, как темная волна катящуюся по замерзшему озеру.

Потом свет погас, оставив только послесвечение на сетчатке их глаз. В наступившей темноте, которая была даже более темной, чем та, что была мгновения назад, они услышали вой могучего ветра, летевшего издалека. Страшной силы порывы горячего воздуха ударили по тьме, нависшей над Лорном.

Люди вместе с Немосом бросились в пещеру за алтарем Бога. Воздух уже был полон обломков. Камни и куски деревьев обрушились на алтарь, потом еще более сильный ветер с ревом ударил по склону холма. Они увидели, как могучие колонны зашатались, потом начали наклоняться и наконец стали падать, разваливаясь на куски во время падения. Удар от их падения на землю сотряс все вокруг.

В небе над ними Темное Облако, занявшее место луны, разлетелось на клочки. Но и луны тоже не было. Фиолетовые цвета постепенно исчезали, темнота начала медленно возвращаться, и, вместе с ней, тишина. Тусклый свет начал падать вниз с небосклона: настоящая луна светила с настоящего неба. Магический купол, которым Ре укрыл Лорн, лопнул и разорвался, как если бы он был хлипким навесом. Открылся настоящий мир.

Немос простонал, все повернулись и увидели, что трансформация завершилась: он опять стал таким, каким становился в то время, когда оказывался во Внешнем Мире: съежился до создания в пять футов высотой, плащ спадал почти до земли, сияющий посох превратился искривленный корень.

Но времени смотреть на него не было. Из-за пещеры послышался приглушенный грохот. В свете луны они увидели, что с озером происходит что-то странное: поверхность воды изогнулась под углом в тридцать градусов и Остров Лорн утонул в ней, полностью исчез в воде.

В следующее мгновение они осознали, что видят огромную приливную волну, которая, пока они смотрели, нахлынула на берег острова; такая высокая, что ее вершина находилась на одном уровне с ними. Они молча глядели, как она катится к ним, парализованные ее громадностью. Горизонт наполнился бурлящей черной водой, на поверхности которой не было ни пятнышка суши, не было слышно ни единого крика или шума, только вода, на уровне их глаз. Гора содрогнулась, и вот тут ударил гром, потом еще один, и еще, все громче и громче.

У задней стенки пещеры была лестница, и они слетели по ней вниз. Там оказалась еще одна пещера, немного больше верхней, в центре которой стоял алтарь, вокруг которого были разбросаны человеческие кости. Даже отсюда был слышен рев приливной волны, но здесь к нему присоединился еще один странный звук: ветер вздыхал над костями и звучал как отдаленный стон. Сами кости запели. Они напрягли слух, но это была песня без слов: печальная погребальная песня, панихида. Потом поднимающаяся волна заслонила луну и песня смолкла.

Хотя они и забрались так глубоко, все-таки маленький кусочек ночного неба был по-прежнему виден. Волна поднималась все выше и выше, вслед за луной стали исчезать звезды, и небо стало угольно-черным. Все собрались вместе, обнялись и прижались другу: Уртред и Таласса, Джайал и Немос.

А потом из мира как будто высосали все звуки, остался только один: рев волны, обрушившейся на берег. На мгновение показалось, что упала не вода, а само небо; гора содрогнулась так, как если бы была смертным, получившим страшный удар. Уртред и Таласса, ожидая конца, поглядели в глаза друг другу и сжали друга в объятиях, как если бы это могло спасти их от титанической силы, бушевавшей наружи.

Потом вода стала спадать, но рев остался, рев могучего водопада, слившийся с ревом камнепада, как если бы половина горы рухнула со страшным грохотом. А потом настала тишина, и только журчали потоки воды, струившиеся по склонам разрушенной горы.

Первой зашевелилась Талсса. Она обнаружила, что слишком крепко сжимает руку жреца, хотя он этого, похоже, не заметил. Она поправила его кожаную упряжь, медленно встала и вышла из пещеры; Уртред последовал за ней. Они прошли через струю воды, падавшей с вершины и поглядели на сцену под ними. Луна была на месте, прямо над горизонтом, но уже неполная, значит они в реальном мире и время пошло. Остров Ветров исчез, но Лорн был все еще виден. Здания по дороге к вершине еще стояли, но превратились в груды развалин: как если бы по ним потоптался гигант, разрушив даже фундамент. По поверхности озера, опустившейся по меньшей мере на двадцать футов, все еще шла легкая зыбь, оно поднималась и опускалась, а из середины разрушенного леса в озеро текла вода.

Слева от них по горе как будто прошлись зазубренным ножом, срезав половину склона. Ниже, по направлению волны, ряд за рядом лежали упавшие деревья, многие плавали на поверхности воды так, как если бы невидимая рука педантично выровняла каждый ствол по направлению к разрушенным вершинам Сломанных Вязов, которые оказались очень близко, потому что магический барьер, отделявший Лорн от Внешнего Мира, исчез.

От далекой линии холмов и от Лунного Пруда не осталось и следа. Но Астрагал устоял, совершенно невредимый, несмотря на черный хаос бушующих волн, упорно бьющихся о подножие горы. Далеко вдали за Сломанными Вязами еле виднелись снежные вершины других гор, Палисадов.

Внешний Мир. Они вернулись: магическое королевство Лорн погибло, Чудь уничтожена. Все уставились в темноту, пытаясь отыскать титаническую фигуру Бронзового Воина, конусы света которого должны были быть видны через толщу воды и плавающие деревья, но не отыскали ничего. Неужели он уничтожил сам себя? Неужели взрыв разметал его на миллион осколков, как и Остров Ветров?

Уртред повернулся и увидел, что Таласса думает о том же самом.

— Я его не чувствую: скорее всего он погиб.

— Нет, он творение Бога: он же выжил во время битвы на Сияющей Равнине. — Уртред снял свою правую перчатку и сжал ее руку.

— Возможно он уничтожил всех наших врагов. Возможно Фаран тоже мертв, и Двойник.

Джайал стоял рядом с ними. Его глаза обежали затопленную местность. — Нет, по меньшей мере Двойник жив, так как я жив, — сказал он мрачно. — Каким-то образом он выжил даже при этом. Ничто не может уничтожить его, за исключением Жезла.

— Тогда мы должны найти твоего отца раньше, чем это сделает он. Нам предстоит долгое путешествие, — сказал Уртред. — Дорога в Искьярд. В отличие от барона нам придется пройти ее ногами.

Все это время Немос держался тени, с ужасом глядя на свои деформированные ноги. — А что с этим? — спросил Джайал.

— Он пойдет с нами. Ведь он последний из народа Лорна. Мой отец хотел, чтобы мир узнал о том, что случилось здесь, и он расскажет миру об этом, расскажет о королевстве Ре на земле.

Еще около часа они стояли на склоне горы, глядя как луна садится над затопленным миром, который когда-то был раем, известным как Лорн.

### СОРОК ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Могила Мериэль

Они оставались в руинах разрушенного храма всю ночь, ожидая пока наводнение внизу не схлынет. Странным образом все спали, за исключением Немоса, которого люди нашли на следующее утро на краю утеса: он молча молился за свой мертвый народ.

Они похоронили кости умершего Бога Луны, потом Таласса и Уртред вместе прочитали молитвы: за Эревона, за Лорн, за Наблюдателя и за Бронзового Воина. Все были уверены только в одном: никто не в состоянии пережить катаклизм, последствия которого они видели перед собой, даже Талос, боец Ре. От Острова Ветров не осталось ничего, за исключением маленькой сломанной скалы, в которую бились волны; одинокий памятник существу, которое столько времени хранило королевство. Скала выглядела как обломанный зуб, торчащий из воды.

Они стали медленно спускаться с горы: от тропинки не осталось ничего, единственной опорой для ног были только корни поваленных деревьев. И ничего не было слышно, кроме журчания воды, все еще сбегавшей вниз после вчерашнего потопа. Спустившись пониже, они внимательно вгляделись в Лес Лорн: несколько деревьев еще стояли, остальные были повалены приливной волной; слабый туман висел над переплетением разбитых стволов, корней и сучьев. Повсюду с расколотых пней и стволов свисали обрывки кожи, кое-где были видны обломки костей. Астрагал и вершина Равенспур лежали прямо на юг. Они прошли через пустынную местность и обнаружили Путь. Это был первый сюрприз сегодняшнего утра. Поверхность дороги была очищена от упавших стволов деревьев, которые валялись в стороне, отброшенные туда титанической силой.

— И кто это сделал? — спросил Джайал.

— Возможно Бронзовый Воин, — ответил Уртред. — Может быть он жив, несмотря ни на что.

Он должен был выйти из-под вздувшейся поверхности озера где-то ночью и пойти на юг, к Равенспуру. И он должен быть уже там, уничтожив всех, кого смог найти.

Уртред уставился на гору. На ее вершинах все еще висело черное облако, но оно как будто съежилось и было не больше чем тогда, когда он в первый раз увидел его из Годы. Ему даже показалось, что он видит на полпути к одной из искореженных вершин Сломанных Вязов бронзовую точку, которая ярко сверкнула в свете утра, а потом послышался отдаленный гул взрыва, всколыхнувший спокойный воздух. Бронзовый Воин. Но, хотя дорога и очищена, понадобится не меньше дня, чтобы достичь гор. Надо торопиться.

Они прошли мира парочки тварей, которые каким-то чудом остались живы после приливной волны: их защемили ветки и стволы деревьев, их конечности постепенно превращались в туман, из которого они пришли. Они жалобно что-то кричали на своем странном языке, но четверка торопилась, оставив их там, где они были. Теперь они шли в тени Астрагала.

Весь день они упрямо шли вперед по Пути, и достаточно быстро, проходя по грязной пустынной местности, на которой не было ничего, кроме поваленных стволов деревьев. Вперед и вперед, и вот земля стала повышаться.

Они посмотрели вверх на вершину, над которой видело темное облако. Все было тихо: в воздухе висел тяжелый запах металла, в нем чувствовалось присутствие невидимой энергии, но не доносилось никакого звука битвы. Они на мгновение задержались на небольшом перевале, с которого начинался спуск к Барьеру Айкена. Глаза всех четверых впились в гору. Всем хотелось знать, жив ли Хозяин, или Бронзовый Воин успел расправиться и с ним.

— Мы должны идти дальше, — сказал Уртред, но не успел он договорить до конца, как с юга послышался отдаленный лай собак. Все с удивлением посмотрели друг на друга. Как мог кто-то выжить при таком наводнении?

Но потом они увидели группу из тридцати или сорока жителей Годы, которые спускались с вершины Равенспура. Как показалось, среди них были все здоровые мужчины, оставшиеся в Годе после того, как они и Гарадас ушли оттуда три недели назад. Все были вооружены луками и охотничьими копьями; перед ними бежала целая свора деревенских собак, черно-коричнево-белый поток. До них было еще далеко, но группа заметила их и ускорила шаг.

Первыми прибежали собаки, но их веселый лай перешел в хныканье, когда они почувствовали чужака, Немоса. Горцы остановились за собаками: все они выглядели истощенными и грязными, наглядно показывая какие испытания они пережили, чтобы оказаться здесь. Наконец заместитель Гарадаса, мужчина по имени Самлак, вышел из рядов жителей Годы и подошел к южанам, псы неохотно уступали ему дорогу, пока он шел между них.

Он низко поклонился Талассе.

Она улыбнулась ему. — Рада видеть вас всех, но как вы последовали за нами? — спросила она. — Я думала, что путь вниз через равнины невозможен.

— Обычно, — ответил Самлак, — но две ночи назад налетел порыв горячего воздуха с севера; и такой сильный, что даже в полночь воздух был теплее, чем летом, и слежавшийся снег начал таять. Я собрал несколько человек, и мы решили идти на помощь, надеясь найти вас на Равнине Призраков или на Сломанных Вязах. — Люди позади него подтверждающе кивнули.

— Мы взяли с собой собак. Шли весь день. Остановились, когда были в тысяче футов от конца спуска. Оттуда мы могли видеть туман, фигуры, движущиеся на горах перед нами и облако, сползающее с лица луны. Впереди была Чудь: собаки замолчали.

— И тогда мы увидели это: как будто новая гора появилась в небе, даже выше, чем Равенспур. Она походила на черную ленту, лунный свет сверкал на ее вершинах. Но это не была ни гора, ни горный кряж, так как эта лента двигалась вперед, катилась прямо на нас. Как если бы поверхность земли поднялась под давлением из центра Мира и покатилась к нам. Потом мы увидели, что это была волна. Она разбилась, ударившись о Сломанные Вязы, упала на Долину Призраков, а Барьер заполнила до краев. Ее рев заставил лавины сходить с высоты, а гора зашаталась. Когда мы освободились от снега, то увидели, что вся Долина Призраков стала морем, волны бились в основание горы. Потом последовала ужасная тишина. И мы поняли, что погибли все: Чудь, призраки и вы.

— Всю ночь мы спускались вниз, и когда настало утро мы были уже на равнине. Было очень много грязи, идти было трудно, но мы шли и дело пошло лучше, когда мы стали подниматься на Сломанные Вязы. Потом собаки опять затихли, навострили уши и что-то слушали. И тут мы не услышали, но почувствовали, как затряслась земля и увидели впереди, на горе, гиганта, тридцать футов в высоту, в сверкающей броне. Это был Бронзовый Воин, он вернулся, как и говорил Мазариан!

— Сначала мы были слишком напуганы, чтобы пересечь Сломанные Вязы: вершины были накрыты туманом, мы слышали громкие взрывы и сквозь облако время время от времени сверкали вспышки пламени. Но все-таки мы решили подниматься: склоны были покрыты дымом и огнем. Потом мы как можно быстрее спустились по северному склону и тут увидели вас. — Он остановился и перевел дух после непривычно долгой речи.

Таласса отвернулась и посмотрела на север. — Мне очень жаль, Самлак. Но я ничего не знаю о Гарадасе и остальных. Последний раз мы видели их на берегу озера, но это было до того, как появилась волна и все уничтожила.

— Тогда они мертвы, — печально сказал Самлак.

Таласса уже собиралась сказать ему что-нибудь утешительное, как откуда-то сзади раздались крики, и через клубы тумана, вившегося над подсыхающей землей, они увидели четыре фигуры, пробиравшиеся через поваленный лес: Гарадас, Имуни и двое выживших жителей деревни. Все мужчины из группы Самлака радостно зашумели.

Появился Гарадас, держа за руку свою дочь. Вся их одежда была выпачкана и промокла насквозь. Подходя, староста с удивлением глядел на южан, как если бы ему было трудно поверить, что они тоже выжили. Он остановился в нескольких шагах и какое-то время изучал их. Потом улыбнулся.

— Итак, — сказал он неожиданно, — вы нашли Лорн?

— Да, Гарадас. Мы были в Лорне. Все это время он был очень близко, сразу за озером.

— А теперь?

— Теперь он уничтожен волной.

— Значит мы никогда не увидим этот рай, — сказал он. — Возможно это к лучшему.

— Как вы выжили? — спросила Таласса.

— Уйдя из лагеря, мы быстро пошли на север, стараясь убежать от облака. Мы увидели, как на озеро упала тень, и нам показалось, что она начала всасываться внутрь как смерч. Потом она исчезла. А час или два спустя мы увидели, как озеро вспучилось, поднялось, хлынула огромная волна и подумали, что должны умереть, но вода потекла на юг, и мы спаслись. А потом вернулись.

В этот момент Уртред нетерпеливо зашевелился. — День идет. Мы пообещали Бронзовому Воину, что последуем за ним в Равенспур. Лично я, по меньшей мере, иду.

— Там остались только духи мертвых, — сказал Гарадас.

— Нет, — мрачно сказал Уртред. — Хозяин жив, я чувствую его. А пока жив Хозяин, его слуги будут возвращаться каждые сто лет, и каждые сто лет Года будет страдать, как и раньше.

— Тогда мы должны идти с тобой и покончить с этой тварью раз и навсегда, — решительно ответил староста. Он повернулся к своим людям. — Мы пойдем с вами до седловины Равенспура. Там наши пути разойдутся. Я пойду с южанами в горы, а потом, если будет на то воля Ре, поведу их на север, к Искьярду. Все остальные вернутся домой.

— Я пойду с тобой, — сказал Самлак. Потом послышался хор голосов других добровольцев, пока все горцы не захотели идти вместе со старостой.

Но Гарадас только помахал головой. — Кто-то из вас должен вернуться в деревню прежде, чем опять пойдет снег и мы все будем заперты внизу. Ты, — он сжал плечо своей дочки, — пойдешь с ними.

— Папа! — крикнула она. — Я хочу быть со Светоносицей.

— Ты уже и так видела и сделала столько, что вполне хватит на всю жизнь, — сказал он. — Пройдут годы и ты станешь старой, люди будут собираться вокруг тебя и слушать твои рассказы о том, как ты путешествовала по Долине Призраков, шла через Барьер Айкена и по Призрачному Лесу. И этого вполне достаточно, достаточно для любого. А теперь пообещай мне: ты пойдешь с теми, кого я пошлю назад в деревню и успокоишь свою мать, потому что остальные не вернутся обратно до весны, если вообще вернутся.

Плечи девочки опустились, но она кивнула. — Обещаю, отец, — неохотно сказала она.

— Хорошо, — сказал Гарадас. — Теперь пойдем, пока не настала ночь.

— А что с ним? — спросил Салмак, кивая на Немоса.

Скрюченное создание посмотрело вверх, когда почувствовало, что они глядят на него. Его печальные глаза посмотрели на них с выражением отчаяния, те самые глаза, которые так ярко сияли под луной Лорна. — Моя работа закончена, — глухо сказал он. — Меня выслали, чтобы я жил во Внешнем Мире. Я останусь в лесу и буду рассказывать всем, кто придет ко мне, о Лорне и о том, как когда-то жили бессмертные. Это то, что хотел Наблюдатель. Так я по меньшей мере сдержу слово, которое дал ему.

— Так тому и быть, — сказал Уртред. — День проходит. Мы, все остальные, должны идти за Бронзовым Воином.

Они оставили Немоса стоять посреди Равнины Волков, одинокая, нелепая фигура. У него, который когда-то жил в мире без времени, теперь было больше времени, чем он мог себе представить. Никто не смог бы угадать, сколько времени он еще проживет.

Когда они приблизились к Равенспуру, то увидели, что озеро теперь плещется у самого подножия горы, а Барьер Айкена полностью затоплен. Дорога тоже исчезла. Озера было шириной в милю, и на первый взгляд перейти его было невозможно, но Самлак спустил с поводка одну из собак. Та начала что-то вынюхивать на берегу озера, сделала один пробный шаг, затем другой, и еще один, вода только едва покрывала ее лапы, побежала вперед, остановилась в сотне ярдов от людей и оглянулась, вопросительно подрагивая хвостом.

— Она нашла дорогу! — крикнула Таласса и пошла вслед за собакой, сразу ощутив твердую поверхность под ногами. Все пошли за ней по поверхности озера, на которой играли пятна умирающего красного солнечного света; со стороны казалось, что они идут прямо по воде.

Луна уже плыла по небу, когда они начали подниматься на Равенспур. Сверху открывался отличный вид на местность под ними: переломанный лес, Равнина Волков и Астрагал; затопленный Барьер Айкена, прямой как стрела, бежал на север. И, вдали, озеро Лорн. Если кто-нибудь из них и подумал об отдыхе, то не сказал об этом, так что они поднялись до линии деревьев, а потом стали карабкаться к вершине.

Наступила темнота. Потом небо впереди внезапно осветилось яркими вспышками, которые разорвали толстое облачное одеяло, накрывшее вершину. Холодный ветер принес к ним приглушенные раскаты грома.

Наконец они добрались до первого ледяного поля и обнаружили цепочку гигантских следов на твердом льду, каждый три или четыре фута в глубину. Следы шли дальше, к руинам на вершине Равенспура. Здесь отряд разделился, почти все горцы и Имуни возвращались в Году. Таласса печально попрощалась с девочкой. Горцы горячо пожали руки своим друзьям: многие из первого отряда погибли, а многие из тех, кто возвращался в Году, боялись, что в последний раз видят одинокую группу южан и тех своих товарищей, которые оставались с Гарадасом. Потом они прошли через седловину, вышли на склон, стали спускаться в Долину Призраков и почти мгновенно растворились в темноте.

Уртред приказал оставшимся горцам ждать их на месте, вместе с собаками. Он сам, Таласса, Джайал и Гарадас стали подниматься дальше, в еще более страшной ночной тишине, хотя каждый из них втайне хотел бы вернуться в седловину и навсегда забыть об этом проклятом месте. Вместе этого, идя вслед за гигантскими следами, они поднялись на гору и дошли до того самого здания, в котором Уртред впервые встретил Хозяина.

Наверху не было никого. Уртред глубоко вздохнул и вошел в здание, но там было холодно и пусто. Не осталось и следа темного давящего присутствия, которое он чувствовал, когда был здесь в первый раз. За крепостью была дорога, по которой он шел три недели назад. Они стали спускаться по ней, пока не оказались на утесах, нависших над Черным Прудом. Чаша амфитеатра была наполнена густым дымом, сквозь который не было видно ничего. В воздухе висел сильный запах сгоревшего металла и мертвой плоти. Прямо перед ними крутая тропинка прорезала одну из сторон амфитеатра. Гигантские следы вели вниз, прямо в наполненную дымом яму. Четверо стали спускаться вниз, осторожно нащупывая путь. Когда они спустились, сернистый дым стал таким плотным, что им пришлось замотать рты и носы, чтобы не задохнуться. Повсюду на склоне виделись раздавленные камни, куски кожи, разбитая и разломанная броня, остатки оружия. Огромные выжженные ямы еще дымились на черных склонах утеса.

Они спустились на ровное дно амфитеатра: ноги тонули и скользили в болотной грязи. Через желтый туман смутно виднелось серое здание из горного камня, напоминавшее улей, высотой в пятьдесят футов, основание которого затянул туман. Подойдя ближе они увидели дым, валивший из входа в него. Внутри находился темный трон, на котором сидела мумифицированная фигура, покрытая золой, у ее ног ряд за рядом лежали сожженные тела.

Уртред остановился. Был ли это труп Хозяина? Он решил, что нет: Хозяин, в конце концов, не имел тела вообще, он принадлежал не этому миру, как труп на троне, а миру Теней. Тогда этот, наверное, был одним из его помощников. Одна или две из сожженных тварей на полу еще извивались, как если бы сила, которая сотворила их, еще не полностью исчезла.

Все стояли не двигаясь, глаза слезились от едкого дыма. Остальные выжидающе глядели на Уртреда, но тот покачал головой и жестом показал, что надо идти дальше, через удушающий туман. Через несколько минут он увидел справа от себя поверхность Черного Пруда. Совершенно ровную, как жидкость в полночь. Они начали обходить ее и тут же наткнулись на длинный и узкий залив, идущий от пруда. Через него был переброшен мост: два крылатых создания, горгульи с раскинутыми крыльями и разинутыми пастями, неясно темнели впереди, сидя по обеим сторонам парапета. Но когда они подошли ближе, чудовища даже не пошевелились: они были сожжены прямо на месте, а их крылья превратились в тонкую паутинку обожженного металла, посыпанную серым пеплом.

Ударил порыв пыльного ветра, и на глазах у людей она из них медленно опрокинулась. За мостом, по обеим сторонам дороги, там, где дорога опять начинала подниматься на утес, стояли две башни. Их стерегли ряды окаменевших созданий, дорога шла через их центр. От них остались только ноги: тела лежали на земле, разбитые вдребезги. Некому было преградить дорогу людям.

Четверо опять стали взбираться вверх, следуя по дороге, ведущей от пруда. Туман стал еще гуще. Очень скоро они достигли гребня кряжа. Луна с трудом пробилась сквозь туман, похожая на гротескно-искаженное лицо. Гребень вел прямо в естественную пещеру, черневшую в утесе.

Все остановились, глядя в темноту перед собой. Первым заговорил Уртред, обращаясь к Талассе, едва видимой в слабом свете луны.

— Ты слышишь Бронзового Воина?

Она встала прямо, закрыла глаза, голова откинулась назад. — Я слышу его, но очень слабо, — сказала Таласса. — Как если бы из глубины горы.

— Тогда пошли и найдем его, — предложил Уртред.

— Да я лучше бы вошел в глотку Хель, — проворчал Джайал, вытаскивая Зуб Дракона. — Пошли, старина, — сказал он, обращаясь к мечу, — в последний раз.

Уртред повернулся к Гарадасу. — Ты не обязан идти с нами, староста.

— И оставаться всю ночь с призраками? — ответил Гарадас, улыбнувшись, его белые зубы сверкнули в темноте. — Я лучше попытаю счастья с вами.

— Тогда пошли, — сказал Уртред, глядя вперед. Внезапно темнота осветилась чем-то из-за его спины, и он резко повернулся. Таласса держала в руках тот самый магической свет, который она сотворила прошлой ночью.

— Магия Аланды перешла в тебя, — сказал он.

Она повернулась и взглянула на него, мягкий белый свет заливал ее лицо. — Как она и обещала, — ответила Таласса, отпуская шар света и направляя его вперед перед собой так, чтобы он влетел в пещеру.

— Пошли, — еще раз сказал Уртред, и пошел вслед за ним. Остальные последовали за жрецом, держась как можно ближе друг к другу, летающая сфера плыла по воздуху впереди. Они оказались в широком зале, вырезанном из твердого камня горы. Стены были в отметинах от огня, доходивших до высоты в двадцать футов, пол усеян обгоревшими кучами непонятно чего. В воздухе висел тяжелый запах сгоревшей плоти. Впереди они увидели широкую каменную лестницу, врезанную в склон горы.

Они начали подниматься по лестнице, идя вслед за полосой разрушения, темнота стала еще более гнетущей. Теперь Таласса уже не слышала голос Талоса. Впереди все было тихо, и только их шаги эхом отдавались по древнему камню. Они все более и более убеждались, что идут прямиком в ловушку.

Верхушка лестницы выводила в коридор, который вел во тьму. Насколько можно было видеть в темноте, по сторонам коридора стояли голые шесты. Пол усеивали кости и остатки раздавленных черепов. Ноги людей крошили их кусочки, проходя по ним. Каждый из людей слышал низкое жужжание в воздухе, как если бы призраки смерти пытались что-то сказать.

Было множество боковых коридоров, но шар света плыл вперед, как если бы его тянуло к чему-то определенному. Что касается четырех людей, то они даже дышали тихо, стараясь сохранить тревожное молчание. Еще одна широкая лестница появилась перед ними, вырезанная из твердого камня сердца горы. Она уводила вверх, к невероятной величины каменным дверям, преградившим им путь. Таласса, слегка вскрикнув, остановилась. Остальные сгрудились вокруг нее. Она опять полотно закрыла глаза, как если бы сконцентрировалась на чем-то, что было за пределами человеческого зрения. — Что это? — спросил Уртред.

— Он очень близко; я чувствую его.

— Где?

— Впереди, за этими дверями. — Пока они глядели, раздался скрежет, и портал начал медленно открываться с титаническим скрипом камня о камень. В дверном проеме появилось приземистое, похожее на жабу существо. Нижней челюсти у него не было, зато у основания горла была широкая щель, которая должна была быть ртом. Это существо Таласса и Джайал уже видели рядом с Фараном в засаде в подземном мире под горой.

На его голове красовался огромный кроваво-красный синяк, но он выжил, несмотря ни на что: ни яд, ни раны не могли убить его.

Все на мгновение оцепенели, потом Джайал поднял меч, а Уртред сжал кулаки. Но тварь бесстрастно поглядела на них, отвратительная рана на шее слегка приоткрылась. Потом создание заговорило, слова выходили из щели на горле, похожие на влажный шорох.

— Добро пожаловать в Равенспур, — сказало оно. — Я уже видел некоторых из вас при менее счастливых обстоятельствах. Меня зовут Весельчак. Уберите ваше оружие. Мой хозяин не собирается причинять вам никакого вреда.

Уртред вышел вперед. — Скажи мне, дьявольское отродье, где твой хозяин, ведь ты понимаешь наш язык.

— Ха, сильные слова: я ожидал чего-нибудь получше от Уртреда из Равенспура.

— Откуда ты знаешь, кто я такой?

— Я дважды видел тебя: первый раз, когда ты был инфантом, а потом за три недели до того, как Лорн был разрушен. Во второй раз ты ушел без ответов. Сейчас мой хозяин ответит на все твои вопросы, а потом ты умрешь.

Уртред сделал еще два шага к Весельчаку. — Я слышал его угрозы: как волк оторвет нам одну ногу за другой, как армия Чуди сокрушит все на своем пути. И что я вижу сейчас? Волк убит, армия вернулась в Мир Теней. Скажи это своему хозяину: скажи ему, что я жив.

— А, но нет никакой необходимости говорить это мне. Он хочет услышать это от тебя самого. Пойдем, он ждет тебя вместе с одним твоим старым другом. — Рот Весельчака открылся в то, что любого другого создания можно было назвать ухмылкой, если бы его рот постоянно не ухмылялся. Когда Уртред поднялся на вершину лестницы, он махнул рукой. — Смотри, это Бронзовый Воин, — сказал он, отступая в сторону и открывая длинный коридор за своей спиной, тот самый, в котором Фаран Гатон был несколько дней назад, ветер ревел в двух огромных отверстиях с каждой стороны. Но не ветер или головокружительные провалы с каждой стороны приковывали к себе взгляд. В центре помещения стоял Талос, его голова была опущена, в глазницах больше не сверкал рубиновый свет, а руки бесполезно висели по сторонам.

— Ты видишь, моему хозяину не нужны ваши глупые мечи, твои перчатки, или — радостно сказал Весельчак, указывая на сверкающий шар над их головами, — это. — Он щелкнул пальцами, и шар немедленно погас, осталось только сияние меча. Уртред метнулся вперед, но его кулаки встретили пустой воздух. Тварь исчезла, хотя ее издевательский смех еще какое-то время гулял по залу. Наконец звук улетел и сменился вздохами ветра, влетавшего через провалы. Теперь можно было увидеть луну, поднимающуюся в небо слева от них.

— Сбежал! — воскликнул Джайал совсем рядом с Уртредом, с ожесточением рубанув воздух большой пустой комнаты.

— Но там кто-то есть, — медленно сказала Таласса. Джайал поднял меч повыше. В его свете они увидели, что у самой дальней стены на троне сидит фигура, завернутая в плащ. — Он живой? — прошептал Джайал.

— Да. — Это был голос Уртреда, очень тихий. Все повернулись к жрецу и сообразили, что пока они искали следы Весельчака, он все время глядел на массивное тело Бронзового Воина. Как зачарованный, Уртред сделал шаг в дальнему концу комнаты. — Подожди, — сказал Джайал, но жрец уже шел вперед, мимо огромных ног Бронзового Воина. Когда он приблизился, фигура одним плавным текучим движением встала с трона, но ее лицо было по-прежнему скрыто за капюшоном плаща. Уртред остановился в нескольких футах от нее.

— Уртред, — голос шел из плаща, но, казалось, и издалека. — Ты пришел опять. Не хочешь ли присоединиться ко мне, сейчас? Ты сражался, и не добился ничего. Бронзовый Воин побежден.

— Ты и так знаешь мой ответ: нет, как и в первый раз. Но теперь я получу ответы, за которыми приходил тогда.

— Спрашивай: но берегись. Хотя твоя сила спасала тебя все это время, я отомщу.

— Хорошо, — ответил Уртред. — Один из нас умрет.

Из мигающего пламени раздался длинный-длинный вздох, и все смутно увидели человеческое лицо, на мгновение появившееся из тени за огнями, лицо, на котором было выражение бесконечной печали; потом оно снова исчезло, как исчезает язычок пламени, блеснувший из уголька костра. — Тогда спрашивай, Уртред из Равенспура, потому что ночь кончается, а на рассвете один из нас будет мертв.

— Кто ты такой?

— О, я много кто. Этим утром я был Хозяином, предводителем могучих армий, вызванных из самых ужасных областей Мира Теней, но она, та, которую ты называешь Светоносицей, изменила все. — И он указал на Талассу. Но то, что должно было быть пальцем, оказалось спутанной массой язычков пламени, которая показалась из рукава его плаща, плащ упал назад, и стало отчетливо видно его лицо, похожее на мумифицированный череп, за пустыми глазницами которого сверкали красные угольки, выбрасывая яркое пламя. — Теперь ты видишь меня, видишь, что я существо пламени, пламени, которое горит всегда, как огонь в твоем теле, Уртред; и это пламя не успокоится никогда. На протяжении всех этих столетий боль, и только боль сохранила мою душу живой, начиная с того последнего дня, когда я был человеком. Я стоял на балконе прекрасного белого дворца в этих горах и смотрел на белый огонь битвы богов, который осветил всю землю, тени исчезли, а горы растаяли и потекли как река. С того момента я стал таким, как сейчас.

— Но сейчас моя армия уничтожена Бронзовым Воином — я, Весельчак и еще заложник вон там, — сказал он, указывая на Талоса еще одним движением своих огненных пальцев, — вот и все, что осталось. Но хотя это день принес мне поражение, он должен принести мне еще кое-что, намного более приятное.

— И что же? — спросил Уртред.

— Ты поймешь это, когда дослушаешь мой рассказ до конца. Эту землю назвали Полунощной Чудью. Почему? Когда выжившие боги сбежали, гарь и фосфор заполнили воздух, и человек не мог видеть даже свой собственный нос. Небо было в огне, а солнце спрятало свой лик на сотню лет, или даже больше. Те, которым повезло с магией, отправились в Лорн, где Ре создал рай для своих слуг. Ты видел это место, и видел, как далеко до него. Как прекрасен был там народ, прекраснее богов. Но я и мои армии так никогда и не сумели завоевать его, и теперь я знаю почему: судьба и случайности решили, что мы никогда не должны заходить за его окрестности.

— Многие умерли, но те, кто остался в живых, изменились: под влиянием огня они исказились, стали уродами. У этой земли когда-то был король. Мой брат. Он следовал путем Ре, а я — путем темной магии и пророчеств. У него была жена по имени Мериэль, одна из Королев- Ведьм Астрагала. Я любил ее, ухаживал за ней, но она выбрала моего брата. Тем не менее, когда настал конец времени, он не взял ее с собой в Лорн, но оставил ее вместе с нами, проклятыми, потому что она поклонялась другому богу, а только слуги Ре могли пройти в это магическое королевство.

— В мои последние дни на этой земле я все больше становился сущностью огня. А королева? Она не могла жить в раскаленном воздухе: она заболела, ноги ссохлись и она кашляла кровью. Я все равно любил ее. Конечно теперь мой брат взял бы ее туда, в то королевство, где смерти не было. Я пошел туда, через искореженную землю, неся на себе королеву, и встал, так же как и ты, на краю озера, когда полная луна светила через облако ядовитого газа. Наконец пришел посланник из Лорна: Открыватель Пути, предок того самого, который привел вас всех в Лорн. Он сказал мне, что она не может войти в Лорн, потому что она смертная. Я надоедал этой твари, снова и снова повторяя, что пускай все во внешнем мире умрут, но Мериэль останется жить. Но Открыватель сказал, что смерть никогда не войдет в Лорн, что умирающая королева — оскорбление Бога. И подняв свой посох высоко в воздух он вернулся в воду, закрыв Путь за собой, так что видение Лорна растаяло вместе с ним.

— Я вернулся в расколотую гору, которая когда-то была их домом, туда, где теперь я был королем над проклятыми душами, плачущими в воздухе. Я пошел вниз, в сердце горы, и положил ее на вечный отдых в железный склеп, где ее чистой плоти никогда не коснется гниение. И тогда я пообещал себе кое-что. Пообещал, что придет день, и я принесу в Лорн смерть и буду отомщен. Королева была пророчицей. У нее была книга пророчеств, в которую она записывала их, и все, что она записывала, происходило на самом деле. Но я уже говорил тебе, что и я, тоже, знаю толк в пророчествах: настала моя очередь. Я дописал книгу, своими огненными пальцами, и написал, что, однажды, через десять тысяч лет, она опять поднимется. — Его горящее лицо едва не утыкалось в лицо Уртреда, который вздрогнул, когда Хозяин упомянул книгу.

— Да, ты знаешь об этой книге. Мир полон духов, но ни у кого из них нет такой силы, как у твоего учителя, Манихея. Когда он шагал по огненным облакам и посылал молнии на землю, он увидел ее, эту книгу, похороненную глубоко под Равенспуром. И когда он разговаривал с тобой, в видении, он рассказал тебе о ней. Он приказал тебе идти к Равенспуру и найти ее. Почему еще ты оставил своих друзей и отправился туда, куда ни один другой человек не осмеливается даже сунуть нос? А может быть есть другая причина, почему ты не испугался? Быть может ты знаешь, что тебе не страшна любая здешняя опасность только потому, что ты сам — сущность этого места?

Уртред молчал, и Хозяин продолжал. — Итак, в этой книге скрыто пророчество, пророчество, о котором я не сказал тебе во время нашей первой встречи, потому что я понимал, что это знание поможет твоим друзьям справиться с всеобщим разрушением, на которое я надеялся и о котором мечтал. А теперь уже слишком поздно для этого, слишком поздно для всего, кроме печали. Я выжег на этих желтых страницах пророчество о том, что потомок Мериэль, человек, а не Чудь, опять появится на свет. Не сейчас, так как земля болела и умирала. Но в более лучшие времена, через десять тысяч лет. И тогда, наконец, начнется исход из моего разрушенного в прах королевства: ребенок выйдет в мир и месть, на которую я сам не способен, настигнет тех, кто ее заслужил. Я дал имя ребенку: назвал его Герольдом. Но, пока я писал, умирающая королева протянула руку и схватила эти горящие знаки, ее прекрасная плоть надулась, треснула и обхватила мою руку, так что писала она, а не я.

— И вот что она написала: только этот Герольд призовет того, кого назовут Светоносцем в то время, когда мир опять будет тонуть в темноте, а полдень превратится в полночь. Я вытер расплавленные слезы, которые сжигали страницы, но она не дала мне отбросить огненное перо, пока не написала все слова до конца. Она все еще любила короля, моего брата, а не меня, меня, который ухаживал за ней все последние дни. Потом она опять упала в железный гроб под горой и умерла. Проклятые духи стонали и ругались, они говорили мне, чтобы я уничтожил книгу. Но я остался глух к их крикам, оставил книгу в ее навсегда уснувшей руке и захлопнул дверь гробницы.

— Больше я не мог жить в этих горах. Вместе этого я созвал свои невидимые армии Ночи, и открыл дверь между этим миром и другим. Я взял Чудь с собой в Тени, всех, кто мог идти, оставив в этом мире только тех немногих, вроде Весельчака, кто хоть чем-то походил на живых. Там они и жили эти эоны, но каждые сто лет опять приходили в этот мир, и опять пытались проломится через ворота Лорна. Так как они были осуждены каждые сто лет возвращаться сюда и проводить какое-то время в Мире Смертных.

— Ну вот, и где-то двадцать пять лет назад по человеческому времени те, кто жил здесь, на горе, увидели настоящее чудо. Железный склеп, внутри которого было тело королевы, открылся, она вышла оттуда и пошла на берег озера, где когда-то был ее павильон. Там она ждала до полуночи, пока мой брат, хотя и множество раз переродившийся с тех пор, как я видел его в последний раз, не вышел из Лорна и не провел ее через Лунный Пруд обратно в Запретное Королевство. Спустя пять лет она вернулась, старая и сморщенная, ее вел тот самый Немос, Открыватель Пути, который привел вас в Лорн. Он привел ее к горе, к могиле, и там она опять успокоилась, навсегда. Тогда появились Весельчак и другие, и эта трусоватая тварь в ужасе убежала…

— Весельчак и другие вызвали меня из Теней, — продолжал Хозяин, — и я увидел, как исполнилось пророчество: два инфанта лежали здесь, рядом с телом королевы. Я приказал слугам забрать детей и закрыть железные двери склепа.

— Слова королевы, написанные этой огненной рукой, начали выполняться: пророчества надежды, а не мои, ненависти. Дети были изумительно красивы, а я так надеялся увидеть искореженные создания, вместилище гнева и мести. Но такие совершенные существа нельзя было оставлять там, где живут создания Тьмы. Так что я отослал детей подальше отсюда с одним существом, которое тоже спускалось в Черный Пруд, но умело на время становиться человеком. Он пересек горы, добрался до места, которое называется Форгхольм, и отдал их монахам. Но хотя дети было далеко, я слышал их из мира духов, чувствовал их несчастья, чувствовал огонь, который превратил одного из этих совершенных детей в существо, похожее на меня самого, и видел его лицо, потому что оно стало зеркалом моего. Видел, надеясь, что он станет такой же как и я, и отомстит за меня своему отцу. Видел удар, который убил другого, чувствовал, как ты идешь сюда. Остальное ты знаешь.

Хозяин закончил. Маска жреца осталась неподвижной, он не отрываясь глядел на огненного призрака перед собой.

— И Манихей знал все это? — в конце концов спросил Уртред.

— Знал и понимал: разве он не обитает в Тенях, рядом со мной?

— Тогда пророчество исполнилось. Я все сделал так, как хотела моя мать, хотя я был парией в земле людей, больше походил на вас, чем на них. Судьба сделала нас странными партнерами и родственниками.

— Итак, — продолжал Уртред, беря себя в руки, — ночь проходит. Теперь все должно закончиться, как ты и сказал, когда мы вошли сюда. Рандел мертв. Я, тоже, готов последовать за ним туда, куда он уже ушел. Я прошу тебя только об одном: пощади моих товарищей.

— Да, — ответил Хозяин, — только один из нас сможет жить. Разве это не то, что я обещал, когда ты вошел в Зал Ветров? Ты связал свою судьбу с людьми. У тебя есть все, что я потерял, за исключением лица: проклятие Бога дало тебе мое. Но куда я могу пойти отсюда? Лорн уничтожен: мечтой моего народа было жить там, бессмысленной мечтой. Теперь я ясно вижу это. Как проклятые могут жить в раю? Я отомстил. Живи, во имя твоей матери, женщины, которую я любил. А я буду ждать конца света в Мире Теней, и никогда не вернусь. По меньшей мере теперь у меня будет покой.

— Ты разрешаешь мне жить, хотя я принес гибель Чуди?

— Мой народ не мертв: просто их души ушли в Мир Теней, где они будут обитать вечно. Больше мы никогда не повстречаемся, Уртред Равенспур. Иди вперед, и только вперед, вплоть до смерти, а потом ты встретишься со своей мамой и братом в Зале Белой Розы, месте, которое я никогда не увижу. Обними ее за меня. Ты должен найти их там, духов благословленного воздуха.

— Теперь о Бронзовом Воине: он только спит. Возьми его с собой и иди на север, в Искьярд: выполни пророчество, которое Мериэль предназначила для тебя. Но будь осторожен. — Он повернулся к Джайалу. — Твой двойник жив. Он вернулся из леса после того, как Лорн был разрушен. Тяжело раненый и едва не утонувший в волне, он, тем не менее, жив. Он прошел через остатки моей армии и добрался до комнаты, в которой все еще находится портал, открытый в Мир Теней. Он прошел внутрь, собираясь добраться до Искьярда, насколько я могу судить, потому что есть прямая дорога, ведущая из Теней туда. Скорее всего он уже там.

— Но там мой отец! — воскликнул Джайал.

— Тогда пускай Бог, которому вы все поклоняетесь, позаботится о его душе, потому что твой двойник сделает все, чтобы добыть Теневой Жезл.

— Но есть и еще большая опасность, — продолжал Хозяин. — Я послал за вами Фарана. Тем не менее он, как и все из вашего племени, предал меня. Он шел в Искьярд, по дну Барьера Айкена. Возможно он утонул, но я подозреваю, что нет. Что еще лежит перед тобой? Страшные твари, намного более ужасные, чем мои бедные слуги. И само путешествие: там вполне достаточно опасностей, чтобы оплакать вас всех.

— Так что иди на север, к твоей судьбе. Но еще одно, последнее, слово перед тем, как ты уйдешь. Ты говорил, что ты тоже проклят, как и мы, но посмотри на свое лицо, Уртред; больше ты не один из нас.

После этих слов пламя внезапно исчезло, плащ опустел и опустился на пол, сильный вздох ветра пронесся по помещению, как бы унося с собой дух Хозяина Равенспура. Четыре товарища стояли посреди Зала Ветров, с удивлением глядя друг на друга и не зная, что сказать. Позади них послышался металлический скрип, и Талос поднял голову, его глаза опять горели красным.

— Все исполнено, — его громоподобный голос наполнил пустое помещение. — Чудь уничтожена. — Но четверо людей даже не обратили внимание на его слова, они не могли оторвать глаза от пустого плаща.

Наконец Уртред зашевелился, с усилием отрываясь от своих мыслей. — Я должен пойти и посмотреть на могилу, в которой моя мать лежала все эти годы.

— Тогда пошли, — сказала Таласаа, — но вдвоем. Ее пророчество привело меня сюда, в это место. Она начертила линии судьбы, по которым мы идем все эти годы.

И, держась за руки, они вышли из Зала Ветров: Бронзовый Воин, Джайал и Гарадас остались стоять, глядя на роскошную панораму разбегающихся облаков через гигантские отверстия в стенах. Снаружи не было ни малейшего следа Весельчака: как если бы он действительно исчез в Мире Теней вместе с Хозяином. Лестница вела вниз к темным корням горы. Они повернулись, посмотрели друг на друга и молча обнялись, потом, по прежнему держа друг друга за руку, стали спускаться в глубь горы.

Они спускались по широким ступенькам все ниже и ниже, накручивая бесконечные круги, казалось, что спираль под ними засасывает их в себя, как темный водоворот. В крепости стояла мертвая тишина, и было легко представить себе, что здесь не было никого уже десять тысяч лет, начиная с бегства богов.

Они спускались всю оставшуюся ночь. Наконец они оказались у самого основания горы. Перед ними была высокая арка, а в самом центре помещения находился железный гроб. Его окружала тщательно отделанная тонкая железная стена, но ворота были открыты и они прошли внутрь. Уртред поднял одну из своих железных перчаток и тихонько ударил по металлической гробнице. Звук удара металла о металл прокатился по неподвижному воздуху. Он покачал головой, — Где же конец всех загадок?

— В Искьярде, — ответила Таласса. — Пошли: впереди долгий путь; давай найдем книгу и попрощаемся с твоей мамой и этим местом.

Лицо Уртреда под маской исказилось от боли и напряжения. Потом он опять тихонько коснулся саркофага. Послышался отдаленный раскат грома, и могила с треском открылась, как яйцо. Оттуда хлынул ослепляющий белый свет, и они застыли, поряженные великолепным зрелищем. Внутри, на металлическом пьедестале, вся в белом, лежала изумительной красоты женщина, настолько сохранившаяся, что касалось живой. Та самая, чей призрак явился к нему на краю озера. Черными как смоль волосы, высокие скулы, бледная кожа, скрещенные на груди руки держали увесистый том в железном переплете. Уртред опустился на колени перед ней, и Таласса, тоже. Он медленно прошептал тихую молитву: пускай ее душа соединится с душой ее второго сына, Рандела, и они вместе обретут покой.

Потом он встал, глядя на мерцающий белый свет.

— Ты возьмешь книгу? — спросила Таласса.

Он покачал головой. — Она пролежала здесь десять тысяч лет. Разве в ней остались какие-нибудь тайны, которые мы уже не знаем? Пускай она останется здесь еще десять тысяч лет, или до конца времени. Она отдала мне и миру все, что имела. — Он взял Талассу за руку и сделал шаг назад. В ту же секунду железная гробница сомкнулась, как кулак, вокруг тела его матери.

— Прощай, — сказал Уртред. — Я буду достоин своего наследства.

Он повернулся: в твердой стене комнаты появилась до того не видимая трещина, через которую хлынул ночной воздух. Они вышли наружу, и обнаружили себя у самого подножия горы, в том самом амфитеатре вокруг озера, в котором он впервые увидел призрак своей мамы. Небо над ними было усеяно первыми розовыми полосками рассвета. Первый свет освещал дорогу, ведущую на вершину Равенспура. Там, наверху, ожидая их, стояли Гарадас, Джайал и Бронзовый Воин.

— Мы идем в Искьярд, — сказала Таласса. Ее кожа сверкала в первых лучах солнца, и она казалась именно тем, кем ее называли пророчества: Светоносицей.

## Последняя утренняя звезда

> Дейву Моррису — другу, советчику, вдохновителю

> Перевод: А. Вироховский

### НЕЧЕСТИВЫЙ РИТУАЛ

Фаран отвернулся от него и подошел к ближайшему смертному ложу, на котором лежало тело первой жертвы, ее сморщенное лицо выглядывало из изорванного, скомканного савана. Он поставил Чашу и свой драгоценный груз на ложе и на секунду снял кожаные перчатки. Открывшиеся руки были мертвенно-белыми, с черными венами. Он опустил указательный палец в Чашу, зачерпнул капельку крови и стряхнул ее на зык мертвеца. Внезапно тело выгнулось дугой, как если бы в него ударила молния. Голон, удивленный, отпрянул назад. Тело опять содрогнулось, но потом улеглось на ложе. Фаран внимательно оглядел труп, легкая улыбка перекосила уголок рта. Голон подошел чуть-чуть ближе, пораженный тем, что видел. Синяя вена на шее трупа дрогнула, потом еще и еще, и наконец начала медленно пульсировать: четыре раза в минуту.

— Скоро он встанет, — сказал Фаран. Он махнул рукой, приказывая Голону перейти к следующему ложу. Князь указал на кинжал, который Голон все еще держал в руке. — Открой им рты, всем.

Волшебник подошел к следующему телу, одной рукой прижав рукав своего плаща ко рту. В другой он держал обсидиановый нож. Неловко орудуя ножом, он заставил закрытые челюсти трупа открыться…

### ПЕРВАЯ ГЛАВА. Закат в башне

Он будит меня, этот юный писец, которого я больше не в состоянии видеть. Весь день я проспал, и сейчас уже вечер. Я был далеко, видел сны о землях, которые лежат далеко от моей башни, о тех землях, по которым я путешествовал в годы юности.

Но сейчас я просыпаюсь и опять становлюсь Аббатом Форгхольма. Я встаю с кресла. Даже через покрытые бельмами глаза я вижу оранжевое сияние: солнце садится над Огненными Горами. Я поднимаю к нему ладони и благословляю писца. — Пускай наш лорд Ре найдет золотую нить Галадриана в лабиринте ночи. Пускай барка солнца опять взлетит на небо: пускай его лучи упадут на тебя, брат Кереб.

Но я не думаю о своих словах. Сны о прошлом — вот что посещает меня. Сегодня я и Кереб закончим последнюю главу. И время совершит полный круг, конец соединится с началом: в этой башне началась история моей жизни. Здесь она и закончится.

Мне было двенадцать, когда я впервые попал сюда; меня принесли наполовину мертвым из храма внизу на самый верх башни, откуда все, что под ней, кажется миниатюрным и далеким, как будто из другого мира: сам монастырь, монахи, горы и долины. Много лет моими единственными товарищами был вот этот изъеденный червями стол, пыльные колбы и реторты, эта узкая койка и три книги, которые мой учитель Манихей оставил мне перед тем, как умереть.

Они по-прежнему стояли на полке над черным от огня камином, освещенные светом садящегося солнца — на том самом месте, куда я сам поставил их, когда пришло мое время уходить.

Все страны, в которых я побывал во время юности, описаны в одной из этих книг: Тралланд, Суррения, Земля Полунощной Чуди, Оссия, Аттар и даже Страна Затерянного Города, Искьярд.

Но дни моих странствий давно закончились — и вот остальные две книги, которые напоминают мне о них. С того дня, как сорок лет назад я вернулся сюда, я не разу не открывал эти увесистые тома, хотя каждый вечер беру их в руки и глажу корешки — как сейчас.

Первая книга посвящена моему богу — Ре, Повелителю Огня и Возрожденного Солнца. Книга Света. Я подношу закрытый том к глазам; серебряный кант потемнел, но лазурит, покрывавший четыре угла старинного кожаного переплета, светится под лучами садящегося солнца и сверкает светло-синим цветом: цветом магии. Каждый вечер я подношу ее к глазам — я делаю это не потому, что таким образом поклоняюсь моему Богу, но она обычно так делала каждый вечер: молчаливо молилась, держа книгу в лучах заходящего солнца.

Потом я беру в руки самую маленькую из трех книг. Я чувствую ее кожаный переплет, помню ее цвет: цвет черной каминной полки, на которой она стояла все эти годы. Мои пальцы колют маленькие иголочки, как если бы я держу что-то живое и дышащее. Я чувствую медленный, еле заметный пульс. Мой друг, это пульс магии.

В ней сосредоточено все мое искусство: небольшая, не толще большого пальца и не длиннее ладони, кожаный переплет потрепан и покороблен огнем, водой и руками сотен адептов, живших до меня. Последним был Манихей. Я до сих пор слышу его слова: "Учи хорошо. В ней все заклинания пиромании, искусства Пламени. Если ты выучишь ее всю, то сможешь призывать огонь из ветра и льда, и даже свести молнию с неба." Да, учитель, я так и делал, и уничтожил всех наших врагов…

Я ставлю книги на место. Кереб молчит. Его беспокоит только наше ежевечернее занятие — я диктую ему историю Войн Огня и Червя. У него нет причин любить меня. Я ничего не плачу ему и не подарю безбедное существование. Его прислал сюда Высший Жрец далекого Перрикода, и приказал разделять со мной мою ссылку; тогда Кереб ожидал каких-то великих дел. С тех мы вместе переносим наказание. Мое — на всю жизнь, его, возможно, закончится, когда наша работа, вот эта история, подойдет к концу.

То есть сегодня, если позволят Ре и моя память.

Так что Кереб садится около меня с пером и чернилами, готовый, и делает вид, что рад этому, хотя мы оба знаем, что можем освободить его от мук труда. Неужели они думаю, что я также глух, как и слеп? Разве после ночной диктовки я не слышу, как копыта лошадей клацают по каменному двору, как кричат всадники и стонут, открываясь, тяжелые ворота? А в ночной тишине разве я не слышу, как стук подков по мостовой отражается эхом от каждого утеса и несется из-за каждого поворота.

Внутренним взглядом я слежу за всадником: дорога до Перрикода, пять дней и ночей, одна почтовая станция за другой, пока он не окажется в воротах храма.

Только Высший Жрец знает, что случится с моими словами. Возможно он прочитает их, с унылой улыбкой на лице, с которой он встречает разглагольствования еретиков и прелюбодеев. Возможно, что это я. Но я не только еретик и прелюбодей: я говорю правду, а правда слишком опасна для него.

И тем не менее, сегодня вечером я буду делать в точности то, что делаю каждый вечер: говорить теням. И буду надеяться, что кто-нибудь кроме Высшего Жреца прочитает эти слова: завтра, на следующий день или через тысячу лет…

Я глубоко вздыхаю. В воздухе стоит особый запах: настало время, когда цветы, растущие рядом с башней, начинают закрываться; их запах уплывает вдаль, как расплывшееся воспоминание.

Погасли последние лучи солнца. Я помню, как такими вечерами горы становятся нежно-фиолетовыми и ящерицы греются на теплых холмах, еще не остывших от дневной жары. Вереск расцветет через месяц или два. Вереск! Я никогда не мечтал о таком в холодные годы моего детства. Даже самые жизнестойкие цветы не цвели в долгие годы холода и недостатка солнца.

Снизу я слышу голоса и смех в трапезной. Я могу нарисовать в уме эту сцену. Из окон и дверей кухни льется желтый свет, похожий на золотой огонь. Аколиты потеют над котлами. И даже сквозь болтовню я слышу куплеты непристойной песни. Опять они напились хмельного пива, которое приносят в монастырь фермеры из фруктовых садов на равнине, лежащей далеко внизу.

Но меня смех только радует. Когда-то я поклялся: смех никогда не умрет. И пускай никогда страх и побои не вернутся в Форгхольм. Хотя я и Аббат, но я и человек, тоже.

Настала ночь: тени накрыли весь мир, как сорок лет назад, когда темнота покрывала солнце и землю даже днем.

Пока не пришла она, и не зажгла солнце вновь. День вернулся, и Ре опять показал свое лицо ей, Светоносице.

В детстве, когда я в первый раз жил в этой башне, возвращение Ре было для меня всем, я жил ради него и надеялся только на него; разве я не жрец Огня и Возрожденного Солнца? Но послушай, писец: сейчас я стар, вера исчезла, и если бы я смог вернуть сладость и предрассудки юности, не теряя ничего другого — даже кровавые жертвоприношения и ожоги, описанные в той самой книге, Книге Света, которая находится на каминной полке — я вернул бы себе веру, в которой было мое единственное счастье.

Но теперь у меня нет веры — за исключением той, что живет в моем сердце. Поверь мне, Кереб, я видел оригинал Книги Света — он стал пылью; я встретился с призраком Мага Маризиана, который написал ее — он странствует не в раю, а в проклятых областях Мира Теней. А Ре? Я пронесся через сердце солнца и обнаружил, что солнце горит в моем сердце. Вот что важно: свет внутри. Пускай он горит в то недолгое время, когда мы живем на земле — пускай он горит в смехе новичков в кухне внизу, в недолговечных красках полевых цветов, в улетающих криках птиц в небе: горит для всего живущего, постепенно пожирает себя и умирает.

Но сейчас мне опять нужен огонь, хотя и неяркий. В моем сознание темнота, в которой тонут старческие мысли, становящиеся еще мрачнее ночью, во время Исса. Старое зло шевелится, как невидимые призраки в моей памяти.

Хотя мы победили в войне, разрушили города и храмы Исса, зло не умерло: оно никогда не умирает, только спит. Где-то под землей — в склепах и катакомбах, да и в самих могилах — оно ждет, как свернувшаяся кольцами змея, Червь, который ест свой хвост и ждет, когда придет его время. О дети Ре, будьте бдительны!

А теперь, Кореб, начнем.

Как меня зовут? Если мои слова известны в этом мире, то ты уже знаешь мое имя. А если нет, тогда мое имя умерло, как и мои слова. Но я назову его, в последний раз. Я Уртред из Равенспура, жрец Огня.

Когда-то у меня было лицо, на которое не могли смотреть ни мужчины, ни женщины. Тем не менее я нашел любовь. Теперь я, как и солнце, завершил полный круг: у меня лицо старика, лицо, которое презирают юноши, и я опять один. В моем начале был мой конец. Рассвет и закат, свет и мрак: мир опять и опять проходит через них. Тем не менее самая большая тьма мира так и не настала, а мне самому осталась одна — тьма конца.

Но прежде, чем она придет, я расскажу все, хотя и буду говорить теням.

Пускай этот рассказ, последний из рассказов о Талассе, начнется…

### ВТОРАЯ ГЛАВА. Появление Короля-на-неоседланной-лошади

Тралл. Четвертый день зимы. Приходит ночь, а вместе с нею — туман.

Демон, Некрон, сто ярдов в длину, тысяча ног, рогатая голова-череп, кожа — миллион тускло сияющих чешуек, черных, как обсидиан. Он скользит между домами, мечется из стороны в сторону, обрушивая крыши, фронтоны и стены. За ним тянется сверкающий след. На каждой вершине и в каждой пропасти остается серебристая дорожка, и даже в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь туман, город на гранитном утесе выглядит так, как если бы серебряная нить обвила весь город и протянулась по всем его улицам.

Но демон не может долго оставаться на земле. Липкие куски кожи размером с быка начинают отслаиваться от тела, огромные челюсти широко открываются и падают на землю, тело тащит их за собой, ломая кости и зубы.

Тем не менее демон еще ползет вверх, на храмовую площадь, хотя все медленнее и медленнее, некоторые из ног уже сломались под тяжестью тела. Но вот он добирается до вершины проклятого города. В ярости он бьет хвостом по основанию обеих пирамид, Исса и Ре: стены рушатся, массивные камни основания разлетаются на куски. Пирамиды начинают валиться, огромные куски кладки сорвались со своих мест и падают на утес, потом пыльной лавиной катятся на дома нижнего города.

Наконец Некрон тает, превращаясь в большое озеро зеленой кислоты; пузырящаяся жидкость льется вниз, прожигая камни храмовой площади; в ее центре образовался кратер, через который жгучая слизь устремляется вниз, просачиваясь через множество ярусов подземного мира и добираясь до Серебряной Реки, находящейся на милю ниже.

Из-под одного из упавших обломков торчит рука человека: кожа в голубовато-белых старческих пятнах, виден пурпурно-коричневый край рукава. Цвета Бога Тьмы — Исса. Душа человека отправилась к хозяину. Из мертвой руки выпала книга в кожаном переплете. Священная книга Исса: Книга Червя. На открывшейся странице написано: В четвертый день зимы Траллл будет уничтожен.

С болот налетает холодный ветер. Страницы книги начинают перелистываться, одна за другой, быстрее, чем глаз в состоянии углядеть: число, руна, рисунок, калейдоскоп извивающихся линий, все проносится в мгновение ока. Потом, внезапно, они останавливаются на очень большой странице, где пергамент пожелтел, чернильные строки запылились и выцвели, но пророчество отчетливо видно.


В тот год, когда придет Некрон, Светоносица, враг Исса и надежда Ре, пройдет в Страну Теней и умрет там, а вместе с нею умрет свет солнца. Лорд Исс спустится со звезд и установит на земле свое королевство, навечно. Все будут поклоняться ему, Темному Князю, который будет вечно править в вечной темноте.


Зима продолжается. Ни весна, ни лето не наступают. Земля замерзла, солнца не видно. Начинается время тьмы.


Всю зиму снежные бури налетали из Огненных Гор. Во многих лигах от Тралла стоит Перрикод, древняя столица Суррении. Он находится внутри большой подковообразной излучины, образуемой рекой Донзел, его башни и серые крепостные стены поднимаются над заснеженными пустошами. Когда-то этот город был посвящен Ре, но сейчас его правитель, Лорд Сейн, мертв, и некому защитить стены города, если найдется кто-нибудь настолько храбрый, что сможет в лютую зиму пересечь пустоши.

В этот вечер, три месяца спустя после уничтожения Тралла, самый короткий день года закончился раньше времени. Сразу после полудня небо потемнело, и голодная волчая стая, бегавшая за стенами города, начала выть.

В городе осталась только одна открытая гостиница, из многих дюжин, которые когда-то обслуживали фермеров, солдат и купцов. Она называлась Голова Грифона, разваливающаяся пивная недалеко от северных ворот. В этот вечер мало кто сидел в ее зале, огонь еле горел в очаге, с трудом освещая, но не обогревая комнату. Из еды осталось только лошадиное мясо, а из питья — немного виноградного вина из урожая до великого холода.

Немногие оставшиеся посетители перешептывались между собой, замолкая всякий раз, когда очередной порыв ветра врывался в дверь. Становилось все темнее и темнее. Посетители ожесточенно, хотя и тихо спорили между собой. Вампиры давно бродили по всему городу, и прошел слух, что армия немертвых вышла из Тире Ганда; в эту самую ночь она будет здесь и двухтысячелетнему правлению Ре в Перрикоде придет конец.

В любом случае город был почти пуст: чума и голод гостили в нем уже несколько месяцев. Но, что еще хуже, жестокая зима и отсутствие солнца могли означать только одно. Есть ли сомнения, что началась последняя ночь человечества, что солнце исчезнет навсегда и Лорд Исс вернется на землю?

Посетители гостиницы мрачно трясли головами, но, тем не менее, была хоть какая-та польза от того, что они собрались здесь: хотя никто из них не был горячим сторонником Темного Бога и его учения, они находились под его защитой: на двери гостиницы был грубо нарисован символ Червя, змея поедающая собственный хвост, а это означало, что все они отдали себя под покровительство Исса.

Снаружи кучки фигур носились по улицам в преждевременно наступившей темноте, перепрыгивая через замерзшие уличные водостоки и избегая появляться под карнизами домов, с которых свисали огромные, размером с копье сосульки, готовые упасть каждое мгновение; фигуры избегали приближаться и к кучам трупов, находившихся на каждом перекрестке: из каждой кучи торчали замерзшие руки и ноги, похожие на голые сучья деревьев.

Послышался топот тяжелых шагов, и появилась колонна людей, одетых в пурпурную и коричневую одежду, цвета Темного Бога. Аколиты Червя. Жесткие лица, тощие тела, безволосые черепа — жестокие убийцы, лица которых покрыты язвами от недосыпания и плохой еды. Каждый вооружен толстым посохом, толщиной в три дюйма и длиной в четыре фута, с головой змеи, вырезанной на навершии. К поясу подвешены мешочки, наполненные золой. Нескольких горожан, не успевших уйти с дороги, они прогнали ударами и ругательствами.

Колонна прошла мимо гостинцы и погрузилась в лабиринт улиц, выискивая дома, на которых нет знака змеи, и ударяя в каждую такую дверь тяжелыми посохами; звук этих ударов заставлял вспомнить о шести ударах молота судьбы, которые провозгласят конец света.

После того, как шум ударов стих, аколиты громко прокричали для тех живых, кто находился в домах, слова темного пророчества: после этой ночи солнце никогда не встанет.

Многие из тех, кто услышал эти слова, кто жил в лучшие времена, когда Храм Ре был силен, и которые грели руки в погребальных кострах таких еретиков, высунулись из сводчатых окон и взглянули на небо, темное как ведро из-под угля, и подумали, что, действительно, настал вечер перед бесконечной ночью. Они покорно надели свои самые темные одежды, вышли из домов, склонив от стыда головы, и пошли вслед за процессией аколитов через весь город к Храму Исса.

Но тех, кто отказался открыть двери или орал проклятия Иссу, ждала куда более худшая судьба. Аколиты опускали ладони в свои мешочки и прижимали покрытые сажей ладони к дверям, оставляя метку — черную ладонь. Позже, когда настала черная ночь, пришли вампиры, как они приходили каждый вечер, прорываясь через подвалы отмеченных домов или забираясь через окна, и выпили кровь из всех, кого сумели найти.


Темнота заставила волчью стаю сбиться вместе, как это происходило каждый вечер, и собраться у северных ворот; хотя волки не осмеливались проникнуть в город, потому что в воздухе висел слишком сильный запах их врага, человека, но они знали, что их время придет, и очень скоро. Их высокий настойчивый вой сливался с пронзительным свистом ветра.

Но потом, внезапно, они замолчали. И ветер, тоже. На улицах появился туман. Аколиты замерли, склонив головы на бок, и прислушались.

Вначале они услышали только шипение снега, проносящегося над замерзшими улицами. Потом послышался стук копыт по твердой как металл дороге, которая вела на север между замерзших полей.

Всадник, сидевший на сером мерине, вынырнул из вечерней мглы. Он проскакал через северные ворота города: там не осталось стражи и никто не мог задержать его. Копыта лошади зацокали по булыжной мостовой, от стен отдавалось звенящее эхо. Он проехал под аркой городских ворот и поскакал по серым улицам Перрикода.

Посетители Головы Грифона собрались у окон и с любопытством пялились на него, пока он скакал мимо. Это был первый человек за несколько месяцев, который въехал в город по северной дороге. Не было заметно, чтобы он пришпорил лошадь, прорываясь через волчью стаю, или что его чересчур заботит растущая темнота и дикие крики аколитов, по-прежнему разносившиеся по улицам. Он ехал спокойно, не торопясь, слегка покачиваясь на спине своего коня, прирожденный наездник. На лошади не было ни седла, ни какой-нибудь другой упряжи, как если бы всадник и конь были одним существом и не нуждались в обычном снаряжении, чтобы понимать друг друга. Одной рукой всадник касался холки коня, то ли для того чтобы сохранить равновесие, то ли для того чтобы управлять им. Плащ из серой волчьей шерсти закрывал его с головы до ног, непрекращающаяся снежная буря оставила на плаще бахрому из льда и инея. Плащ был настолько широк, что свисал и с боков и с крупа коня. Плащ заканчивался капюшоном в форме волчьей головы, разинутая пасть с оскаленными желтыми зубами и сверкающими глазами жила, казалось, своей злобной жизнью.

Из-под волчьего капюшона горели глаза, почти такие же жестокие, как и у мертвой твари. Всадник поехал в том же направлении, в котором шли аколиты, и скоро тени домов проглотили лошадь и ее хозяина, а звук копыт затерялся в сугробах.

Уже несколько месяцев лошадь и всадник путешествовали по диким местам к югу от Огненных Гор. Всадника звали Фазад Фаларн. Ему было только тринадцать с половиной лет. Аристократ по рождению, который в пять лет стал рабом. Но теперь в его внешности не осталось ничего от раба и совсем мало от ребенка. Ветер изрыл его лицо и сделал его красно-коричневым. В глазах светился острый ум; на окружающей их коже появились преждевременные морщины. Во взгляде не было и следа детской незащищенности.

Он медленно ехал по улицам, не обращая внимания на здания, нависшие над дорогой, не останавливаясь, чтобы проверить лавки или гостиницы, которые в любом случае были заколочены досками и закрыты. Долгие месяцы пути научили его всегда делать вид, что знаешь куда идти в любом, самом странном месте, даже если на самом деле ты оказался в нем в первый раз.

Конь привез его в южную часть города. Потом он фыркнул, из его ноздрей вырвались большие клубы пара, и тихонько заржал. Фазад тоже почувствовал: впереди опасность. И знакомый запах гари. Четыре или пять фигур метались в доме напротив. Через украшенные узорами стекла сводчатых окна он увидел красновато-оранжевое свечение. Огонь, неистовствует; даже сюда долетел его жар. Грабители.

Еще один город, в котором нет власти. Он видел много таких.

Не оглядываясь Фазад поскакал дальше. Заполненные народом улицы старого города остались позади, через сумерки и темноту снегопада он увидел перед собой открытое место. Из тумана торчали деревья, похожие на черные скелеты. Парк. Это должно быть тем, что он искал: квартал аристократов. Снег покрывал все вокруг, но Фазад чувствовал, что перед ним широкая улица, ведущая к южной стене, где опоясывавшая город река резко поворачивала. Копыта коня застучали по широким камням мостовой. Это должна быть дорога ко дворцу Лорда Сейна. Долгое путешествие почти закончено.

Снегопад на мгновение прекратился, и в полумиле перед собой всадник увидел маленький округлый холм с замком на вершине, его широкие, слегка вздернутые вверх черепичные волнообразные крыши, три башни, крепкие каменные стены, окна и деревянные ворота, обожженные огнем.

Фазад выругался и мерин остановился. Всадник какое-то время глядел на развалины, потом вздохнул и устало послал жеребца вперед.

Теперь он сосредоточился и внимательно глядел по сторонам. По краям широкой улицы стояло несколько зданий поменьше, казавшихся необитаемыми и давно заброшенными. Проезжая мимо он слышал, как призраки детей плачут и смеются, тихо зовя своих мертвых матерей; слышал как разговаривают приведения. Разговоры мертвых, Фазад слышал их, потому что сам был для них не чужой — он говорил с мертвыми всю жизнь.

Почти полностью стемнело, хотя был только поздний полдень. Фазад поискал признаки жизни в в мертвых домах: свет, или струйку дыма из камина. Ничего.

Но темные фигуры затаились не внутри брошенных особняков, а снаружи, у темных ворот. Пурпурно-коричневые одежды делали их невидимыми в тенях домов. Слуги Исса, они уже были здесь. Но Фазад видел только снег и высохшие вьюнки на древних фасадах зданий над их головами, на архитравах[18] ворот еще можно было разобрать вырезанные гербы аристократов.

Однако в мертвых окнах особняков не было света, и выглядели они совсем негостеприимно. Снова и снова Фазад что-то шептал коню, и тот медленно шел дальше. Мерин подъезжал к очередному дому, останавливался, а всадник внимательно вглядывался в гербы на темных воротах. Каждый раз он разочарованно щелкал языком, и конь, повинуясь неслышной команде, опять ехал вперед. Наконец он подъехал к темному особняку, находившемуся с подветренной стороны от сожженного дворца Лорда Сейна. Черные тополя, растущие в парке особняка, тянулись к быстро темневшему небу. Вход затенялся серым каменным карнизом, который поддерживали сужающиеся вверх колонны.

Фазад опять прищурился, и увидел вырезанные на каменном архитраве знак солнца и бушель пшеницы. Он что-то прошептал, конь остановился и всадник неловко, на закостенелых ногах, спустился на землю и внимательно оглядел окованные железом деревянные ворота, слегка видимые в темноте благодаря висевшему над ними зажженному факелу. На одной из панелей дома был отпечаток черной руки.

Один из аколитов, затаившийся в руинах здания через дорогу, заметил, что конь остановился. Этого молодого слугу тьмы звали Тарант — узкое лицо и пустые глаза, глаза убийцы. Он приехал в Перрикод из своего родного города, Тире Ганда в Оссии. Вначале всадник был слишком далеко от аколита, и в сумерках было невозможно разобрать какие-то подробности, но плащ и вызывающе белая масть коня сразу вызвали у него мрачные подозрения, и ему было страшно даже подойти поближе.

Но Тарант был в отчаянии. Три ночи на замерзших улицах, и все еще ни одна душа не поймана и не принесена в темные залы Исса! Его учитель, грубый жрец из Главного Храма Исса в Тире Ганде, не терпел тех, кто не справлялся со своей работой. Сегодня ночью учитель сказал, что он, Тарант, должен привести новообращенного, иначе его отошлют в Тире Ганд через полные волками пустоши: малоприятная перспектива.

Когда всадник спешился, Тарант увидел, что под объемистым плащом скрывается подросток, возможно хилый и тщедушный. Аколит сразу воспрянул духом, выскочил на улицу и поспешил к новоприбывшему, держа в руке потрепанную копию Книги Червя.

— Сэр… — начал было он, но замолчал, когда Фазад резко повернулся на звук голоса. Слабый свет осветил лицо под волчьим капюшоном. Нервная и торжествующая усмешка перекосила лицо Таранта. Всадник оказался простым мальчишкой, легкая добыча. Он шагнул вперед, но тут поймал взгляд мальчишки и невольно остановился. В карих глазах ребенка не было и тени страха, скорее они глядели твердо, по волчьи, как если бы парень был в родстве с волками, и плащ на нем из их шерсти…

Аколит тяжело сглотнул, пытаясь найти подходящие слова. В конце концов ребенок остается ребенком, его безусловно можно уговорить. Тарант опять шагнул вперед. — Прекрасная лошадь для того, кто так юн, — сказал он и потрепал гриву мерина. Ноздри коня дернулись, и внезапно он отступил назад, взбрыкивающие передние копыта оказались в опасной близости от головы аколита. Оссианин отпрыгнул. — Тпру! — крикнул он, выставив перед собой массивный том, как щит. Фазад поднял руку — конь внезапно успокоился и опустил передние ноги на землю.

Мальчик не сводил глаз с лица аколита. — Что ты хочешь? — спросил он. Его голос был по юношески высок, но не от страха.

— Просто поговорить, — примирительно ответил Тарант, его взгляд нервно метался от всадника к лошади и обратно. Он вспомнил слова наставника: обратить в веру Исса не так-то легко, даже вооруженный ребенок может поначалу сопротивляться учению Темного Бога, но постепенно все придут в наши объятия. — Юноша, погляди вокруг себя, — начал он, стараясь говорить торжественно и убедительно, как только мог, и рукой указал на сгущающуюся темноту и замерзшую улицу. — Уже почти ночь, и солнце никогда не вернется на небосклон. Ты должен подумать о своей душе — и о том, что с ней произойдет в полночь Темного Князя.

Темные глаза мальчика бесстрастно глядели на него. — Не сомневайся, солнце опять взойдет, — холодно сказал он. — А теперь отстань от меня.

Аколит, видя что конь успокоился, шагнул вперед и схватил рукав волчьего плаща мальчика. — Пойдем, — прошептал, почти прошипел он, — мои друзья уже ждут нас в подвале того дома. — Он наклонился поближе, так что до мальчика донеслось тяжелое дыхание, пахнувшее странной смесью чеснока и камфары. — Один укус, и ты будешь жить вечно!

Губы мальчика дрогнули от гнева, но прежде, чем он смог ответить, одна из массивных деревянных створок ворот с громким скрипом открылась. Мальчик и аколит быстро повернулись, чтобы увидеть того, кто ее открыл. В проеме стоял огромный человек. На нем была простая выцветшая шерстяная туника, похожие на бревна ноги были обнажены, несмотря на холод; стоявшая на полу лампа освещала могучую фигуру. Один из рукавов туники был завязан в районе плеча: одной руки у него не было. Зато в оставшейся руке он держал гигантскую секиру с синим лезвием, ее острие ярко сверкало.

Темные глаза человека мрачно глядели на аколита: ошибиться было невозможно, сейчас будет убивать. Тарант начал пятиться.

— Я уже говорил тебе, что произойдет, если ты придешь опять, — низким угрожающим голосом сказал человек, и тут он заметил знак черной руки на двери.

Аколит пятился и пятился, пока не вернулся на улицу. Оказавшись на безопасном отдалении от однорукого, он собрал все свое мужество и рискнул ответить. — Твоя дверь отмечена, сенешаль. Восставшие мертвецы навестят тебя этой ночью или следующей…

Человек зарычал и шагнул вперед, поднимая секиру. Следующие слова аколита испарились изо рта, он повернулся и припустил изо всех сил, растаяв в сумерках.

### ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Дом Иремэдж

Спаситель Фазада сделал несколько шагов за аколитом, потом остановился и глядел вдоль улицы, пока слуга Темного Бога не исчез во тьме. Он тяжело дышал, его мощная грудь возбужденно поднималась и опускалась.

Через несколько мгновений он, видимо, вспомнил о мальчике и повернулся к нему.

— Ну, как ты? — спросил он. Мальчик просто кивнул и посмотрел на секиру. Человек заметил, куда он смотрит, и мрачно расхохотался. — Пошли, — сказал он, — я не сделаю тебе ничего плохого, это для того паразита, который только что сбежал. — Только тут он рассмотрел, насколько молод Фазад и сузил глаза. — А ты не слишком задержался снаружи? Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я ищу Гарна, сенешаля семьи Иремэдж.

— Тогда ты нашел то, что искал: Гарн — так меня зовут. Теперь ты знаешь мое имя, а твое?

— Я… я Фазад.

— Фазад? — повторил Гарн, его темный лоб сморщился, он пытался вспомнить, где слышал это имя раньше.

В первый раз за все время мальчик отвел взгляд, как если бы не был уверен в том, что скажет дальше, как если бы прошло слишком много времени с того момента, как он что-нибудь говорил, и слова, которые он так часто произносил в уме, никак не шли с языка.

— Давай, парень, — ободряюще сказал ему Гарн.

Фазад тяжело сглотнул, набрался мужества, потом опять повернулся к сенешалю. — Правда ли, что твой лорд, Артан Иремэдж, и Граф Фаларн из Тралла, поклялись нерушимой клятвой вечно защищать честь и кровь друг друга, даже после смерти?

Красное лицо гиганта внезапно побледнело, темный лоб нахмурился, и он насторожился. — В жизни не слыхал, чтобы кто-нибудь так странно представлялся, парень. Но ты прав: действительно, они поклялись друг другу прямо перед великой битвой у стен Тралла.

— А Лорд Артан, он еще жив?

Гарн покачал головой. Теперь настала его очередь тяжело сглотнуть. — Нет, он мертв: я один из всего его отряда вернулся домой.

Мальчик мрачно посмотрел на него. — Тогда ты остался последним, кто может исполнить зарок Лорда Артана.

Гарн еще больше нахмурился. — А теперь скажи мне, откуда ты знаешь об этой клятве?

Мальчик выпрямился. — Я Фазад, сын Графа Фаларна. Меня продали в рабство после битвы при Тралле; но сейчас я опять свободен.

— То есть ты сбежал? Откуда?

— Из того самого места, о котором ты говорил — из Тралла.

— Тралла? Но он в трех сотнях лиг отсюда.

Фазад поглядел обратно, на широкий проспект, ведущий к центру города и за него, в замерзшие окрестности Перрикода, а дальше к Огненным Горам и Траллу. — Да — три сотни лиг, — ответил он, — и ты спрашиваешь себя: как он сумел, совсем мальчик, пережить холод, голод, снег и волков? Иногда я сам себе поражаюсь. — Фазад замолчал, опять повернулся и поглядел на Гарна, как если бы сомневался в бывалом воине. — Ты веришь в магию, сенешаль?

— Магия? Еще один странный вопрос. — Теперь отвернулся Гарн. — Возможно, когда-то я верил, — наконец тихо сказал он. — Я верил, до того дня на поле Тралла, когда Жнецы скосили наш отряд, как траву на лугу, проклятые вампиры повылазили из всех могил, а наши волшебники стояли и ничего не могли сделать. После этого я не знаю, верю ли я вообще хоть во что-нибудь. — Тут он указал на герб, вырезанный на воротах. — За исключением этого дома и чести семьи.

Фазад повернулся и потрепал Тучу по холке. — Три вещи помогли мне без опаски перевалить через Огненные Горы, проехать через лес Бардун и по равнинам Суррении. Туча — первая. Тебе ничего не говорит это имя?

Гарн покачал головой. — Ничего.

— Это лошадь Барона Иллгилла.

— Иллгилла? — как во сне повторил сенешаль. Услышав имя хозяина, Туча негромко заржал, шагнул вперед через снег и обнюхал тунику Гарна. Сенешаль с удивление посмотрел на серого в яблоках мерина, который в ответ посмотрел на него темным взглядом коричневых глаз, так непохожих на глаза его нынешнего хозяина; в глаза коня светился полу-человеский, полу-животный ум.

— Это необычный конь, поколение за поколением он жил в Тралле, во дворце Иллгилла. Он говорит со мной, а я — с ним. Он, через все опасности, привез меня сюда, где, как он знает, у меня есть друзья, — продолжал мальчик.

— Очень странная история; но и странные истории бывают правдой, — ответил Гарн. — Но ты говорил, что есть еще какие-то две вещи, которые помогли тебе.

Фазад кивнул. — Вторая — судьба: судьба и несколько слов, которые отец сказал мне в день битвы, в тот самый день, когда закончилась его жизнь, потому что даже тогда, когда солдаты Исса продали меня в рабство и я прислуживал в кабаке, эти слова, как эхо, звучали у меня в голове.

— Что за слова?

— Он рассказал мне о клятве крови между нашими семьями, и о том, что если что-нибудь случится с ним, я должен буду добраться до Перрикода и найти дом со знаком солнца и бушелем пшеницы.

— Ты нашел знак, но ты знаешь и мое имя. Откуда?

Мальчик на мгновение замолчал. — Опять магия — когда я скакал через этот город, Перрикод, мне показалось, что я вижу его таким, каким он был восемь лет назад, до битвы на болотах. Солнце сияло, улицы были полны людей, теперь, конечно, мертвых. Я слышал их голоса. А потом я увидел тебя таким, каким ты был тогда, помоложе, и дети что-то кричали тебе, когда ты шел по улице, и я услышал, как они называли тебя Гарн, сенешалем клана Иремэдж, а потом увидел как ты сам спишь в доме, и тут я резко очнулся, было холодно и темно, но передо мной был дом, я увидел знак солнца и пшеницы, и понял, что нахожусь в безопасности.

Лицо Гарна побледнело, как если бы на него действительно легла тень его самого, прежнего. Он в очередной раз отвернулся от мальчика и посмотрел на тени, кольцо которых все плотнее сужалось вокруг них. — Парень, похоже на то, что тебе есть, что рассказать. — Он потрепал Фазада по плечу. — Я верю всем твоим рассказам. И сегодня ночью и всегда я буду верен клятве крови между Иремэджами и Фаларнами. Пошли внутрь. — Он повесил секиру на пояс и могучим толчком единственной руки открыл двойные двери, ведущие в особняк. — Заводи коня внутрь.

— Тучу не нужно вести, — ответил Фазад. — Он понимает человеческую речь не хуже, чем ты ли я. — Мальчик кивнул и с негромким ржанием конь вошел внутрь. Сенешаль удивленно покачал головой, но ничего не сказал и, жестом показав Фасаду идти за конем, закрыл за ними ворота. Они оказались в маленьком дворике, вымощенном булыжниками, небо быстро темнело, слева находились конюшни, покрытые тонким слоем снега. Сенешаль толкнул дверь конюшни, и Туча покорно вошел внутрь, оба человека последовали за ним.

Снаружи был жестокий холод, но в конюшне было тепло и пахло свежескошенным сеном. Старая лошадь, стоявшая в одном из стойл, с любопытством смотрела, как они входили.

— Это старушка Огненная, — сказал Гарн, ласково толкнув лошадь. — Она привезла меня обратно из Тралла. — Сенешаль наполнил кормушки соломой из корзины, висевшей под потолком, потом накинул попону на спину Тучи и своей единственной рукой ловко застегнул ее под животом коня.

Увидев, что лошадь удобно устроилась в стойле, он повернулся к Фазаду. — Пошли, парень: твой конь уже в порядке, а тебе нужно поесть и согреться. — Несмотря на плащ из волчьей шерсти губы мальчика посинели и он дрожал от холода.

Гарн взял Фазада за руку и помог ему пройти через дворик туда, где две ступеньки вели к массивному каменному дверному проему. Сама дверь была приоткрыта, изнутри мерцал желтый свет масляных ламп. Когда они вошли, сенешаль тщательно закрыл дверь и опустил за собой засов.

Фазад оказался в обширном каменном зале, в котором повсюду стояли заржавленные доспехи, а на голых каменных стенах висело самое разное оружие, образуя замысловатые узоры. Сенешаль провел Фазада через зал и свернул направо в небольшую комнату, заваленную разбитой мебелью, частично завешенной грязными покрывалами. В очаге горел огонь, на плите подогревался горшок с кашей.

Гарн кивнул на грубую табуретку, мальчик сбросил с себя плащ, который упал на пол, обняв его ноги. Теперь, когда Фазад был в доме и без плаща, он выглядел менее жестоким, менее диким — скорее хилый, дрожащий ребенок. Гарн наложил на тарелку немного каши и внимательно смотрел, пока Фазад жадно ел ее. — А теперь, — сказал он, когда тарелка опустела, — расскажи мне о твоем путешествии.

Мальчик вытер губы обратной стороной ладони. — Это долгая история.

Сенешаль показал на темное небо за окном. — Нам идти некуда. Ночь, и никто не ходит по улицам Перрикода, как тогда, во времена получше. Теперь там бродят только проклятые слуги Исса.

— И вампиры?

Гарн тяжело кивнул. — Да, и они. Но здесь мы в безопасности. Рассказывай свою историю.

И Фазад начал. Он рассказал о том, как после битвы при Тралле стал рабом и был продан хозяину гостиницы. Как семь лет спустя в одну темную ночь, такую же темную, как эта, и так же полную вампиров, появился, как выходец с того света, Джайал Иллгилл, которого все это время считали мертвым, появился в той самой гостинице, где Фазад был рабом. Джайал Иллгилл, похожий на призрака, чья судьба саваном висела на нем, — и он искал кого-то. Как Джайал поговорил с ним и потребовал, чтобы он, Фазад, никогда не забывал о своем благородном происхождении. В ту ночь Фазад как будто в первый раз очнулся от долгого сна, в первый раз ему стало стыдно того, что он раб и в первый раз он возненавидел тех, кто продал его в рабство. Как к нему пришли на память слова отца, "иди в Перрикод", и как он поклялся себе, что теперь всегда будет Фаларном. Как Джайал поручил ему позаботиться о Туче.

Когда Джайал ушел, Фазад подумал, что серое, без проблесков существование опять вернулось к нему. Однако в эту ночь стали происходить какие-то странные дела. По всему городу горели огни; Существо со Шпиля вырвалось из своих оков и улетело в ночь; демон, выше городских стен, появился из гробницы Маризиана, уничтожая все на своем пути. А потом Живые Мертвецы хлынули в гостиницу, нападая на все живое. Тогда он метнулся в конюшню и вскочил на Тучу.

В конце концов конь спас его: всю ночь они скакали по кишащими вампирами улицам Тралла, а на рассвете оказались около открытых ворот и сумели прорваться через толпу немертвых, которые почему-то брели по болотам. И потом случилось что-то совсем странное: на вершине пирамиды из черепов засверкал сверхъестественный свет и в небо взлетела комета: возможно предзнаменование, которое последователи Ре никогда не забудут. Весь день Фазад и Туча скакали по тропинкам через болота, а потом вверх, в горы, пока город не оказался далеко внизу.

И только тогда конь и всадник повернулись и увидели, как огромные пирамиды храмов Ре и Исса рушатся, как каменная лавина обрушивается вниз по гранитным склонам утеса на то, что было городом Тралл. Конец великого города. И они поскакали через пустые и разоренные земли, до самого Перрикода.

Фазад закончил. На лице Гарна было отсутствующее выражение, как если бы он смотрел на комету, взлетевшую в атласное небо ночи и не слышал ничего. Внезапно он пришел в себя. — Вот это новости! Город Фарана Гатона уничтожен, возможно вместе с ним самим. Может быть все эти смерти на поле Тралл были не напрасны. — Он глубоко вздохнул, швы его туники чуть не лопнули, потом выдохнул, очень медленно. — Да, великие новости. Наша кровь отомщена. — Потом он указал на пустой рукав туники. — Возможно, это тоже.

— Ты потерял ее в битве?

— Да, — ответил Гарн, опять глядя в никуда.

— Расскажи мне о битве, — попросил Фазад, в нем внезапно проснулось что-то мальчишеское. — Мне иногда кажется, что я помню этот день, но пытаюсь вспомнить — и только расплывчатые ощущения.

Гарн долгую минуту глядел на него, потом взглянул на мрачный плащ, лежащий на полу. Мальчишка говорил о трех вещах, которые привели его сюда. Туча и слова Графа Фаларна, две. Быть может этот диковинный плащ — и есть третья. Но, какова бы не была тайна плаща, сенешаль чувствовал, что мальчишка так просто не отцепится. Он решил дать ему пищу для размышлений и заговорил.

— Хорошо, я расскажу тебе о битве. — Он встал и начал ходить по комнате, не останавливаясь.

— В Тралл мы приехали за день по появления армии Фарана Гатона. Ночью мы увидели, как на болотах горят блуждающие огни и поняли, что они идут перед боевыми шеренгами немертвых. Мы остановились во дворце твоего отца и устроили пир в честь знакомства; да, пир, хотя очень устали после долгого марша и были немного напуганы размерами армии Фарана Гатона. Не слишком-то мы веселились на этом пиру, да и закончили совсем рано. А на следующее утро, как только солнце встало, мы уже шагали по болотам вместе с отрядами Фаларна. А потом остановились и выстроили наши ряды рядом с рядами других…

Гарн остановился, уставившись на огонь, как если бы хотел в его пламени увидеть духов мертвых. — Мы стояли на левом крыле. Какое-то время ни мы, ни Оссиане не наступали, только стояли, стреляя друг в друга из луков. Несколько человек упали, и я увидел, что мои солдаты дрожат и с трудом держат строй, хотя нам приказали стоять и не атаковать. И тут, не обращая внимания на поток стрел, мой лорд выехал вперед и стал о чем-то говорить с твоим отцом. Потом оба откинули головы назад и засмеялись, солнце сверкало на их доспехах и шлемах, и они отдали друг другу честь копьями и вернулись в строй. Очень храбро, очень впечатляюще, и все солдаты радостно заорали, решив, что с такими командирами победа будет нашей.

— Еще мгновением раньше мы стояли, застыв от страха, а теперь все повернулись к своим товарищам по ряду. Языки развязались, посыпались шуточки, стали заключать пари, кто первый прольет вражескую кровь, и всякое такое. Они были так молоды, мои люди — они думали, что смерть никогда не коснется их. — Он повернулся и с жадным интересом уставился на Фазада. — Но она коснулась — и сжала их всех как серпом, никто и никогда больше не слышал их голоса.

— А дальше? — требовательно спросил мальчик, возбужденно наклонившись вперед.

Гарн вздохнул. — Не слишком хорошо, когда мальчишка вроде тебя слышит такие слова, но я должен рассказать тебе все, потому что сын должен знать, как его отец ушел из этого мира. — На его лице опять появилось отсутствующее выражение, глаза глядели куда-то очень далеко. — Неприятности начались с самой первой атаки. Болота, грязь, мы шли очень медленно. Их лучники наполнили воздух волшебными стрелами, люди падали один за другим. Некоторые говорили, что сам Иллгилл упал, а лошадь под ним убита. Тут начала наступать армия Фарана, центр и правое крыло подались назад, только мы упрямо стояли слева. Нас быстро отрезали, Оссиане облепили нас и спереди и с флангов. Вот тут-то и началась наша собственная битва.

— День тянулся без конца, то мы продвигались на дюйм, то на дюйм отступали. Я помню как на западе, над Огненными Горами садилось солнце, огненный шар, посылавший оранжевые стрелы на копья в наших рядах. И тогда мы пошли вперед, и наши копья отбрасывали тени, как спицы колеса, крутясь перед лицам моих друзей: тени и огонь, тени и огонь…

— Настала ночь, и из могил с воем выпрыгнули немервые. Авангард Фарана подошел ближе к нашему центру, и тут я увидел как твой отец, Граф Фаларн, что-то показывает моему лорду. Наверно Фаран Гатон забыл он нашем маленьком сражении слева, он торопился перебить всех оставшихся воинов барона. В свете блуждающих огоньков мы увидели паланкин Фарана, сверкающий черным лаком и серебряной броней, и по форме похожий на змею, рождающуюся из четырех шестов, на которых его несли, по четыре человека на каждый шест, гнувшийся под тяжестью проклятой штуки.

— Он был в сотне ярдах, не больше, один выстрел стрелы, но все наши лучники сбежали, и между ним и нами были те, кто атаковал нас, две линии Могильщиков Надежды. Меткое название, как и у всех батальонов Тире Ганда. Много вдов не переставая плачут с того дня. И тут мы поняли, что это наш последний шанс, последний шанс для Огня.

— И тогда мой лорд дал сигнал, и я поднес к губам рог, тот самый, который я все еще храню вон там, в старом ящике — он махнул рукой в сторону пыльного ларца в углу — протрубил приказ, и мы пошли в атаку, все как один. Мы прошли через линию людей Фарана, прямо к паланкину. Да, в живых осталось немного, но я поднял свою секиру и был уже перед носилками, покрытыми черным занавесом.

Гарн резко остановился, прямо перед стеной длинной комнаты, спиной к Фазаду, потом картинно повернулся к мальчику, на его лице играла жестокая улыбка. Конечно он не хотел сознательно испугать ребенка, но при виде его лица по спине любого прошла бы холодная дрожь.

— Занавес откинулся, и он был там, Фаран Гатон Некрон.

— Он соскочил с носилок, в его руке был меч с черным лезвием. Все носильщики валялись рядом, мертвые, и у него не осталось телохранителей. Я стоял перед ним один, секира в руках. Сумашедшая кровь играла в моем сердце. Да, я знал, что вампир так просто не умрет, но если бы я отрубил его голову, пускай он попробовал бы найти ее на поле боя, когда тысячи ног играли бы ею как в мяч. Но потом глаза его впились в мои, и хотя я взмахнул топором, кровавая горячка куда-то исчезла… — Сенешаль махнул своей единственной рукой, как если бы пытался успокоиться, и закрыл глаза. — Голова закружилась, я куда-то падал. Гипноз. Его глаза, как водоворот. И я утонул в них, меня тянуло все глубже и глубже, на дно, моя секира застыла, наполовину поднятая над моей головой, и его меч, как коса, отрубил мне руку: я видел, как это произошло, как если бы это случилось с кем-то другим. Рука упала на землю, меч отлетел от моей кирасы. Я уставился на обрубок, кровь не хлынула из него, потому что это был волшебный меч, рана мгновенно зарубцевалась. Я посмотрел на рану, потом на Фарана. Как будто заглянул в глотку Хель, длинный и бездонный туннель, а потом потерял сознание.

Внезапно он стал говорить спокойнее, без сомнения осознав, насколько его слова напугали мальчика. — Мои люди были мне преданы, и хотя я говорил им, чтобы они спасали сами себя, они не бросили мое тело даже тогда, когда наши ряды прорвали и Могильшики убивали всех подряд. Они принесли меня в палатку хирургов, но костоправы уже сбежали. Так что и они присоединились к общему бегству, и, сражаясь за каждый дюйм, через все болота и дамбы принесли меня обратно в Огненные Горы.

— А что с моим отцом? — спросил Фазад.

Гарн повернулся, покачав головой. — Он погиб, когда шел впереди всех во время той атаки на телохранителей Фарана. Он умер, как храбрец. Герой — если бы у Пламени было побольше таких людей!

Казалось, ответ удовлетворил Фазада: он невидяще глядел на комнату, с блеском гордости во взгляде.

— Из всех домочадцев я один вернулся в Перрикод, — продолжал Гарн.

Его пальцы коснулись обрубка руки. — И что? Теперь, когда вампиры бродят по улицам, я чувствую их раной. А лицо Фарана Гатона плывет перед глазами, и я ругаю самого себя за то, что был слабовольным дураком, что не ударил в ту секунду, что у меня была. Ох, если бы случай подвернулся опять! Пусть духи Фаларна и Иремэджа простят меня.

Он вздохнул и тряхнул головой. — Я охранял дом все долгие семь лет, не знаю для чего, ведь Иремэдж не вернется. — Он задумчиво уставился на огонь. — Возможно, это вопрос чести, но я нещадно отгонял и отгоняю грабителей, даже сейчас, когда зимние облака закрыли небо и идет вечная ночь, с Иссом и его дьявольскими солдатами — тем не менее благородные поступки никогда не пропадают: это мне говорил мой отец, и я сказал бы это моему сыну, если бы он у меня был. — Казалось, что его глаза слегка затуманились.

— Может быть судьба уже заплатила мне за веру. Ты пришел, и я могу заплатить кровный долг другу моего лорда. Может быть сам Ре стоит за этим всем. Добро пожаловать, Фазад, наследник Фаларна.

— Хотя у меня нет ничего, кроме моей лошади и моего плаща, а все богатства Фаларнов исчезли, спасибо тебе от всего сердца. Мудрецы говорят, что не ничего более искреннего, чем благодарность бедняка, — ответил Фазад.

— Да, точно. Но прежде, чем ты пойдешь спать, ответь-ка мне на один вопрос. Ты сказал, что сюда тебя привезли три вещи. Один — Туча, другой — слова отца. А третий?

Мальчик глубоко вздохнул. — А ты разве не догадался? — спросил он, глядя на лежащий на полу волчий плащ.

Гарн какое-то мгновение рассматривал плащ. Мертвые красные глаза волка мрачно сверкали ему в ответ. По спине старого солдата прошла дрожь. Он резко дернулся и подложил в огонь еще одно полено, чтобы скрыть внезапный испуг. — Это плащ, да?

— Я расскажу тебе, откуда он у меня, и потом о том, что он делает, — едва слышным голосом сказал Фазад. Теперь пришла его очередь встать и начать ходить по комнате. — Я ехал на Туче через Огненные Горы, тогда мы были в предгорьях Суррении. Как-то раз мы оказались на холмах, с которых был виден город Бардун. Но, увы, над ним висел дым пожаров. Легионы Оссии добрались до него раньше нас.

— Я спустился пониже, нашел безопасное место на верхушке небольшого холма и увидел, что город полон легионов Тире Ганда — а горел Храм Ре. Я не ел уже четыре дня и знал, что Бардун — мой последний шанс. Я был в отчаянии, но понимал, что войти в город — верная смерть. В лесу я нашел пещеру. Ночью, с моей вершины, я мог видеть главную площадь, залитую светом факелов. На ней стояли жители города, некоторые привязанные к столбам, кое-кто в колодках, и… — Его голос оборвался.

— Появились вампиры? — предположил Гарн.

Фазад кивнул. — Да, и все произошло в точности, как в Тралле. Я слышал крики, но ничего не мог сделать. Всю следующую неделю я бродил по пещерам вокруг города, вместе с Тучей. Мы нашли несколько выживших жителей города, и они поделились со мной своими скудными запасами еды.

Леса были полны Оссиан, они рыскали повсюду в поисках беженцев. Пришлось забраться поглубже в лес. Я нашел новую пещеру, очень глубокую, спрятанную в траве. В первый момент я побоялся войти: четыре мертвых волчонка лежали снаружи, пронзенные стрелами с черным опереньем: как раз такие используют легионы из Тире Ганда. Снаружи были волчьи следы, а серая волчья шерсть усеивала весь подлесок и вход в пещеру. Туча заржал и, как мне показалось, тоже испугался. Но дул пронизывающе холодный ветер, а у меня не было ничего, кроме тонкого плаща, чтобы защититься от него. Наконец я собрал все свое мужество, вошел туда один и увидел, что другой беженец забрался в пещеру еще до меня. Древняя старуха, она сидела в полутьме, завернутая в этот самый плащ, ее желтые глаза зло сверкнули на меня, и я уже собирался убежать, когда она тихо позвала меня. Пока она говорила, я почувствовал ее дыхание — жаркое и кислое. Она попросила меня остаться, сказала, что я здесь буду в безопасности, хотя бы ненадолго. Солдаты уже были здесь, и вернутся не раньше, чем через пару дней. Несмотря на ее странную внешность, я все-таки решил остаться: в пещере было соблазнительно тепло. Мне не надо было выходить наружу, чтобы привязать Тучу, потому что он никогда не ушел бы далеко от меня. А мои глаза уже закрывались от усталости; я сел и провалился в сон, несмотря на страх.

— Голос старой дамы проник в мой сон. Я должен немедленно уехать из Бардуна и отправиться на юг, в Перрикод: жить, чтобы отомстить Червю. Я должен взять плащ, он поможет мне, без него я умру. Во сне я запротестовал, стал говорить, что она должна сохранить его, она слишком стара, холод может убить ее. Но она опять и опять повторяла, что я должен взять его. Потом что-то потревожило мой сон и я проснулся. Снаружи все было серым, время перед рассветом. Что-то шумело прямо перед входом в пещеру, и я выбрался наружу. Туча прыгал с места на место, как если бы его напугал какой-то дикий зверь. Я успокоил его, но, когда я вернулся в пещеру, старуха уже исчезла, аккуратно свернутый плащ лежал на земле, а у задней стенки пещеры лежало еще кое-что, что я рассмотрел только сейчас, в свете рассвета: старая матерая волчица, мертвая, с глазами, наполовину съеденными червями, убитая теми самыми охотниками, которые убили щенков снаружи. Наверно эти были ее последние дети.

— Какое-то время я глядел на плащ, впитывая его ауру, его магию, но я уже опять начал замерзать: день уже начался, но холодный ветер дул без передышки. Сколько еще ночей с жертвоприношениями будет в городе, сколько еще вампиров не удовлетворилось — и сколько из них еще хотят живой крови? Много, решил я. Скоро еще больше из них бросятся в холмы, на поиски крови последних беженцев. Недолго думая, я надел плащ.

— И не почувствовал ничего.

— Я подошел к Туче, но он фыркнул и не дал мне сесть на него, запах плаща заставил дрожать его ноздри и он бил копытами по земле. Однако, постепенно, мне удалось успокоить его, я сел ему на спину и мы помчались, помчались как ветер, прочь из леса мимо горящего города.

— Как только мы очутились среди полей и лугов, то остановились, отдыхая, и тут я услышал волчий вой, а потом увидел и их самих. Красные глаза горели в полутьме, языки вываливались наружу. Голодные. Поначалу был только один или два, но потом все больше и больше. Я пустил Тучу легкой рысью, потом попросил его скакать галопом, но даже стук копыт не мог заглушить тяжелое пыхтение, и я оглянулся. За нами бежало не меньше дюжины волков. Я попросил Тучу бежать еще быстрее. Он и так был напуган, так что поскакал еще быстрее, бесполезно. Волки не отставали.

— В конце концов Туча устал и поскакал медленнее. Я со страхом посмотрел назад и мое сердце едва не остановилось от страха: к первоначальной стае присоединилось еще множество зверей, и теперь за нами бежало не меньше сотни волков. Я решил, что сейчас нас разорвут на мелкие кусочки, но волки тоже побежали медленнее и глядели на меня, склонив головы набок и высунув языки изо рта, чем-то похожие на собак, ждущих команды. Я был голоден и увидел ферму. Может быть там можно найти еду? Я прикрикнул на волков, и они со страхом убежали, как тогда, когда ты бросаешь камень в собачью стаю; но потом они вернулись обратно, доверчиво глядя на меня. Я спустился на землю, нервно поглядывая на них, потому что знал, что случись чего — мне не ускакать, но они не приближались, а просто бежали за мной, пока я шел к ферме.

— Я вошел внутрь. Вампиры побывали здесь до меня, фермер и его семья были убиты. Но я не испугался. Нет, еще хуже, при виде этого ужасного зрелища я почувствовал странный дикий восторг, ноздри задрожали, я чуял запах крови, сердце забилось быстрее. Помоги мне Ре, если мой рот мгновенно не наполнился слюной. Я заставил себя отвернуться от мертвых, пошел в кладовую и сожрал все, что нашел там. — Он посмотрел на Гарна задумчивыми карими глазами. — Да, а там, где кровь натекла на пол, вылизал и ее, как зверь, как волк. Пока волки рвали на куски высосанные тела фермера и его семьи, я ел их хлеб и высушенное мясо, а вид разорванных трупов не тронул меня ни на йоту, или, скорее, он только подстегнул мой голод, так что я ел с чудовищным аппетитом. Неделя шла за неделей, я никогда не снимал плащ, все больше волков бежало следом за мной, и я постепенно становился одним из них, у меня появились волчьи нужды и волчьи инстинкты.

— Мы скакали и скакали. Я слышал странные звуки, вой и рычание, их язык — сначала я не ничего не понимал, но потом, вдруг, стал все понимать. Как если бы я стал одним из волков, частью их стаи — и даже их вожаком. Их дикость и жестокость стала частью меня. — Фазад посмотрел на плащ, грудой лежавший на каменном полу, потом опять поднял голову и в упор взглянул на сенешаля. — Ты хочешь услышать что-нибудь еще?

Гарн покачал головой. — Нет, ты и так наговорил вполне достаточно. Это магический плащ. А та старуха была не человеком, но духом волчицы.

Фазад кивнул. — Да. Как если бы она вошла в меня, надеясь отомстить тем, кто убил ее саму и щенков. Дух волчицы все еще живет в плаще — чем дольше я ношу его, тем больше получаю волчьих способностей: быстрота, умение неслышно подкрасться к жертве, неутомимость… — Его голос оборвался и он опять уставился на магическую вещь, лежащую на полу, отблески пламени играли в его глазах и в глазах волчьей маски на капюшоне.

— Ну, расслабься, парень, — сказал Гарн, — ты в безопасности. Тебе больше не нужна эта проклятая штука. Обещай мне никогда не надевать ее снова.

Фазад поглядел на плащ, потом на Гарна. — Слишком поздно. Неделю назад я ночевал в доме в нескольких лигах на север отсюда. Мы приехали туда в сумерках, и там опять на полу были растерзанные тела людей, а на них лежали волки. Я проснулся среди разбросанных костей, в ноздри ударил жестокий запах крови и шерсти. И тут мне стало противно, я сорвал с себя плащ и выбежал из дома, зовя Тучу, который радостно подскакал ко мне. Я вскочил на него и мы ехали больше часа. Но волчьи голоса не умолкали в моей голове, они звали меня снова и снова, пока я не остановил Тучу, не повернул назад и не надел его опять, потому что тот, кто хоть однажды носил его, никогда не сможет снять его с себя. — Все это Фазад выпалил неуверенным, дрожащим голосом, как если бы в нем еще была тень надежды, что придет день, и он сможет избавиться от опасной вещи. Он опять опустил голову и посмотрел на спокойно лежащий плащ. Сверкающие красные глаза зверя глядели на него с видом собственника.

Фазад устало сел, подперев голову руками. — Аколиты, они вернутся?

— Возможно, — Гарн пожал плечами. — Каждую ночь они проходят по дороге, барабанят в дверь и орут, но меня они боятся, потому что я не боюсь ни их, ни их Бога, ни даже самой смерти. Но как раз сегодня ночью надо быть настороже. — Он вышел из комнаты в коридор, а оттуда в вымощенный каменными плитами зал; Фазад тоже встал и пошел за ним. Из-под косяка входной тени тянуло ужасающим холодом. Гарн прислушался, но услышал только завывание ветра и далекое потрескивание огня за ними. Он повернулся и увидел, что Фазад глядит на стену, всю увешенную оружием.

— Здесь хватит на целую армию, — заметил мальчик.

— Да, но у нас нет армии. Когда-то это был великий дом, ничуть не меньший, чем дома Фаларна или Иллгилла. А теперь ты один из всех трех домов, кто остался в живых.

— И Джайал.

— Ах да, Джайал. Что произошло с ним?

Мальчик покачал головой. — После той ночи я больше не видел его.

— Тогда и он мертв.

Мальчик задумчиво поглядел вверх. — Нет, я верю, что он жив.

— Продолжай, — сказал Гарн.

— Ну, когда Джайал пришел в гостиницу, у него был меч, в полутьме конюшни я видел как он светится даже через ножны. Все, что я знаю о магии, я узнал с тех пор, когда одел волчий плащ. Но то, что свет магический, я понял уже тогда. Когда я увидел его в первый раз, мне показалось, что мое сердце наполнилось энергией.

— И? — спросил Гарн, ободряя его.

— Ну, мне кажется, что тот, кто носит такое оружие, слишком силен, чтобы умереть, — ответил Фазад с широко открытыми невинными глазами.

Гарн мрачно хихикнул. — Фазад, я видел много таких, кто думали точно так же, как и ты: воинов, которые верили, что выкованный в огне амулет не даст мечам врагов вонзится в них. Волшебников, которые составляли заклинания и творили энергетические поля вокруг себя, думая, что стрелы не пронзят их. Но сейчас все они мертвы, потому что никакая магия не может долго спасать от стали и мышц.

Фазад мотнул головой. — Только не этот меч. Это не те, бесполезные талисманы. Он живой, из старых времен…

— Хм, возможно, возможно… — сказал Гарн, ведя Фазада обратно в комнату с камином. По дороге он дружелюбно смотрел на мальчика. — Кто может сказать? Хотел бы я знать, почему он рискнул вернуться в город, в самое сердце врагов. Ты уверен, что он не собирался покончить с собой?

— В гостинице он расспрашивал о женщине: Талассе Орлиное Гнездо. Посетителей это не слишком обрадовало. Только привлекло к нему нежелательное внимание. Он понял, что мой хозяин выдаст его. Я показал ему путь на крышу, и это был последний раз, когда я видел его.

Гарн довольно кивнул. — Насколько я помню, он был помолвлен с Талассой. Возможно это все объясняет. Когда ты будешь старше, ты поймешь, что любовь может завлечь мужчину туда, где ему совсем не надо быть… — Он тряхнул головой, стиснув единственный кулак. — Но я не думаю, что он приехал туда только из-за нее. Готов поспорить, что у него была и другая цель. Скорее всего он искал барона, своего отца. Даже в Перрикоде люди говорили, что барон выжил и ушел на север, чтобы в эти там собрать силы для борьбы за дело Огня, силы, которые понадобятся, когда настанет темное время.

Он махнул в сторону затемненных балок над их головами. — Какое время может быть более темным, чем наше? Барон нужен нам именно сейчас, когда нам грозит вечная ночь Исса — он единственный лорд, знающий куда идти и что каждый должен делать. Сейчас время пророчества: с одной стороны Червь твердит нам, что черная полночь будет длиться вечно; с другой стороны жрецы Ре клянутся, что скоро Второй Рассвет. Кто победит? Я не знаю: мы можем только молиться, чтобы барон, если он еще жив, вернулся с севера во главе армии. В противном случае я точно знаю, что скоро произойдет в этом городе: ты сам видел это в Тралле. Вампиров становится все больше и больше. И, как я слышал, то же самое происходит во всех городах западного мира.

— Что надо делать? — спросил Фазад.

Бывалый воин какое-то время молчал. В этом странном мальчике было что-то харизматическое. Быть может аура, приобретенная благодаря волчьему плащу, или благородное происхождение, или что-то другое, но в тринадцать с половиной лет у него был вид и осанка командира. В первый раз за семь лет, долгих семь лет, в которые, если быть честным сам с собой, он тихо гнил в этом месте, месте, которое было не больше, чем мемориалом погибшего лорда, сердце забилось быстрее, ладонь единственной руки слегка вспотела, а мысли помчались вскачь.

Возможно дело Пламени еще не умерло: он и мальчик могли бы начать собирать войско против слуг Исса. Кроме того никто еще не слышал радостную весть о том, что Тралл уничтожен и сила Фарана Гатона исчезла…

Гарн взглянул на мальчика: похоже, что его собственное радостное возбуждение гостю не передалось — глаза Фазада, истощенного путешествием и долгим рассказом, начали закрываться. Но сам сенешаль не мог успокоиться. Он ходил и ходил вперед и назад по комнате, пока, наконец, не решился, и тогда невольно хлопнул себя по ляжке, заставив задремавшего Фазада подскочить на своем стуле и поглядеть на Гарна мутным взглядом.

— Твоей лошади придется проделать еще одно долгое путешествие, — сказал сенешаль. — Ты сам видишь, что творится в городе: легионы Тире Ганда идут на юг и скоро будут здесь, но нет ни одной армии Пламени, которая могла бы сражаться с ними. Представь себе: Перрикод падет за один день, он, который тысячи лет сопротивлялся Иссу и перенес сотни осад! Но этот день пришел. Огонь в этом городе потухнет — мы должны бежать.

— Но в этом мире некуда больше иди — Суррения последняя страна, свободная от Червя, — сказал Фазад, устало закрывая утомленные глаза.

Гарн только покачал головой. — Ты прав, на этом континенте идти некуда, но Огонь все еще горит за морем. В Галастре.

— Это где?

— За Астардианским Морем. Я слышал, что королева Галастры, Залия, друг Пламени, — продолжал Гарн. — Ее муж погиб на войне. Завтра мы уезжаем. Учти, путешествие будет очень тяжелым: сотни лиг, волчьи стаи, Великий Лес Дарвиш, потом океан, но мы должны принести ей великолепные новости о смерти Фарана.

Фазад мог только надеяться, что последние слова были намеком на то, что пора спать, так как, откровенно говоря, из-за усталости он с трудом держал глаза открытыми, но в голове Гарна бродили совсем другие мысли. Он подошел с старому дубовому ящику, стоявшему в пыльном углу комнаты. Оттуда он вытащил флаг из белого шелка и желтоватый рог, тот самый в который он дул перед последний безнадежной атакой на поле Тралла, семь лет назад. Гарн повесил рог на пояс. Потом он развернул знамя и своей единственной рукой поднял его высоко в воздух. На порванном и грубо зашитом во многих местах полотнище плясала золотая саламандра на белом поле, а рядом с ней находились бушель с пшеницей и солнце, мотив, который Фазад уже видел на архитраве при входе в особняк. Мальчик попытался представить себе, как однорукий человек много ночей чинил его, держа нитку зубами и иголку в руке.

— Стяг Иремаджей, — объяснил Гарн. — Когда зал Белой Розы распахнулся перед моим Лордом, он захотел, чтобы мы унесли знамя из Тралла туда, где еще горит Огонь. — Он замолчал и выжидающе взглянул на Фазада, но глаза мальчика уже закрылись и он крепко спал. Гарн осторожно поднял ноги Фазада на скамью, уложил его прямо и, вместо подушки, подложил ему под голову свернутый волчий плащ. Вспомнив, как он укрывал доблестно погибших товарищей на поле Тралла, сенешаль накрыл Фазада знаменем, символом возродившейся надежды.

### ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. К Астардианскому Морю

На следующий день они встали еще до рассвета. Фазад отдал Гарну знамя Иремаджей и поднял упавший волчий плащ с пола. Гарн чуть не сказал ему, чтобы он оставил его здесь, но вовремя прикусил язык. Плащ защищал Фазада от волков, которых было полным-полно за городом. Сегодня им опять понадобится его сила.

Быстро поев, они перенесли свои пожитки в конюшню. Мир снаружи был завернут, как в саван, в серые сумерки; северный ветер прекратился и даже снег больше не падал — мрачное молчание царило над городом. Густой туман, опустившийся на Перрикод ночью, полностью окутал солнце, почти не пропуская даже тот слабый свет, который обычно бывает в середине зимы.

Они вывели лошадей из особняка, и Гарн закрыл дверь на замок. Он печально посмотрел на собственность погибшего хозяина, вертя в пальцах большой медный ключ, как если бы хотел запомнить это мгновение. Возможно он видит этот дом в последний раз.

И тут они услышали новый звук, просочившийся через спертый воздух.

Приглушенный звон оружия и тяжелых сапог, много людей идут по направлению к ним. Солдаты. Странно, но не слышно ни голосов, ни команд. Потом через клубы тумана донесся другой звук. Звук, который ни один солдат, побывавший в Тралле, не забудет никогда. Костяные рога. Как если бы пустота смерти обрела голос и затрубила из всех концов погруженного в туман города. Легионы Живых Мертвецов из Тире Ганда ночью вошли в Перрикод. Еще больше костяных рогов отозвалось из всех кварталов города. Перрикод пал без сопротивления.

Фазан и Гарн, больше не колеблясь, торопливо вскочили на коней и быстро поскакали в противоположном направлении. Через несколько минут они пролетели мимо развалин дворца и оказались около вторых ворот на юго-западе города. В этом месте массивная арка моста пересекала широкую излучину реки Донзел. Они проскакали мимо пустого дома стражников и поскакали по мосту, забираясь все выше и выше. На самой высокой точке арки они отпустили поводья и посмотрели назад, туда, откуда они пришли. Над колыхающимся туманом поднимались верхушки флагов, которые быстро двигались к ним по широкой улице, на шестах колыхались золоченые черепа. Значки полного легиона, шесть тысяч солдат. К топоту тяжелых сапог примешивался стук копыт по замерзшим камням мостовой.

Лицо сенешаля стало мертвенно-бледным. — Я уже видел эти штандарты, на поле Тралла. Раздающие Причастие. Они выходят из могил, когда солнце садится. Немертвые, ветераны тысяч войн.

— Но солнце еще светит! — крикнул Фазад, указывая на бледный диск, слабо сиявший наверху.

— Да, светит, но его лучи не проникают через туман, — ответил Гарн. — Едем, — резко сказал он, — пока они не учуяли нашу кровь.

Фазад содрогнулся, и Туча, чувствуя мысли хозяина, повернулся и помчался изо всех сил, его копыта стучали по камням моста. Через несколько минут они уже была на покрытых льдом лугах с другой стороны реки, с ветвей ив свешивались длинные сосульки, похожие на замерзшие водопады. Он поскакали по ледяной дороге, твердой как железо, мимо обезлюдевших, брошенных деревень и пустых полей, все дальше и дальше на запад.

Несколько часов они ехали через заснеженные пустоши. И все это время в нескольких милях позади себя они слышали стон рогов легиона: Раздающие Причастие перешли мост и шли по их следам. Неужели они преследуют двух беглецов? Или их цель — на западе, за Астардианским Морем? Галастра, не ее ли они собрались уничтожить?

Достаточно странно, но не было и следа волчьих стай. Казалось, что они растворились в тумане. Время шло, лошади уставали, всадникам приходилось понукать их, особенно старую кобылу Гарна, чей шаг становился короче и короче. Немертвые начали сокращать разрыв. Наверно всадник, который ехал во главе колонны, почувствовал их кровь еще в Перрикоде. Время от времени они слышали за собой звонкие удары копыт по поверхности дороги.

Три или четыре раза рога опять ревели, но, тем не менее, это не был сигнал остановки: наоборот, им показалось, что каждый раз сигнал заставлял их преследователи прибавить шаг. И каждый раз Фазад просил Тучу скакать быстрее, но лошадь Гарна не могла выдержать такого аллюра.

Был поздний полдень, но солнце так и не появилось. Насколько они могли угадать в тумане, легион был уже в нескольких сотнях ярдов за ними. Оба, Фазад и Гарн, несмотря на страх, клевали носом от усталости. В конце концов сенешаль спрыгнул на землю и повел лошадь на поводу. Но долгая скачка лишила ее сил. Вскоре Пламенная упала на колени, и, несмотря на все усилия Гана, не смогла встать. Тяжелый топот неуклонно приближался. Сенешаль оставил ее на дороге и сел на Тучу позади Фазада.

Прошел день, прошла ночь, настало утро следующего дня, а преследователи и не думали останавливаться. Туча скакал и скакал, не уставая, несмотря на двойную ношу на спине, но немервые позади не нуждались ни во сне, ни в отдыхе.

Оба всадника были истощены, Гарн не падал только потому, что крепко держался единственной рукой за волчий плащ, а Фазад ухватился обеими руками за холку Тучи. Но, постепенно, шаг мерина замедлился, даже он начал уставать.

Наконец Гарн не выдержал и в первый раз за много часов открыл рот. — Парень, — позвал он. Фазад, который дремал, свесив голову, проснулся и посмотрел назад.

— Мы скачем слишком медленно. Они догоняют нас. — Гарн соскользнул со спины лошади. — Бери Тучу — впереди лес, о котором я говорил тебе. Спрячься там. Когда опасность пройдет, езжай в Галастру. Может быть Ре поможет тебе.

Туча мгновенно остановился, когда Гарн спрыгнул на землю. Он беспокойно ударил копытом по каменной поверхности дороги, как если бы чувствовал, что немертвые очень близко. Фазад посмотрел на более старшего человека со спины лошади. — Ты забыл — я Фаларн — у нас клятва крови с Иремаджами. Мы не бросаем друзей.

— Почему мы оба должны умирать? Беги, прошу тебя, уже почти ночь, в темноте их силы увеличиваются. Иначе сегодня они поймают нас.

— Давай, залезай, — сказал Фазад, протягивая руку, его голос был тверд и заставлял забыть о том, что он еще ребенок. Простонав, Гарн втянул себя обратно, его глаза слипались и закрывались независимо от него. Фазад резко послал Тучу вперед, но конь не нуждался в этом, короткая передышка, казалось, придала ему новую энергию.

Они продолжали ехать, впав в оцепенение, туман белым саваном окружил их со всех сторон, света почти не было. Внезапно Туча резко остановился и задрожал, заставив их проснуться.

— Почему мы остановились? — спросил Гарн из-за спины мальчика. Фазад не ответил. Гарн посмотрел мимо него: через туман он видел только стволы дубов и их голые ветки, с которых падали редкие капли воды.

Лес Дарвиш. Отсюда он протянулся до самого побережья. Во времена получше они с хозяином часто бывали здесь. Но от немертвых в чаще не скрыться. Даже если солнце каким-то чудом вернется, тень деревьев надежно укроет вампиров от его лучей. И Живые Мертвецы по-прежнему будут преследовать Тучу.

Фазад соскользнул со спины коня. — Они ждут нас, — сказал он, дрожащим от возбуждения голосом, или так показалось усталому сенешалю.

— Кто? — спросил он.

Мальчик только махнул рукой в сторону деревьев. Теперь Гарн увидел еще кое-что, что не заметил сразу: движение, в тени деревьев. Сначала ему показалось, что слой серого дыма, почти неотличимый от тумана, стелется у самой земли, обвиваясь вокруг стволов. Потом он решил, что у него от усталости что-то случилось со зрением: как будто сама земля плыла, двигалась, как живое существо. И только тогда он понял, что это такое.

Волки, сотни, если не тысячи. Так близко друг другу, что заставили его увидеть струящийся серый дым. Странно тихие, и вообще в лесу почти не было звуков, только густая шерсть волков с тихим шуршанием терлась о кору деревьев. Кровь сенешаля превратилась в лед. Фазад шагнул вперед, потом еще, из его горла вырвался странный вой. Лицо исказилось, рот перекосила страшная улыбка, он развел руки в стороны.

— Что ты делаешь, парень? — прошептал Гарн.

Фазад услышал его. Он остановился и оглянулся, мертвые глаза с волчьего капюшона сверкнули в умирающем желтоватом свете, лившимся с западного горизонта и с трудом просачивавшимся через ветки деревьев. — Это наши друзья, сенешаль. Тебе ничего не грозит. Они выполнят все, что я захочу. — Как если бы в ответ на его слова из темной чащи донесся продолжительный вой.

Фазад пошел к линии волков, серевшей в тени деревьев, подняв обе руки вверх. Чем ближе он подходил, тем громче становился вой. Гарн беспомощно смотрел и не верил своим глазам. Мальчишка обманывает себя, думает, что он невидим — сейчас, конечно, его разорвут на тысячи кусочков.

Потом сзади раздался новый звук — копыта застучали по дороге. Туча наполовину повернулся и посмотрел туда. Из тумана появился одинокий всадник, его белый конь был не животным, а призраком, из груди торчали кости, бока сгнили. Всадник был в белых доспехах, но это не был белый цвет невинности и чистоты, а меловая белизна трупа, большой шлем оставлял открытым сморщенное мумифицированное лицо, желтые глаза страшно улыбались из пустых глазниц, вместо носа — яма.

Туча заржал, отступая от страшного призрака. Гарн бросил взгляд на Фазада, по прежнему стоявшего среди деревьев с поднятыми руками. Несколько волков вырвались из тени, и, оскалив клыки, бросились к дороге. Туча подался еще дальше назад, и Гарн отчаянно вцепился в его гриву, стараясь не упасть.

Рыча, волки промчались мимо, прямо к скелетоподобному всаднику. Немертвый седок дернул поводьями и стременами, скелетоподобная лошадь резко повернулась и исчезла в тумане, а волки в припрыжку помчались за ней. Туман заколебался, расступился, потом уплотнился и опять накрыл сцену белым одеялом, поглотив их. Звук копыт и вой волков растаял, опять стало тихо.

Гарн заставил Тучу войти дальше в лес, где его ждал Фазад, один. Оставшиеся волки растворились в тенях, но Гарн видел тысячи глаз, сверкавших в темноте недалеко от него. Он повернулся к Фазаду.

— Ты видел, сенешаль, — сказал мальчик. — Волки — наши друзья.

— Твои, может быть, — ответил Гарн, — но не мои.

— Нам еще не раз потребуется их помощь, иначе нам не добраться до цели.

— Возможно, — проворчал Гарн. Он поглядел в темный лес. Впереди недели пути, и в любой момент эти твари могут повернуть против них. Но кто находится сзади? Раздающие Причастие. — Ладно, пускай идут с нами, но держатся на расстоянии.

На губах Фазада появилась слабая улыбка, первая, которую Гран увидел у него.

— Обещаю, — сказал он. Потом сел на Тучу и они вместе вошли в лес.

Эта зима в Перрикоде была суровой, но в глубине Дарвиша было еще хуже. Лига за лигой серые голые ветки деревьев со скелетообразными сучьями. Как непохоже на ту осень, когда Гарн был здесь вместе с хозяином, Артаном Иремаджем, охотясь на кабанов. Он вспомнил, как из под копыт их боевых коней вылетали первые упавшие желуди; как летевшие с деревьев листья раскрасили поляны в бронзу и золото; как лес был наполнен приглушенным светом и сладкой печалью умирающего года.

Они скакали несколько дней по дороге на запад, разбивая лагерь в брошенных лесными жителями деревнях. Как если бы все оставшиеся в живых люди растворились в воздухе: не было ни единого признака лесников или углежогов, которых Гарн помнил с тех пор, как был здесь в последний и раз и которые жили в этих деревнях. По меньшей мере они больше не слышали костяные рога преследующего их легиона. По ночам волки окружали их лагерь, но, как и обещал Фазад, близко не походили.

Каждую ночь, когда они ложились спать в одной из брошенных деревенских хижин, повторялось одно и то же: вой волков, то усиливаясь, то ослабляясь, несся над замерзшей землей. Гарн пытался уснуть под треск горящих сырых поленьев, которые они находили в каждой деревне, но от беспокойства сон не приходил, зато, казалось, чем дальше тянулась ночь, тем ближе становился вой волков. А Фазад спал, завернувшись в волчий плащ и странно перекосив рот, а иногда рычал или подвывал. Гарн понимал, что во сне мальчишка бегает по окружающему их лесу со своими братьями. Но сам Гарн только урывками дремал, пока опять не вставало солнце и не подсвечивало своим жемчужным светом серый замерзший туман.

Потом Фазад начинал шевелится, жестокое выражение лица сползало с него, как маска, и он с удивлением глядел кругом, как если бы не понимал, где находится, что это за грубо сделанные деревянные стены и уродливая мебель. Много раз, пока Гарн готовил их скромный завтрак из овса и воды, мальчик рассказывал, как он бегал во сне вместе с волками. И как далеко от них на востоке он слышал шаги легиона немертвых, марширующего через ночь по этой самой дороге. Гарн никогда не отвечал ему, решив, что это только поощрит его самого искать ответ на мучительный вопрос: как долго он или мальчик смогут продолжать свой путь и не сойти с ума.

Так они и скакали, недели две, а может быть и больше. Дорога, лесные деревни и туман, ничего не поменялось за это время, и, казалось, они остаются на том же самом месте с той минуты, как вошли под голые ветки деревьев.

Как-то ночью они разбили лагерь на поляне, в центре которой стояла единственная деревянная хижина, чьи стены зеленели мхом, а внутри было несколько грубо сделанных стульев, стол и шкаф, густо облепленные паутиной. Был вечер, то самое время, когда Фазад обычно проваливался в свой беспокойный сон. Они уже давно почти не разговаривали друг с другом, но хотя Гарн прожил почти отшельником в доме Иремаджей последние семь лет, он чувствовал, что этим вечером он обязан поговорить с мальчишкой, иначе сойдет с ума.

В окнах хижины не было никаких стекол, только грубые ставни, открытые, несмотря на жестокий холод. Гарн поглядел на лес, тесно окруживший поляну, над которой прокатывались плавные волны тумана. Он кожей чувствовал, что сверкающие глаза волков наблюдают за ними. Хотя многие из них рыскали в лесу, оставалось не меньше сотни зверей, кольцом окруживших их лагерь.

Глаза мальчика закрывались от усталости. Скоро он уйдет в мир сна, где опять будет носиться с волками, постепенно избавляясь от всего человеческого. Пока Гарн глядел на него, волки начали выть, жалобно и уныло. Сенешаль увидел, что глаза Фазада на мгновение открылись, и быстро вскочил на ноги.

— Парень, эти волки — они не от солнца. Только Ре дает нам свет и мы живем только благодаря ему. А они — более темная сила, из мира, в котором нет ни формы, ни цели, только инстинкты. Ты должен выбросить плащ, пока не стало слишком поздно.

Взгляд мальчишки уставился на него — похоже он заинтересовался.

— Я не жрец Пламени, — быстро продолжал Гарн. — Но я знаю, что Ре вложил в каждую живую тварь семя огня, которое расцветет или умрет, в зависимости от света, который мы несем с собой в течении жизни.

— Моя няня учила меня чему-то в этом роде, — задумчиво протянул Фазад, его взгляд опять стал далеким и отстраненным.

— Она правильно учила тебя, — ответил Гарн. — Я беспокоюсь о тебе — беспокоюсь о том, что плащ потушит свет, горящий в тебе, и ты станешь таким же, как они, существом без света, темным.

Фазад опустил голову. — Возможно ты прав — и, возможно, уже слишком поздно. Тьма пришла в Тралл и только лекарство, рожденное отчаянием, спасло меня тогда. То же самое в Бардуне. Когда темнота накрывает мир, тебе надо пустить темноту внутрь, чтобы выжить.

Гарн медленно кивнул. — Да, странные дела случаются в этой темноте: возможно мы на пороге вечной ночи. Но мы должны верить: пророчество Ре говорит об этом. И, кроме того, есть пророчество, в котором говорится об этом самом лесе.

— О Дарвише? Расскажи о нем. — Вот теперь Фазад был весь внимание.

— Когда я был здесь с моим хозяином, после охоты мы часто сидели вместе с лесными жителями по ночам, вроде этой, и те, обычно, рассказывали нам всякие байки, и вот как-то раз один из них рассказал, что в Книге Света говорится о волшебном народе, который живет в лесах, невидимкой. Эти существа состоят из эфирного пламени, невидимого смертному глазу, и они настолько призрачны, что только тогда, когда света нет вообще, безлунной ночью или когда настанет конец времени, можно увидеть их.

— Здесь живут эльфы? — возбужденно спросил Фазад, совершенно позабыв обо сне.

— Так говорили те лесные люди, и даже этот простой народ изучил Книгу Света глубже, чем я, сенешаль. Где-то в самой чаще этих лесов, там, где никогда не появлялись смертные, находится прекрасный город, сделанный целиком из белого дерева, которое светится как золото, и там стоят их дворцы, на вечно растущих корнях, похожих на сваи, которые поднимают их к небу. Под изумрудно-зеленой кроной они устраивают приемы и суды. Тем не менее ни один человек не в состоянии увидеть их, и только безлунной ночью, в полной темноте, глаз смертного может заметить слабую белую тень.

— И что случается с теми, кто видел их? — спросил Фазад.

— О, эльфы двойственно относятся к людям. Когда-то они были такими же, как и мы, но, со временем, мы стали более испорченными и материальными, а они избавились от своего подверженного порче тела и стали созданиями чистого огня. Многие из тех лесовиков, которые рассказывали мне о них, клялись, что иногда после таких встреч везет, и те озорники, которые увидели этих невидимых духов, вернулись домой из ночи, похожей на эту, когда все вокруг затянуто ползущим туманом и по лесу бродят хищники, а их родные давно потеряли надежду опять увидеть своих дорогих. Но чаще я слышал истории о том, как после того, как в темноте безлунной ночи люди видели волшебный народ, на следующее утро они находили вскопанную землю на тот месте, в котором зарыли свое золото, или их маленькие сбережения исчезли как дым, или жена неожиданно умирала в своей кровати, хотя еще прошлой ночью была абсолютно здоровой, или случались какие-нибудь другие несчастья.

Он помедлил. — Ну, я сам никогда не видел волшебный народ, но в эти последние две недели, когда я лежал без сна, слишком взволнованный, чтобы закрыть глаза, я часто думал о них, о духах деревьев. И тут мне пришло в голову пророчество из Книги Света, в котором говорится о том, что начнется темнота и разразится война между Червем и Огнем. Поверь мне, парень, хотя мы оба видели плохие времена, худшие еще впереди, когда свет умрет, а рассвет не наступит.

Мальчик кивнул. — Да, я уже слышал об этом от аколитов Исса, которые приходили в гостицу в Тралле и говорили об этом.

Гарн поглядел на него тяжелым взглядом. — Мир без солнца. Ты можешь представить такое? Но в Книге Света написано, что темнота принесет с собой две вещи. Во первых, волшебный народ, о котором я говорил тебе, станет видимым и поможет человечеству. Во вторых, придет Светоносица и спасет нас от тьмы.

— Светоносица?

— Да, она — книга говорит о ней, как о женщине — спасет мир и солнце опять засияет на небе.

Гарн посмотрел вокруг, как если бы надеялся, что в этом промозглом и мрачном месте появятся духи и польется свет. Но, пока он говорил, только огонь почти погас в очаге, их окружали темнота и смертельный холод.

Внезапно он почувствовал, что больше не хочет говорить, и вообще очень устал. Долгое путешествие и разговор в бесконечной ночи, все это истощило его, сознание притупилось. Возможно это то самое отчаяние, которое, как говорят, овладевает человеком в его смертный час? Вскоре они пошли спать, и на этот раз более старший человек спал и видел сны об эльфах.

После этой ночи им потребовалось еще две недели, чтобы достичь моря. В последние несколько дней Фазад каждое утро будил его и рассказывал волнующие новости. Как-то раз мальчик бродил вместе с волками и видел, что Раздающие Причастие ускорили шаги, перестали останавливаться при восходе солнца, шли по дороге и днем, защищенные туманом и тенью деревьев. Вскоре они оказались так близко, что Гарн и Фазад не остановились, но ехали всю ночь: опять они услышали рев костяных рогов, несшийся через лес, и отдаленный гром тяжелых шагов легиона за собой. Они цеплялись за Тучу, отчаянно пытаясь не уснуть.

К вечеру следующего дня они оба почувствовали слабый бриз, дующий им в лицо. Не мертвый гнилой воздух леса, а сильный порыв ветра, принесший с собой резкий вкус моря. Ветер унес туман, который белым покрывалом накрывал их начиная с Перрикода, и они увидели серебряный свет в конце туннеля, вырезанного в лесу. Свет — открытый воздух. Они замигали, привыкая к яркому свету, потом поспешили вперед, согретые слабыми лучами солнца и сознанием того, что по меньшей мере до ночи этот свет защитит их от преследователей.

И тогда, перед собой, они увидели море, освещенное садящимся солнцем, слепящий серебряный свет. Астардианское Море. Но в отличии от тех морей, которые видал Гарн (а Фазад вообще не видел ни океан, ни море за всю свою жизнь), здесь не было обычной сумятицы набегающих на берег волн: поверхность моря не шевелилась, полностью замерзнув. Каждая волна застыла посреди движения, схваченная железными тисками, одна железная складка за другой, бегущие на запад. Начиная отсюда море протянулось вокруг мира, только в одном месте прерываясь, чтобы дать место суше, острову Галастра. И некоторые говорили, что где-то далеко за горизонтом находится край мира, с которого океан падает вниз бесконечным водопадом.

Гарн слышал, что иногда с утесов Суррении можно увидеть Галастру. Но сейчас можно было увидеть только садящееся солнце, которое розовыми лучами освещало сланцево-серое облачное небо. Сильный ветер со снегом дул с севера, и, похожие на летящие фигуры, серые руки облаков протянулись от моря к небу.

И без того слабые надежды Гарна почти испарились, когда он понял, что Галастру с берега не увидать. Где же остров? Если раньше он оптимистически преуменьшал расстояние от берега до острова, то теперь, наоборот, суровая действительность заставила его преувеличить дорогу, и внутренним зрением он видел не десять лиг, а путь длиной в полмира — вплоть до того места, где океан падал в пропасть на краю света.

Зато бесконечное пространство океана сразу оживило мальчика, который резко выпрямился, сидя на спине коня, в его карих глаза засверкал огонек любопытства, как если бы в них отражались розовые лучи садящегося солнца.

Он повернулся и посмотрел назад, на опушку Леса Дарвиш. Черная волна деревьев бежала налево и направо, дорога, мелово-белая в умирающем свете солнца, уходила в самое сердце леса.

— Поехали, парень, — сказал Гарн, с беспокойством поглядев назад. Фазад кивнул и в то же самое мгновение, без всякого видимого знака, Туча поскакал вперед, спускаясь по неровному крутому спуску на самый берег: недалеко была видна маленькая рыбацкая деревушка.

Спустившись, они остановились на каменистом берегу и какое-то время смотрели на замерзшие волны перед собой, которые теперь казались еще более устрашающими, потому что они стояли на одном уровне с морем. Потом Туча поскакал дальше по дороге, которая бежала по берегу и привела их в деревню. Он проехали мимо давно брошенных сухих сетей, висевших на изгородях; сейчас они замерзли и напоминали паутину гигантского паука. Ветер раскачивал ставни окон, но кроме этого ничто не двигалось, в крошечной гавани стояли лодки, раздавленные льдом, с поломанными корпусами, со сломанных мачт свешивались сосульки. Это место было брошено давным давно.

— Куда ушли люди? — спросил Фазад, глядя на печальную сцену.

— Они сделали то, что должны сделать мы, — ответил Гарн. — Пошли пешком по льду. До Галастры два дня ходьбы — если лед достаточно твердый.

— А если нет?

Гарн не стал отвечать своему юному товарищу. Вместо этого он посмотрел назад, на то место, где дорога спускалась со скал на пляж. Сейчас по ней струился черный поток. Волки. Некоторые заколебались, оказавшись на берегу, пару раз подпрыгнули на замерзших волнах, разочарованно завыли и побежали обратно, как если бы волны все еще были жидкой преградой, но другие, опустив тело пониже и подняв уши, черной струей потекли по льду.

— Смотри, — сказал Фазад, — они ведут нас.

— Тогда пошли за ними, — устало сказал Гарн. Ноги ужасно болели, глаза закрывались от усталости, но было уже почти темно, и Раздающие Причастие могли в любую секунду появиться на верхушках утесов.

— Туча, вперед, — прошептал Фазад, потрепав рукой гриву коня и, как всегда, без всяких шпор, уздечки или удил, конь осторожно шел по берегу, пока его копыта не коснулись льда. Но тут он заскользил, ноги стали разъезжаться, конь пытался удержать равновесие, но лед был гладкий, как стекло. Оба всадника немедленно соскользнули на замерзшую поверхность моря. Пронзительный ветер бросал им в глаза снег и острые льдинки, направление можно было определить только по карминовому пятну садящегося солнца, слабо светившегося через штормовые облака и темной линии волков, бежавших прямо на запад.

— Пошли, — сказал Фазад, — протягивая руку сенешалю. — Мои братья помогут нам добраться до Галастры, живыми.

И, вооруженный только верой, он повел их в неизвестность.

### ПЯТАЯ ГЛАВА. Последнее убежище Пламени

Галастра была открытым всем ветрам гранитным островом, находившимся там, где не стоило быть ни одной суше, где ветер сражался с приливом прямо на шельфе океана, который бурлил вокруг острова, прежде чем ринуться в бесконечную глубину. Большую часть острова занимала безжизненная горная гряда, известная как Спина Дракона. Столицей Галастры был Имблевик, большой порт на защищенном от ветра восточном побережье.

За исключением медной руды, добываемой из нескольких маленьких месторождений в горах, в Галастре не было полезных ископаемых; вместо этого, на протяжении сотен лет, она рассчитывала на другие страны. Ее флот перевозил плоды работы северных фермеров на юг, драгоценные камни с юга на восток, а древесину с востока в саму Галастру, где ее выравнивали, сгибали на огне и делали из нее шпангоуты и балки, из которых собирали корпуса кораблей; каждый год флот Галастры рос и рос, пока, наконец, ее корабли не стали контролировать все океаны известного людям мира.

Восемь лет назад король Галастры, Ларшамон, поклялся, что, пока он жив, его флот будет служить Огню и воевать с Червем. И весь этот флот был уничтожен, когда попытался напасть с фланга на колонны Фарана Гатона, шедшие мимо Внутреннего Моря: вызванный демоном шторм отправил на дно две сотни кораблей. Вместе с ним утонули десять тысяч солдат и матросов, а также сам король Ларшамон вместе со своими сокровищами.

Король оставил вдову, Королеву Залию, и примерно пятьдесят кораблей, которые были в Имблевике в тот злополучный день.

Десять лиг самого бурного в мире моря отделяли Галастру от материка. Древние пророчества Книги Света говорили, что только тогда, когда море станет сушей, Червь сумеет покорить Галастру, потому что вампиры никогда не смогут открыто пересечь открытую воду. За всю историю мало кому из них удалось, скрываясь в трюмах кораблей, добраться до острова. Фанатики, готовые рискнуть и сгореть в Пламени, но распространить свою болезнь на девственную территорию. Большинство из них удалось схватить и немедленно сжечь на центральной площади Имблевика. Другие какое-то недолгое время наводили ужас на жителей столицы, но после ночных облав на крышах, чердаках и сточных трубах обычно заканчивали все тем же очистительным аутодафе.

И каждый раз, когда проходил ужас, вперед выходил самый старый предсказатель и опять напоминал народу, что они в безопасности только до тех пор, пока море не стало сушей; люди глядели на бешенные пенящиеся волны океана и верили, что это никогда не случится, благодаря силе Ре.

Но все это было перед тем, как страшный холод превратил воду в порту в сироп, а потом и в лед, в который вмерзли оставшиеся пятьдесят кораблей флота; лед давил и давил их, пока от кораблей не остались только обрывки парусов и остатки корпусов, удерживаемые на месте железными якорями. Еще до этого мороз сковал все волны, остановив их неторопливый бег: все море, вплоть до горизонта, превратилось в череду ледяных холмов.

Из-за льда прекратилась поставка зерна и другой еды из пшеничных полей юга, и тиски голода ухватились за каждый дом в мрачном гранитном городе. Люди ждали, голодая и постепенно впадая в отчаяние, и с ужасом глядели на лед, ожидая армий Червя.

В порту Имблевика всегда находились путешественники, купцы и моряки, и некоторые из них в буквальном смысле оказались на мели, когда на остров обрушился Большой Мороз. И, постепенно, в квартале для иностранцев в доках начали появляться новые лица.

Говорили, что они приходили ночью по замерзшему моря, авангард армии Исса, слуги Князя Тьмы. Как только становилось темно, они вылезали из потайных мест и показывались на улицах. Невозможно было сказать по одежде, кому они поклоняются, хотя они толпились на улицах с видом заговорщиков, бродили по булыжной мостовой и шептались в замерзших переулках, худые люди с кислыми лицами, которые проклинали местных, торопящихся домой по холодному городу.

Так это начиналось, точно так же, как в Тралле и в Перрикоде.

Островитяне ненавидели этих иностранцев всей душой, и было трудно поверить, что кто-нибудь из горожан перейдет в их веру, однако многие помнили слова предсказателей о том, что как только море станет твердым, через недолгое время появятся армии Червя и начнется бесконечная ночь Исса. И каждый вечер толпы чужаков увеличивались и увеличивались.

После смерти мужа вдова Ларшамона, Залия, осталась единственной хозяйкой мрачной крепости на вершине гранитного холма, нависавшего над Имблевиком. В сумрачном городе ее окна сверкали как маяк во все более сгущавшейся тьме.

Высоко поднявшись над навесными бойницами и крутыми, покрытыми шифером крышами крепости, в воздух взлетала узкая белая мраморная башня — когда-то в прошлом многие капитаны вели свои корабли, ориентируясь на Белую Башню Имблевика.

И в эту Белую Башню, нависавшую на серым морем льда, вернулась королева, чтобы плакать. Вместе с ней там были только вдовы моряков, погибших на войне, несколько мудрых людей и предсказателей. С момента трагедии она никогда не входила в комнату Совета, оставив управление островом нескольким генералам, вернувшимся с войны.

Из них всех особенно выделался один, которого все называли губернатор, хотя у него было и имя, Рута Ханиш, и его распоряжения немедленно становились абсолютным законом, а личная охрана железной рукой правила городом.

Сейчас правительство острова только раз в месяц узнавало хоть что-то о своем монархе, когда один из предсказателей спускался с белой башни, выходил на балкон и оттуда объявлял народу о том, что они увидели в будущем такого, что могло бы помочь Галастре.

В последний раз прорицатель появился два месяца назад. Он говорил об ужасных, внушающих страх знаках, которые увидел в небесах: узенький полумесяц находится в созвездии Ориона, а Орион, Великий Охотник, символизирует нестабильность и изменчивость. И вот предсказание: враги, Живые Мертвецы из Оссии, скоро будут здесь, пройдя по льду, и весь народ-воин Галастры погибнет, смерть окутает его своим саваном. С того времени ни один предсказатель больше не появлялся. Теперь только кучка горожан, одетых в изодранные меха, несмотря на пронзительный ветер собирались перед башней, надеясь, что какой-нибудь мудрец появится снова, с новостями получше.


Вечером, через два дня после того, как Гарн и Фазад пустились в путь с побережья Суррении, одинокий стражник стоял на городской стене, глядя на порт. Толстый черный иней покрывал укрепления, которые были почти пусты: один-единственный сторожевой огонь горел на вершине круглой башни, нависавшей над главными воротами. Замерзшее море простиралось от порта до невидимого побережья Суррении. В такую погоду ничего не было ценнее дров. Каждый день множество горожан отправлялись через ворота к раздавленным корпусам судов, волоча за собой сани. И весь день из порта доносился звук раскалываемых на дерево балок и шпангоутов. Ближе к вечеру они возвращались обратно с санями, нагруженными деревянными обломками того, что раньше было могучим флотом Галастры. Стражники не мешали им. Они сами время от времени отправлялись в порт за деревом для костров. Больше никто не входил и не выходил из города за весь день. И час назад стражники закрыли огромные двойные ворота. Теперь на стене оставался один-единственный человек, и только вой ветра нарушал мертвящую тишину.

У стражника была железная жаровня, полная ярко пылавших деревянных обломков; увы, пламя давало не слишком много, только слегка унимая колючее жало ветра. Глаза человека болели от непрекращающихся ледяных порывов северного ветра и усилий в умирающем свете дня заметить любое необычное движение на далеком горизонте. Каждый из снежных шквалов, несущихся к городу, мог скрывать в своем сердце ужасного врага.

Когда он уже решил, что скоро будет слишком темно и можно будет уйти, стражник заметил движение где-то там вдали, за гранитным волноломом, который когда-то защищал суда, стоящие в порту, от ярости моря. Он уставился в темноту: что бы это ни было, оно должно появиться опять. Прошло пять минут. Теперь в щель между восточными утесами и верхушкой волнолома он увидел то, что видел раньше.

Человек ведет на поводу лошадь, на которой сидит всадник. За ними, на сером льду стражник увидел что-то совершенно новое: быть может это была темная волна, шириной не меньше мили, как если бы море внезапно разморозилось и выпустило из себя единственный темный вал, медленно катившийся в направлении острова. Он мигнул, пытаясь избавиться от летящего в глаза снега, потом посмотрел опять — и не увидел ничего, возможно это был еще один шквал.

У стражника был медный горн, лежавший на замерзшем парапете, и приказ подуть в него, если кто-то или что-то появится на востоке. Какое-то время он колебался: безусловно сержант имел в виду, что надо подуть только в том случае, если появится армия, а не два человека с лошадью. Тем не менее он был солдатом и привык подчиняться приказам, не рассуждая. Он откинул шерстяной капюшон, защищавший лицо, поднес мундштук к губам и выругался, когда замерзший металл приклеился к коже, резко рванул горн, оторвал его — и почувствовал вкус собственной крови. Дунул, и никакого звука, кроме его собственного замерзшего дыхания: лед забил все внутренние трубы, стражник зло отбросил горн в сторону. Он опять беспокойно посмотрел вперед, спрашивая себя, что бы это могло быть. Чужаки приближались, они уже были в порту, совсем недалеко от первого разбитого корабля. За ними катилась еще одна черная волна, преследующая их как демон, налетевший с востока.

Стражник вприпрыжку спустился по каменной лестнице и бросился к воротам. Пробегая мимо окованных железом дубовых дверей домика стражи он закричал во весь голос, но никто не отозвался: либо люди внутри мертвецки пьяны, либо уже ушли и спят в теплых квартирах.

Он открыл железный глазок, вделанный в ворота, и опять посмотрел на причал и пустынный порт. Два человека были уже совсем близко, они осторожно шли мимо замороженных остатков кораблей флота, нагибаясь под якорными цепями, с которых свисали целые ожерелья сосулек. Потом они исчезли из вида, закрытые стеной одного из зданий порта. Было ясно, что они шли к пологому подъему, который ведет из порта в док, а потом в город. Спустя несколько секунд они вновь появились, копыта лошади с трудом шли по обледенелым камням подъема, ведущего к городу.

Оба, и тот, кто вел лошадь, и всадник, наклонили головы, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. Тем не менее они шли и шли, ломясь сквозь ветер, пока на оказались у огромных двойных ворот Имблевика, на первый взгляд не подозревая, что стражник наблюдает за ними в глазок.

Стражник заметил, что один из рукавов человека, ведущего лошадь, пуст. У чужака была черная, с проседью борода, и усталое лицо человека, измученного долгой дорогой.

Всадник ехал без седла. Голова и тело были завернуты в волчий мех. Сейчас он выпрямился, хотя, когда стражник увидел его в первый раз, он сидел, сутулясь. Как если бы он внезапно проснулся, когда увидел стены города перед собой. Всадник повернулся направо и налево, как если бы осматривал укрепления крепости. И он, тоже, казалось не обращал внимание на лицо, глядевшее из щели в нескольких футах от него. Потом он повернулся и поглядел на ворота, и из-под волчьего капюшона на стражника поглядело мальчишечье лицо, с синими от мороза щеками.

Конь заржал, как если бы просил у невидимых за воротами хозяев пустить его внутрь.

Шум заставил стражника встрепенуться. — Кто пришел? — прохрипел он слабым голосом, почти заглушенном свистом северного ветра. Неожиданно услышав голос оба человека вздрогнули, как если бы их ударили по лицу.

— Это Имблевик? — спросил человек постарше, повысив голос, чтобы перекричать вой ветра.

— Да, он, — резко бросил стражник. — Откуда вы пришли?

Однорукий не ответил сразу, но повернулся и поглядел назад во все более сгущающуюся темноту над бескрайним полем льда, как если бы пытался разглядеть место, из которого они вышли, как если бы ему надо было увидеть его чтобы на поверить в то, что они действительно пришли из такого далека. Наконец он повернулся и заговорил опять, на этот раз почти шепотом, так что стражник с трудом услышал его. — Из Суррении.

— Суррении? Но до берега десять лиг!

— Да, мы шли две ночи и два дня. — Его голос настолько ослабел от усталости, что стражнику пришлось прижать ухо к глазку, чтобы услышать его. — Вчера я испугался, что мы проскочили Галастру и все дальше и дальше уходим в открытый океан, и скоро окажемся там, где лед не сковал море, на краю мира. И утонем. Слава Ре, этого не произошло. Потому что, когда свет умер на западе, я увидел Белую Башню, светящуюся как маяк всего в двух милях от нас, и понял, что мы в безопасности.

Стражник наконец-то собрался с мыслями. — Ждите здесь. Я приведу сержанта, — сказал он.

Лицо Гарна перекосила кривая усмешка. — Мы не уйдем отсюда, солдат, некуда идти. Но побыстрее, ветер и так холодный, а когда стемнеет мы просто замерзнем.

С железным лязгом глазок закрылся. За все это время Фазад не сказал ни слова, но постоянно глядел через плечо на отдаленный волнолом, за которым укрылись волки, которые, почуяв людей, не осмелились подойти ближе, пока еще было светло. Мальчик набрал полную грудь холодного воздуха, его лицо сморщилось. — Насколько я помню, ты говорил, что здесь нет Червя?

— Так я слышал, — пожал плечами Гарн, отворачиваясь от глазка.

— Понюхай воздух, — скомандовал Фазад.

Лицо Гарна искривилось, но он покорно вдохнул, наморщив ноздри. — Не чувствую ничего, кроме старой рыбы и корабельной смолы, — наконец сказал он.

Фазад покачал головой. — Ну, а я чую их. Развевающиеся саваны, могильная земля, плесень. Немертвые уже здесь.

Гарн опять втянул носом воздух. Ничего. Но во время путешествия Фазад не однажды доказал, что у него шестое чувство совсем не как у человека. — Раздающие Причастие не могли нас обогнать. Мы не видели их с того времени, как ушли из Дарвиша.

— Нет, не они — другие, но из того же теста — и уже здесь, — жестко ответил Фазад.

Не успел Фазад договорить, как заслонка глазка опять открылась, и за ней появилась новая голова. Обрамленное капюшоном железной кольчуги, новое лицо было загорелым до черноты и морщинистым, как грецкий орех, веселые глаза выдавали легкий, жизнерадостный нрав. Владелец лица какое-то время изучал обоих людей, главным образом Гарна. Потом его губы растянулись в улыбке. — Сохрани меня Пламя — да это же Гарн из клана Иремэджей!

Лицо Гарна сморщилось, он пристально посмотрел в ответ, и расплылся в улыбке узнавания. — Разрази меня гром, если это не сержант Валанс, из Гвардии Короля Ларшамона! — крикнул он.

— Он самый, — сказал сержант. — Он самый, которой стоял рядом с тобой на поле Тралла, когда все коричневые и пурпурные собрались вокруг нас.

— Да, плечом к плечу, даже когда нашу линию прорвали…

— Я думал, что ты мертв.

— Я тоже, но это долгая история, а холод — не наш друг.

Валанс отвернулся от глазка. — Быстро, парень, открывай ворота, — бросил он невидимому снаружи стражнику. — Это друзья.

Ворота приоткрылись на заржавевших петлях и в проеме появилась приземистая, крепкая фигура сержанта, одетая в железную кольчугу. Он шагнул вперед и сильно сжал единственную руку своего друга, заметив и развеваемый ветром пустой рукав. Он взглянул в лицо старого друга. — Я видел, как ты получил эту рану…

— Да, но как ящерица сбрасывает свой хвост, когда враг хватает ее, так и я оставил руку в когтях Фарана и сбежал. Но это еще более долгий рассказ, и я тебе все расскажу перед камином с кружкой доброго пива в руке.

— Будет тебе и то и другое, — пообещал Валанс. — Да, правду говорят: старые солдаты не умирают. Ты и твой молодой друг, пошли туда, где тепло и нет ветра, — сказал он, вводя Гарна в город. Они прошли через ворота и очутились на широкой, вымощенной булыжниками площади, сейчас покрытой льдом и мокрым снегом. На площади стоял караул: шесть солдат в оранжево-красных мундирах одного из легионов Огня, выцветших от дождя и ветра.

Площадь за ними представляла собой печальное зрелище. Брошенные соломенные тюфяки и сети грудами лежали на камнях, бездомные кошки, несмотря на холодный ветер, рылись в развалинах в поисках чего-либо съедобного. Жаровни, наполненные деревянными обломками, горели кое-где на площади, освещая ее, но почти не грея. Высокие здания, фасады которых выходили на площадь, были сделаны из местного серого гранита, их фронтоны прогнулись и едва держались, за ними тянулись узкие извилистые переулки, уходившие к серой массе цитадели, которая темнела вдали, похожая на опрокинутый корпус корабля, который какая-то огромная волна бросила на гранитные утесы над ним. Над цитаделью символом надежды сияла, поймав последние лучи солнца, Белая Башня. А за ней то появлялись, то исчезали снежные склоны Спины Дракона, закрытые бурлящими, пурпурно-черными облаками, которые гнал по небу ревущий ветер.

Фазад прошептал что-то Туче, и мерин последовал за Валансом и Гарном, а сам мальчик беспокойно поглядывал то направо, то налево, его лицо сморщилось от подозрений. Ворота закрылись за ними.

— Как вам удалось вернуться обратно после битвы? — спросил Гарн, протянув руку к огню, в тщетной попытке согреть ее.

— Мы все оставили за Траллом: коней, запасы, снаряжение. Перевалили через горы, долгий путь, шли не останавливаясь день и ночь, думали, что Фаран пошлет погоню. Те, кто выжил, успели на последний корабль из Суррении. Когда приплыли домой, весь город бурлил, как чайник на огне: каждую секунду ожидали вторжения флота. Но прошли дни и недели — ничего.

— Ты бежал от призраков, старина. Не было никакого преследования. Фаран никогда не появлялся в Суррении.

— Почему?

— Возможно оказалось, что в Тралле вполне достаточно крови для его вампиров, и он там остановился, — ответил Гарн.

— Тогда, дружище, почему ты пришел сюда, когда был в полной безопасности в Перрикоде?

— Ну, во-первых, в Перрикоде совсем не безопасно. Легионы Оссии взяли его месяц назад. А во-вторых, — Гарн кивнул на Фазада, который все еще сидел на Туче, — дай парнишке рассказать свою историю, и ты все поймешь.

Валанс взглянул на странного мальчика, который за все это время не произнес ни одного слова.

Мальчик медленно спустился с коня, ласково потрепав его по холке, потом повернулся к Валансу.

— Тралл уничтожен, Фаран Гатон сбежал.

— Откуда ты знаешь все это? — Валанс внезапно стал предельно серьезным и побледнел, несмотря на загар.

Фазад не обратил внимания на внезапное изменение в старом воине и вернул ему не менее серьезный взгляд. — Потому что я видел все это своими собственными глазами: с того времени я путешествую по всем странам в поисках того места, где мои новости были бы встречены с радостью.

— Тогда, парень, ты правильно сделал, что приехал сюда, в последнее место, где Огонь еще горит.

— Он горит, но это не надолго, Сержант. Тьма идет.

Валанс повернулся к Тарну, заинтригованный. — Он имеет в виду вампиров, дружище, — объяснил сенешаль. — Они заполнили всю Суррению, Перрикод пал. И еще хуже, за нами через Лес Дарвиш шел целый легион. Но, конечно, здесь их нет совсем?

Сержант печально покачал головой, взглянув на темные улицы. — Ах, мой старый друг, поэтому ты и пришел сюда? Ты веришь, что в Галасте будешь в безопасности? Увы, в наше время от них нигде не спрячешься. Сколько же времени они у нас? Год или что-то в этом роде. Как раз тогда ночная стража начала находить на улицах высосанные до суха трупы. Никто не знает как, но Живые Мертвецы появились здесь. Каждый человек начал подозревать соседей, и даже своих домашних, по ночам все запирались, и только под светом солнца доверяли друг другу. Многие убежали в горы. Ночью весь город вымирает, двери закрыты на двойные замки, ничто не шевелится. Но Червь везде — даже в умах и в сердцах людей. Но что мне говорить об этом тебе — тебе, который все это видел сам.

— Они здесь?

Валанс кивнул. — Даже здесь.

— Сколько?

Валена тряхнул головой. — Кто знает? Может быть дюжина, может быть сотня, или даже больше. А теперь ты еще говоришь мне о легионе, который преследует вас. А здесь, против него, только пять неполных рот.

Фазад все это время молчал, и, скорее всего, даже не слышал разговор двух старых солдат. Но тут он внезапно заговорил опять. — Так начиналось и Тралле. Сначала пошли слухи, что в катакомбах под городом объявились вампиры, потом начали исчезать люди, всех охватила паника, вот тут и появилась армия немертвых. Где мухи, там и черви, и в миллион раз больше.

Фазад не отводил глаз от лица Валанса. — Возможно ты не можешь понять, как мальчик может помнить о делах, произошедших семь лет назад, но я достаточно слышал после того, когда уже был рабом: наши завоеватели хвастались своими подвигами. Да и я сам кое-что помню о том, что было после битвы.

— А что произошло тогда? — спросил Валанс, но по его лицу было видно, что он пожалел о своем вопросе еще до того, как договорил.

Слишком поздно: кривая улыбка перекосила лицо Фазада. — Я слышал, что мудрецы говорят, будто дети забывают. Что годы лечат наши нежные умы. Это не про меня, Сержант. Я видел как самых дорогих мне людей убивали прямо перед моими глазами, а других кусали, и они превращались в Живых Мертвецов. Вместе с моей няней мы бежали через наш дворец, но немертвые почуяли нас, Я бы умер или сам стал вампиром, если бы моя няня не спрятала меня под своими юбками, и не сказала ни слова, когда они убивали ее. Ее кровь спасла меня, потому же даже вампиры с их сверхчувствительным нюхом не учуяли меня, живого ребенка, в ее окровавленных лохмотьях. А на следующее утро меня нашли смертные солдаты Исса и продали в рабство. Так я уцелел.

Кровь опять отхлынула от красного лица Валанса. — Как ты помнишь это, ты, который был совсем крохой? — прошептал он.

Но Фазад опять погрузился в свою обычную задумчивость и мог бы простоять так всю ночь, пока бы окончательно не замерз, но Гарн, подчеркнуто демонстрировавший хорошее настроение, вернул его к действительности.

— Пошли, — сказал он, — и оставим все призраки прошлого позади. Фаран потерпел поражение — разве одного этого не достаточно, чтобы поднять настроение? Валанс, веди нас во дворец, чтобы мы могли поговорить с королевой.

— Конечно, — ответил сержант. — Но берегись, королева никому не давала аудиенции с тех пор, как убили ее мужа.

— Но нас-то она примет, нас, которые проделали весь путь от Тралла и Перрикода? — ответил Гарн, но уже с меньшим задором в голосе: так на него повлияла необычная мрачность сержанта.

— Тогда пошли, — сказал Валанс. Он провел их вдоль стены к одноэтажному маленькому домику, из трубы которого поднимался дым, немедленно уносимый резким ветром. Судя по всему это была казарма стражи. Сержант ударом ноги бесцеремонно открыл дверь и проорал несколько крепких ругательств, которые заставили проснуться стоявшего у входа часового. Изнутри вывалила маленькая группа небритых изможденных людей, которая окружила их, во все глаза разглядывая новоприбывших.

— Это друзья, парни, — сказал Валанс, к которому частично вернулось хорошее настроение. — Собирайте ваши факелы: мы идем в крепость.

Пока солдаты собирались в дорогу, Гарн поставил рюкзак на землю и открыл верхний клапан. Из него он вытащил сверток белого шелка с вышитом на нем символами, знамя Иремаджей. Он развернул сверток и ветер немедленно раздул флаг. Гарн поглядел на Валанса. — Для моего лорда, — сказал он мрачно и торжественно. — Пускай он веет над местом, где еще горит Пламя.

— Да будет так и дальше, — ответил Валанс, жестом показывая своим людям идти за собой.

### ШЕСТАЯ ГЛАВА. Белая Башня Имблевика

Фазад опять сел на Тучу, маленький отряд, выстроившись в колонну, пересек площадь и вошел в лабиринт маленьких улочек, уходивших к цитадели. Впереди шли Валанс и Гарн, сенешаль нес флаг Эремаджей. Уже настала ночь, и ослепительно-белая поверхность флага светилась в темноте. Нестройный топот сапог разносился по обычно тихим улицам, ставни окон открывались и оттуда выглядывали лица. Перед ними представало странное зрелище: развевающееся знамя и мальчик, одетый в волчьи меха, который, гордо выпрямившись, ехал на неоседланном призрачно-седом коне.

Выше и выше, они шли по серым улицам до тех пор, пока не проехали насквозь темный город и выехали из других ворот, не заметив около них ни одного стражника. Направо уходила покатая дорога, ведущая к гранитным утесам, на которых стояла цитадель. Валанс махнул рукой в сторону серых казарм армии Галастры. В них не горел свет, из каминных труб не шел дым.

— Где же стражники? — спросил Гарн.

— В последний месяц дела идут совсем плохо, — ответил Валанс. — Дисциплина падает.

За казармами в ночное небо поднималась цитадель, смутно видимая через туман, опустившийся на остров. Они вскарабкались по дороге к железной решетке. За ней был пост стражи, такое же одноэтажное серое здание, как и рядом с воротами, и, на вид, такое же пустынное. Насколько можно было разглядеть, за решеткой находился дворик, из которого каменная лестница вела к монументальным дверям, вделанным в стену, заросшую плющом.

— И здесь ни одного стражника, — заметил Гарн.

— Не волнуйся, сейчас появятся, — ответил Валанс. Он подошел к воротам и с силой ударил по ним металлическим дверным молотком. Раздался громкий звук, пробежавший, казалось, по всей цитадели.

Потом послышались ругательства людей, зашевелившихся в караулке, и несколько солдат вывалились из двери слева от них. Хотя и люди из отряд Валанса выглядели не слишком браво, появившиеся солдаты были экипированы еще хуже, а их мутный взгляд выдавал, что они пили весь день напролет. Они долго глядели на странную процессию, ничего не понимая, и только потом один из них узнал Валанса и сообразил подойти к лебедке и поднять решетку, которая протестующе заскрипела, уходя в нишу над воротами.

Валанс протиснулся мимо пьяных солдат, провел отряд во двор и Фазад соскочил с коня. Вслед за Валансом они поднялись по лестнице и очутились в большом зале, освещенном слабым светом фонарей; откуда-то доносился шум голосов. Зал был не меньше сотни футов в длину. На высоте около двадцати футов помещение опоясывала деревянная галерея, ее потолок, черный от столетней копоти, с выступающими вниз большими балками, терялся во тьме. У дальней стены стоял почти разрушенный деревянный трон, покрытый пылью. Трон мертвого короля. Едва теплившийся в камине огонь не производил никакого впечатления на холод, царивший в зале. Шашечный черно-белый мраморный пол вел к невысокому возвышению, на котором стояло примерно двадцать человек, которых Гарн мысленно назвал придворными, мужчины и женщины, одетые в отделанные мехом горностая бархатные плащи. Щеки каждого были густо набелены, на голове — припудренный парик, в полутьме зала они казались похожими на призраков. Их одежда была покрыта густой белой пылью, как если бы они долго стояли на одной месте, ожидая аудиенции, которой никогда не будет. Придворные немедленно замолчали, как только увидели отряд Валанса, появившийся на верху лестницы.

Обе группы пожирали глазами одна другую. Трудно было себе представить что-то, так резко отличающееся друг от друга: грязные, неопрятные солдаты вместе с гостями, покрытыми пятнами дорожной грязи, и увядшая аристократия Галастры. В полной тишине один из стражников отправился в закоулки дворца. Через несколько минут он вернулся вместе с двумя людьми, похожими на слуг, хотя их черно-серебряные камзолы были порваны и прожжены.

Посетителей усадили на скамьи, вделанные в мраморные стены зала для аудиенций, один из слуг принес еду и питье, а другой пошевелил ногой почти угасшие угли в ближайшем камине и подбросил несколько поленьев. Пока все это происходило, на галерее, нависшей над залом, стали медленно появляться другие люди, их набеленные замерзшие лица с черными губами напоминали лица клоунов; они безразлично глядели вниз, в их глазах не было даже искорки оживления: члены совета королевства, призраки самих себя.

Валанс махнул рукой Гарну, чтобы тот наклонился к нему поближе, и, поскольку в зале было слишком тихо, чтобы говорить во весь голос, прошептал: — Эти, — он указал на придворных, стоявших на возвышении, — уже много вечеров ждут, когда в банкетном зале появится королева. У каждого из них есть прошение. Но их некому слушать. Королева закрылась в башне со своими предсказателями.

— Но тогда кто же примет нас? — спросил Гарн. — Быть может Дарент, командующий Гвардией, если он пережил Тралл?

— Пережить-то пережил, — ответил Валанс, — но он умер, когда пришел первый снег, от старости. Рута Ханиш из Белой Роты стал и губернатором и командующим армии.

— Рута Ханиш?

— Да, — сказал Валанс, бросая взгляд на молчаливые фигуры, глядящие на них. — Он привел Белую Роту на поле Тралла. В ней были добровольцы, которые присоединились к нам, когда мы шли через Огненные Горы.

— Значит он даже не уроженец Галастры?

Валанс покачал головой и наклонился еще ближе к своему старому другу. — Никто не знает, откуда он, хотя сам он утверждает, что родился в Земле Белых Облаков, это на западе Суррении.

— Утверждает, так ты сказал?

Валанс кивнул. — Иллгилл нуждался в любом солдате, который мог сражаться за него, и барон не задал много вопросов Руту Ханишу, но были другие, которые сделали это за него. Тем не менее Рута храбро дрался на поле Тралла, и его меч сверкал в первых рядах даже тогда, когда битва уже было проиграна; некоторые говорят, что он убил не меньше двадцати Живых Мертвецов.

В это мгновение раздался топот тяжелых шагов и звяканье брони на верхушке лестницы, ведущей из галереи в зал для приемов. Гарн повернулся: как если бы Валанс произнес заклинание вызова, на лестнице появилась высокая фигура, одетая в покрытые серебром доспехи; даже по ее военной выправке и сверкающей броне было видно, что это не может быть никто другой, кроме Руты Ханиша, сурового генерала, о котором говорил Валанс. Очень бледное лицо с орлиным носом, волосы поредели на висках и собраны сзади в пучок. Черная и узкая, похожая на стрелу голова с густой бородой. Величественная походка, темные горящие глаза, два пятна лихорадочного румянца высоко на скулах, все говорило о жестком и даже жестоком человеке.

За ним стояло шесть стражников с алебардами, одетые, как и их лорд, в пластинчатые доспехи. В отличии от пестрой толпы у ворот, с их заржавленными кольчугами, броня этих стражников сияла и искрилась, и глядели они тяжелым взглядом закаленных воинов.

Рута Ханиш уставился на сцену под ним, в то же мгновение слуги затаили дыхание и застыли на месте, и даже увядшие придворные, которые опять приглушенно переговаривались между собой, немедленно замолчали. Но Рута Ханиш глядел на одного и только на одного. Фазада. Потом грозный губернатор стал неторопливо спускаться по лестнице, по-прежнему не отрывая взгляд от мальчика, стражники последовали за ним; поднимаясь и опускаясь, как казалось, в унисон с ним, они так же неторопливо шли следом. Когда губернатор оказался внизу, все почтительно встали, все, за исключением Гарна.

Рута Ханиш пересек зал, его подбитые металлом сапоги звонко ударяли о мрамор. Он остановился перед мальчиком, и холодно поглядел на него, сверху вниз. — Итак, — сказал он, — что это у нас здесь? Ребенок, одетый в волчий плащ? — Он наклонился вперед и щелкнул бронированными пальцами по волчьей шкуре. — Чужеземный наряд. Говори, если тебе есть что сказать. Мне сообщили, что ты пересек лед. Откуда ты, из Оссии?

Если Фазад и испугался угрозы, прозвучавшей в голосе командира, он никак этого не показал. Вместо этого он, казалось, еще больше выпрямился, не отводя глаз от лица Руты. — Нет, — ответил он, — не из Оссии, но из Тралла, и принес хорошие новости. В вашей стране, последнем свободной от Червя месте, мы ищем убежище.

Рута Ханиш презрительно усмехнулся. — Ну-ну, перед тем, как лед сковал порт и уничтожил флот, сюда тоже приходили другие. И они говорили то же самое, но я вывел их на чистую воду: они оказались оссианскими шпионами. Каждый из них был предателем и все сплясали огненную джигу на площади.

Гарн, до этого сидевший на скамье, неожиданно встал. Рута посмотрел на него, его взгляд остановился на пустом рукаве туники старого воина, потом перешел на единственную оставшуюся руку, которая по-прежнему сжимала штандарт клана Иремаджей.

— Я солдат, — сказал Гарн. — Я сражался на поле Тралла и там оставил свою руку, да и сам едва не остался там.

— В тот день мы потеряли больше, чем руки и кровь, — ответил Рута. — Там осталась наша честь, тоже. Разве ты чем-то отличаешься от других?

— Честь не умирает никогда, — ответил Гарн.

— Да ты наглец, — сплюнул Рута Ханиш, кивком подзывая к себе шестерых стражников. Все шестеро с унисон шагнули вперед, их доспехи звякнули.

— Сир, я могу поручиться за этого человека, — торопливо сказал Валанс, вставая рядом со своим старым другом.

Теперь темный гнев Руты обратился на него. — Придержи язык, сержант, так как эта парочка сегодня будет ночевать в тюрьме, и ты тоже, если не заткнешься.

Стражники уже положили руки на плечи двух иностранцев, когда с галереи над их головами послышались шаги. Все невольно посмотрели вверх. Человек, одетый в белый плащ и с золотым жезлом в руке, стоял там, где несколько мгновений назад стоял Рута.

"Кригган", слово зашуршало среди собравшихся придворных.

— Кто это? — прошептал Гарн Валансу.

— Один из предсказателей королевы, — так же тихо шепнул сержант.

Длинное лицо предсказателя, хотя и сморщенное, как мятый бумажный шар, скорее казалось мягким и добрым, возможно из-за пронзительных синих глаз над белой бородой, окаймлявшей выдающийся вперед подбородок. Несколько секунд он разглядывал сцену внизу. Потом заговорил, низким и звучным голосом. — Рута Ханиш, пускай иноземцы поднимутся в Белую Башню; королева предоставит им аудиенцию.

Казалось, что пятна румянца на высоких скулах Руты вспыхнули, лицо стало еще жестче, а губы дернулись. Он шагнул вперед, сжимая бронированные кулаки. Но, усилием воли, сумел смирить себя. Остановившись, он скованно поклонился.

— Я подчиняюсь воле королевы, — сказал он, сжав зубы. Губернатор острова дернул головой, стражники потащили Гарна и Фазада по лестнице, но Кригган запрещающе махнул жезлом.

— Пускай иноземцы идут одни, вместе с сержантом, — сказал он ровным голосом, повернулся и ушел, даже не посмотрев, будет ли выполнен его приказ или нет, как если бы знал, что никто не осмелится его ослушаться.

Рута Ханиш глядел на него, не скрывая неудовольствия, потом повернулся к Гарну. — Я не забуду твоих слов. Я знаю, что все, кто идет через лед, предатели и шпионы, — сказал он и дико дернул головой, показывая, что пойдет следом за предсказателем. Гарн спокойно вернул взгляд, потом повернулся и стал подниматься по лестнице следом за Фазадом и Валансом.

Они прошли мимо молчаливых рядов придворных, толпившихся в галерее, и увидели предсказателя, который ждал их в полутьме коридора, ведущего внутрь замка. Без единого слова Кригган повел их по отделанному дубом коридору, устланному роскошным ковром, который, как и все здесь, был покрыт толстым слоем пыли. Они посмотрели назад, в зал для приемов. Там стоял Рута Ханиш, уперев руки в бедра и зло глядя на них.

— Повезло, — сказал Валанс достаточно громко, не обращая внимания на холодный гнев своего старого друга, оскорбленного словами Руты Ханиш. — Я уже тебе говорил, что королева никого не принимала последние семь лет. — Но если Гарн и был доволен, по нему этого видно не было. А что касается мальчика в волчьем плаще, его глаза сверкали так дико, что, казалось, он с намного большим удовольствием оказался бы где угодно, даже на замерзшем море, чем внутри мрачной цитадели.

Они молча шли около двадцати минут, Кригган вел их через запутанный лабиринт коридоров, они поднимались по одним лестницам и спускались по другим, из одних отделанных дубом коридоров, таких же роскошных как и первый, на них глядели темные портреты королей Галастры, стены других были совершенно голыми, пустой холодный камень. Потом они пересекли маленький каменный дворик и увидели звезды, сверкающие как алмазы на черном бархате и равнодушно глядящие на них с замерзшего неба.

Дальше и дальше, пока не пришли в широкий двор, где слегка пахло лошадьми и сеном. Слева от них послышалось слабое ржание из помещения, которое выглядело похожим на конюшни. Кригган остановился. Он показал рукой на конюшню и первый раз что-то сказал, обращаясь к ним, но глядя на Фазада.

— Сюда приведут твоего коня. Здесь он будет в безопасности.

Мальчик наклонил голову, жест, который можно было принять за вежливый поклон, но предсказатель уже не глядел на него. За двором возносилась в штормовое ночное небо Белая Башня. Она была около пятидесяти футов в ширину и не меньше ста в высоту. Кригган ввел их в туннель, находившийся на уровне земли. В потолке над ними было цилиндрическое отверстие, щель убийцы, через которое во время осады можно было стрелять или лить горящее масло на головы врагов. Когда они подошли к центру башни, прорицатель остановился около обитой металлом двери и повернулся к ним. — Хотя это единственный путь в башню, и дверь обычно закрыта, это не тюрьма, а вы не пленники, что бы там не говорил Рута Ханиш. Здесь живет королева, а ее слово пока еще закон в Галастре. Вы — гости.

— Но она не знает ни нас, ни наших новостей, — ответил Гарн.

— О нет, она знает. Она ждет вас. Это то, что мы, я и она, изучали: будущее, наступившее будущее. И даже твоя новость, — сказал предсказатель, повернувшись к Фазаду, — не новость для нее. Она знает все до последнего слова, хотя ты еще не говорил с ней. — Синие глаза странно светились в свете лампы и на короткое мгновение мальчику показалось, что в их глубокой синеве он видит волнующиеся озера и океаны будущего.

Кригган повернулся к двери и достал из кармана ключ, странно блеснувший серебром. В двери не было замочной скважины — предсказатель нарисовал ключом странный знак в воздухе, дверь звякнула и заскрипела, уходя внутрь. За ней открылась лестница, ведущая в самое сердце башни. Оттуда повеяло теплом, и они вслед за Кригганом поднялись по лестнице в круглую комнату, в центре которой, на возвышении, стоял простой каменный трон. Хотя ни ламп ни факелов было не видно, из алебастровых стен лился яркий свет, обволакивая белым нимбом все, что видели Фазад и Гарн.

Вокруг трона рядами сидели странно выглядевшие личности, похожие на Криггана: белые седые волосы, кожа бледная, как у мраморной статуи, старые мужчины и старые женщины, высохшие лица; их лбы избороздили морщины знания сверхъестественного искусства — те самые предсказатели, о которых говорил Валанс. Более молодые женщины стояли совсем близко от трона, но, как и у предсказателей, их волосы тоже были белы, как снег. — Вдовы войны с Червем, — прошептал Валанс. — Они поседели в один и тот же день, когда узнали о гибели мужей. Говорят, что Королева не выносит ничьего присутствия, кроме вдов и авгуров. — Фазад и Гарн настолько удивились странной светящей комнате и странным людям, что не нашли, что ответить, а просто стояли на месте, молча глядя по сторонам.

Кригган жестом приказал им идти вперед, толпа расступилась и они увидели женщину, сидящую на троне. В отличии от своих служанок она была очень стара. Тонкие прямые волосы были бледными, как и ее кожа, лицо было все в морщинах, как песок после бурного прилива, и тем не менее, несмотря на впавшие щеки с натянутой на скулах кожей, в глазах читался живой ум, и, когда она увидела их, на лице заиграла приветливая улыбка, как если королева не сидела в месте скорби, окруженная безутешными вдовами. Ее глаза сверкнули, странным цветом, смесью коричневого и темно-зеленого, а потом стали почти пурпурными и бездонными. На ее белых волосах покоилась золотая корона. Но она была очень слаба — ее тело казалось собранием костей, которое удерживал вместе белый парчовый халат, складки которого свободно свисали по обеим сторонам слишком большого для нее трона. Криггану не надо было представлять ее: было ясно, что это была Королева Галастры, Залия.

Ее улыбка не изменилась, пока она ощупывала взглядом иностранцев и их эскорт. Закончив, она слегка кивнула, как если бы нашла в них то, что искала. — Добро пожаловать, Гарн, из клана Иремаджей, — сказал она, кивая сенешалю. Гарн поклонился, вспомнив слова Криггана — их ждали.

Теперь она посмотрела на Фазада. — Фазад Фаларн, — сказала она, отчетливо произнося каждый слог. — Я очень долго ждала, а ты все не шел. И пока я ждала, королевство Галастры утонуло в темноте, как и весь остальной мир. Будет и еще темнее, но твой приход изменит все. Ты принесешь надежду в темную полночь второго пришествия Исса. И ты будешь королем…

— Вы назвали меня королем? — спросил Фазад, внезапно потерявший свой невозмутимый вид, в глазах появилось выражение неуверенности и изумления, в первый раз за все то время, что Гарн знал его.

Королева не ответила на вопрос прямо. — Все в свое время. А пока вы оба будете моими гостями. Идите с моими служанками. Ваши комнаты ждут вас.

В то же мгновение некоторые из беловолосых женщин вышли вперед и повели их к лестнице, которая, извиваясь, уходила вверх, в более высокие этаже башни. Гарн повернулся, чтобы попрощаться со своим старым другом, но Валанса уже увели прочь: за несколько секунд тронная комната полностью опустела и приобрела совершенно нежилой вид, как если бы короткий разговор с королевой был только галлюцинацией, вызванной усталостью в их еще слабых после путешествия головах.

### СЕДЬМАЯ ГЛАВА. Последние солдаты Легиона

Никто не бывал в Искьярде, затерянном на самом севере земли, с того времени, десять тысяч лет назад, когда закончился Золотой Век. Именно тогда боги заспорили между собой, кому из них править планетой. За это они и сражались на Сияющей Равнине. Из всего пантеона выжили только двое, Ре и Исс, тяжело раненые и излечившиеся только благодаря магии священных сосудов: Серебряной Чаши Ре и Черной Чаши Исса.

После битвы на Сияющей Равнине земля была охвачена огнем, небо стало темным и мрачным. Ни Ре, ни Исс не видели, чем править. Их манили звезды — звезды, с которых они пришли и где все еще жили демоны. Боги сели на своих жеребцов-драконов и улетели в небо.

А что случилось с другими богами, теми, кого убили во время битвы? Только Эревона, брата Ре и Бога Луны, похоронили в могиле — в его дворце в земле бессмертных, в Лорне. Кости других так и оставались на поле боя, пока не пришли люди и не потащили их остатки в Искьярд. Но путешествие была далекое и тяжелое, а солнце все еще было скрыто могучими пепельными вихрями и снегом, непрерывно падавшим с неба. Все люди, связанные между собой веревками, погибли, а кости колоссов, которые они волокли, были потеряны. Потом снежные бури стали еще страшнее, и похоронили под снегом весь город Искьярд, навсегда.

Но два бога были в безопасности. Ре поднялся в небеса на своей солнечной колеснице и какое-то время носился там, не показывая себя земле. Прошли годы, его лучи сумели пробиться через крутящиеся облака, которые покрывали землю, и для человечества опять взошло солнце.

А Исс вошел в темный портал планеты ночи и могил, Плутона, осужденный вечно жить в ее пурпурных глубинах. Но и в этом темном месте он не мог забыть землю, такую прекрасную, не мог забыть как люди поклонялись ему, брату Ре. И вот, когда небо земли очистилось и он посмотрел на нее вниз со своей звезды, то увидел, что люди забыли его, и поклоняются только солнечной колеснице его брата.

Злость и ярость овладели им, так как Ре победил: не на поле боя, но в битве за сердца людей. И тогда Исс решил взять реванш и разработал хитрый план: только благодаря силе поверивших в него он мог вернуться обратно из места, ставшего для него тюрьмой. На этот раз Ре будет побежден, и бесконечная ночь воцарится на земле, навсегда. А потом он уничтожит человечество, всех, до последнего человека, потому что они предали его и обратились к Ре. И он будет жить, один, в вечной темноте.

Прошли столетия. Когда люди спали, он посылал свою тень в мир, и темный туман проникал в любую нишу и в любую щель, в поисках того, кто мог бы его освободить. Он искал пять тысяч лет, пока, однажды ночью, туман не опустился на Искьярд, могилу богов. Там он нашел потомков тех жрецов, которые напрасно ждали, когда им принесут мертвых богов из Сияющей Равнины. Среди них был человек, наделенный талантом к магии: волшебник Маризиан. Исс увидел, что маг, как и все, коснувшиеся тайны магии богов, стремится к большему. Он послал волшебнику сон, и Маризиан увидел Теневой Жезл: могущественный артефакт, при помощи которого жрецы Искьярда когда-то открыли ворота в мир Теней, дав возможность мертвым богам пропутешествовать в земли мертвых. Когда Маризиан проснулся, в его памяти горели картины, посланные Иссом, и слова заклинаний. Не выдержав искушения, он вошел в подземный мир и открыл ворота. Но он не нашел там никаких тайн: вместо этого оттуда хлынули духи мертвых, которые перебили всех жителей Искьярда. Маризиан сбежал, а духи поднялись высоко в небо и затмили лик солнца, его свет стал слабеть и земля начала умирать. Когда люди увидели этот умирающий свет, они прокляли Ре и вспомнили о Боге Тьмы, Иссе.

Маризиан бежал, забрав с собой Жезл и магической меч, Зуб Дракона, которым он запечатал ворота проклятого города, так что ни один человек не мог войти в него. Он отправился на юг и основал город Тралл. Там он написал Книгу Света и Книгу Червя.

Прошло еще пять тысяч лет. И в Искьярд опять вошел человек, первый за все это время. Только магия Теневого Жезла, который он принес из Тралла, помогла ему остаться в живых. Но от двадцати тысяч человек, которыми он когда-то командовал, осталось только трое. Это был Барон Иллгилл, бывший повелитель Тралла.

Восемь лет назад он начал войну между Огнем и Червем; потом его армия была разбита на поле Тралла и он убежал вместе с Жезлом. Тем не менее он верил, что у него есть шанс спасти мир от Исса. Надо только опять запечатать ворота в Мир Теней. В поисках ворот он спустился далеко под землю, в подземный мир Искьярда; он был близок к разгадке тайны, но силы оставили его. Пришло время отдохнуть, время собрать все, что осталось для последнего броска через темноту.


Барон приказал двум своим людям покинуть подземный мир и вернуться на поверхность. Это были Зар Суркут и Отин. Они поднимались обратно по пути, по которому с таким трудом спускались последние несколько недель: каждый уровень подземного мир стал могилой одного или нескольких из их товарищей. Но сейчас им улыбнулся Ре, потому что комнаты, такие опасные на пути вниз, были странно пусты и спокойны. Никто не мешал им, и они поднимались вверх, преодолевая уровень за уровнем, их единственный факел казался светлячком в обширных подземных залах, где тени походили на темные глубины океанского дна.

По потертым веревкам, повешенным несколько месяцев назад, они преодолели стофутовую шахту, и благополучно, несмотря на все опасения, перешли через пропасть по узкому деревянному мостику, который они тогда же соорудили. Вверх и вверх, надежда росла с каждым шагом. Потом, наконец, они увидели каменные коридоры нижних этажей огромной пирамиды Искьярда. Там они остановились, тяжело дыша, у основания последней шахты, выводящей на поверхность. Оба посмотрели вверх, на самую первую веревку, которую они повесили здесь месяцы назад: в темноте она казалось бледной виноградной лозой. И вообще слегка посветлело: возможно сейчас наверху короткий арктический день и слабые отблески солнечного света проникают сюда из входа в пирамиду высоко над ними.

В этот момент Отин дернул Суркута за плащ. — Ты видел? — прошептал он, в его голосе послышался страх.

— Что? — спросил Суркут, поднимая факел повыше, но его гаснущий свет только ослепил их.

— На верхушке шахты я видел лицо! — прошипел Отин.

— Шахта высотой в двести футов, — ответил Суркут. — Неужели ты мог видеть что-то, находящееся так далеко? — Но и его голос дрогнул от волнения и беспокойства.

Ночное зрение обоих мужчин исчезло, в слабом сером свете они не видели ничего высоко над собой. Они посмотрели один на другого, мысленно решая, должны ли они рискнуть в последний раз и подняться наверх. Их худые, изнеможенные тела ответили: да, должны. Если они останутся здесь, то умрут от голода. А также Эндил и барон, оставшиеся с Жезлом внизу, которые ждут их вместе с едой.

Суркут полез первым, подтягиваясь по веревке, слабой ниточке, ведущей к свету и еде. В любой момент кто-то или что-то, которое Отин видел снизу, могло перерезать веревку, и он мог разбиться насмерть. Но Отин и остальные двое также умрут вслед за ним, потому что если эта веревка оборвется, не будет ни пути на поверхность, ни еды.

Наконец он добрался до верху, ноги горели от боли, пот тек с усталого тела. И никого не было видно в сером свете, лившимся из Зала Призраков. Он вдохнул свежий ветер, дувший от входа в пирамиду: холодный, но чистый, особенно после вонючего воздуха подземелья. В этот момент появился Отин, перевалился через край шахты и упал на землю, тяжело дыша и ругаясь.

Они немного отдохнули, потом вышли из пирамиды на жестокий мороз арктического дня, бледное солнце, к тому же скрытое за плотными облаками, тем не менее почти ослепило их. Низкие облака висели над городом с его тысячью башнями, угрожая очередной снежной бурей.

И тем не менее что-то изменилось. Воздух трещал от странной энергии и что-то еле слышно жужжало. Казалось, что звук идет откуда-то сверху, от фронтонов храмов и верхушек башен, скрытых низкими облаками.

Потом раздирающий уши рев перекрыл вой ветра, и в сером небе расцвели невиданные цветы — гейзеры оранжевого пламени. Внезапно над ними нависла темная тень, облака расступились — и они увидели огромные крылья, сверкающую всеми цветами радуги броню и извергающий огонь клюв. Дракон. Небо было полно ими. Все больше и больше их пролетало по небу и исчезало, по-видимому садясь на невидимые снизу башни.

Никто не видел ни одного дракона со времен богов. Почему они вернулись в землю людей? Драконы — создания Ре; могут ли они повредить им, последним из Легиона Огня? Наверно нет. Но страх победил любые доводы рассудка. Низко пригнувшись, Суркут и Отин бросились через покрытый снегом двор к зданиям, стоявшим рядом с пирамидой. Только очутившись внутри они почувствовали себя более ли менее в безопасности, хотя отдаленный рев драконов доносился и туда.

Они отдышались, зажги факелы и углубились в лабиринт, направляясь к тому месту, которое, впервые оказавшись в нем, назвали Залом Жизни. После темноты подземного мира, перед ними предстало настоящее чудо: большой сводчатый потолок, сделанный из полупрозрачных кристаллов, через который лился слабый поток солнечного света, лучи которого, собираясь и усиливаясь стеклянными призмами, разбегались по всему залу и весело танцевали на полу и стенах.

В центре пола был бассейн со спокойной водой, а в альковах вокруг него они увидели еду на золотых подносах, свежую, как будто только что приготовленную и поданную. Деликатесы, собранные со всего мира: пятьдесят различных сортов мяса и жаркого, теплый хлеб, мед, золотые бокалы с вином.

Зал Жизни, да, но и Смерти.

Когда они впервые пришли в город, именно здесь, в этом зале, умер Аргон. Тогда, как и сейчас, они страшно хотели есть, и хотя барон предупреждал их, все набросились на еду. Спустя несколько минут Аргона начало рвать кровью и он умер. После этого, каждый раз, когда кто-нибудь брал кусок с одного из блюд, он вспоминал Аргона и его ужасный конец; магическая еда, невероятно изысканная и вкусная, почти душила, попадая в пересохшее горло.

Суркут и Отин быстро наполнили свои рюкзаки едой, появившейся с того времени, когда они были здесь в последний раз, а потом набили животы до предела, из-за голода позабыв о судьбе Аргона. Но голод не только заставил их позабыть осторожность, из-за него они задержались в Зале Жизни дольше, чем был должны. Они замерзли и почувствовали, что свет гаснет, а на краях сверкающего зала растут тени.

И появился Меришадер. Раньше, когда они были с бароном, их защищал свет Жезла, но сейчас до Жезла было далеко… Они отступили назад от собравшихся теней, потом побежали. Но еще больше теней ждало из в Зале Слуг; твари бросились на них как саранча, они падали как тараканы с потолка и черным облаком струились над белой мостовой.

Каким-то образом Суркут и Отин прорвались через их кольцо, хотя даже прикосновение к такой твари означало смерть. Люди выбежали во двор, над их головами ревели драконы, и бросились внутрь огромной пирамиды. Пока все было тихо, Меришадеры не преследовали их, пока. Они внимательно осмотрели обнаженные части тела: лица, шеи и ноги. И на шее Отина обнаружили маленькое пятнышко, похожее на родинку. Оба знали, что это означает. Именно так умер Ниракс.

И тут они услышали звук: кто-то шел, шаркая ногами, по Залу Призраков. Они с ужасом посмотрели друг на друга и, добежав до веревки, полезли вниз, так быстро, как только могли.

Начался обратный путь. Орин молчал. Суркут говорил обо всем на свете, но только не о пятнышке на шее своего друга, безуспешно пытаясь забыть о том, что он видел.

Они спускались все ниже и ниже; время от времени они слышали что-то за своей спиной, поворачивались, протягивали факелы обратно и не видели ничего.

Так они вернулись к Барону Илгиллу.

Уже издали они заметили свет Жезла и зашагали быстрее по облицованному кирпичом туннелю. Вода дождем падала с потолка, так что они брели по руслу неглубокой подземной реки. Барон был в точности там, где они оставили его неделю назад, а Эндил стоял на страже. Барон взглянул в их направлении, когда услышал шаги по длинному, не меньше мили в длину коридору; его глаза были молочно-белыми: от постоянного света Жезла он почти ослеп.

Суркут выпалил всю их историю: драконы, Зал Жизни, Меришадер, чувство, что за ними шли всю дорогу назад. Как только он закончил, Отин упал на пол, изо рта потекла пена, на губах высыпали белые пятна. Ноги стали дергаться и он потерял сознание.

За следующие несколько часов сыпь распространилась со рта на все тело, покрыв его чем-то вроде тонкого белого пуха. Тело под пухом покрылось пленкой и он перестал дрожать, когда нити закрыли запавшие глаза и нос. Потом его лицо вообще исчезло под паутиной, которая затвердела и стал напоминать маску. И очень скоро все его тело оказалось, как в коконе, внутри твердой непробиваемой оболочки.

Именно тогда барон ударил Жезлом в сердце, оплетенное паутиной, чтобы человек внутри больше не мучался. А потом, когда кокон взорвется и разлетится на части? Отин станет таким же как Ниракс, одним из них, Меришадером, Существом Тени.

Барон поставил дымящийся Жезл в нишу, находившуюся в стене коридоре. Жезл шипел, когда капли воды падали на него. Рядом с нишей был альков, и там они похоронили Отина, завалив вход в него блоками, упавшими с мокрого потолка. Потом посмотрели на свою работу. Да, когда он проснется, его это не удержит.

От Легиона Огня осталось только трое. Когда-то в нем было двадцать тысяч, но это было семь лет и тысячи лиг назад.

Барон прислонился к мокрой кирпичной стене, от усталости опустив голову на грудь; там, где его лицо не было обожжено или покрыто черной бородой, оно казалось смертельно бледным. Как любовник, который ненавидит неутолимую похоть, но не может жить без нее, так и он глядел на горящий Жезл, который сверкал так же ярко как и тогда, много лет назад, когда он в медной шкатулке принес его в Тралл. Барон глядел и не мог наглядеться на него, сверкающее чудо, в которое он влюбился в тот момент, когда впервые увидел его в темноте гробницы Маризиана.

Жезл освещал потолок в пятидесяти футах над ними, и сотни ярдов туннеля, протянувшегося на милю вперед и назад.

Свет Теневого Жезла: человеческий глаз не в состоянии долго глядеть на него. Прямоугольник сине-белой энергии, которая сжигает сетчатку, путь в другой мир.

И человеческая плоть не в состоянии даже коснуться его — как и барон, который нес Жезл всю дорогу от Тралла. Лицо и руки Илггилла были в черных волдырях, губы — открытая рана. Энергия жезла прожгла насквозь полированную металлическую кирасу и обжигала ему грудь.

Горло горело от ожогов, и единственным средством заглушить боль оставалась падавшая с потолка вода, которую он жадно пил. Еда из Зала Жизни, которую принесли Суркут и Отин больше не манила его к себе. Жезл, Теневой Жезл: только его свет, медленно убивая, давал ему цель в жизни.

В Книге Света написано, что Жезл вылечит умирающее солнце, и хотя барон не был ни предсказателем, ни мудрецом, он верил в Бога Света, Бога, чьим инструментом он был, который руководил им в Тралле, и который, несмотря на бесчисленные опасности, сохранил его живым и привел сюда, в исконный дом Богов.

Но хотя Бог привел его так далеко, Барон знал, что Жезл предназначен не для него, а для Светоносицы — она придет сюда, вслед за ним. И тогда возрожденное солнце, как золотое видение, засияет над погруженными в тень полями, холмами и городами, и исцелит мир. Опять придет золотое лето, своими теплыми руками поднимет цветы и деревья, которые гибли, лишенные солнечной ласки. Поля опять начнут приносить урожай. Свет возрожденного солнца омоет мир, небо станет лазурно-голубым. Но он, Иллгилл, никогда не увидит будущего. Никогда он не посмотрит в лицо Ре, никогда не увидит Солнце. Для него остался только один свет, свет Жезла.

Барон зашевелился и поднял голову. В магическом белом свете Жезла он ясно видел обоих своих товарищей. Но более пристально он посмотрел на Зара Суркута, думая о внешнем мире и о странах, которые еще поклоняются Пламени. Наверняка Червь покорил всю Империю, от запада до востока, а Галастра? Такая далекая от Тире Ганда, такая далекая от чего угодно. Быть может легионы Тире Ганда никогда не пересекут Астардианское Море?

Надежда на то, что Огонь все еще где-то горит, несмотря на поражение на поле Тралла, поддерживала его все это время, когда он в мороз пересекал Палисады, пробивался сквозь Полунощную Чудь в магическую Страну Лорн. Только десять из его людей добрались до Лорна. И тогда он решил: хватит с него смертей. И он остался ждать там, в месте, где не было времени, куда беспокойству и тревогам вход был запрещен. Но даже в этой стране бессмертных, в Лорне, ему не было покоя. И когда он увидел картины будущего в кристаллической комнате под дворцом, он понял, что должен идти.

Барон коснулся Жезлом рукоятки молота Бронзового Воина, и их понесло через разные планы бытия, как если бы они летели золотой дорогой через воющую пустую темноту. Секунду назад он был в Лорне, а потом, как если бы вспышка света сорвала с глаз пелену зрения смертных, он увидел совсем другое. Искьярд, вот что он увидел, и в то же мгновение на него обрушился холод, железный холод. Великая Площадь, покрытая снегом, протянувшаяся во все стороны, и башни, тысяча башен, рвущиеся к бронзовому небу. А посреди храмов и башен — огромная пирамида, поднимавшаяся в небо в полутьме короткого арктического дня. А вокруг площади стены города, каждые несколько ярдов прерывавшиеся массивными круглыми башнями, сделанными из розового камня, сверкавшего даже в полутьме: казалось, что вдали исчезают стоячие волны.

С того момента прошло долгих двенадцать месяцев. Тогда он надеялся, что они, остатки легиона, смогут победить опасности подземного мира и, используя магию Жезла, вылечить умирающее солнце.

Он был слишком самоуверен: задача не для него, но для тех, кто пойдет по его следам. Так написано в пророчествах, да и предсказатели, вроде Аланды, сотни раз говорили ему об этом в те блаженные времена, когда он правил городом. Но он не обращал внимания ни на них, ни на их слова. Только теперь, когда конец близок, он вспомнил об этом.

От двадцати тысяч солдат и офицеров легиона осталось трое, и он один из выживших. Если подумать, какой у него был шанс стать одним из этих троих? Мизерный, бесконечно малый. Все вражеские копья, мечи и булавы на поле Тралла метили в него: а он не прятался, одетый в красно-черные доспехи, с изрыгающей огонь саламандрой Иллгиллов. Божество сохранило его. Божество или проклятие? Проклятие, которое заставило его видеть собственными глазами конец земли и смерть каждого из его людей, за исключением этих двоих. Внутренний взгляд барона полетел назад, через эту бесконечную пустую землю, над тысячами лиг тундры, отмечая места, где пали его люди, вплоть до самого конца, до поля битвы.

Да, Ре выбрал кого-то другого для спасения мира, не его. Светоносица — она придет. А его долг почти исполнен, и у него осталось единственное желание: опять увидеть сына, Джайала.

Пока он стоял, отдыхая у стены туннеля и думая о сыне, его воспаленный рассудок успокоился и на барона снизошел странный покой. Скоро он отдохнет. Вечно, но только тогда, когда придет Джайал. Его сын придет, скоро, барон знал это. Наверняка Джайал выполнил поручение, которое барон дал ему на поле Тралла: найти Зуб Дракона и принести к нему, где бы он не находился в этом мире.

Но время дорого: они находятся совсем близко от цели, того самого места, которого достиг Маризиан пять тысяч лет назад. Места, где волшебник нашел Теневой Жезл. Барон опять посмотрел в туннель, в том направлении, куда им надо идти — темнота, которая, казалось, хочет поглотить их всех.

Темнота, он не видел дневной свет с того момента, как они вошли в подземный мир. Там, наверху, мог быть день или ночь, но он потерял ощущение времени много дней назад.

Возможно в этом месте света не было никогда, даже во времена Маризиана. Искьярд, тот самый город, из которого маг убежал на юг. Теперь они идут по его следам и видят то, что он оставил за собой: во всяком коридоре и во всякой комнате, через которую они прошли, груды мумифицированных трупов, рот каждого черепа разинут в беззвучном крике. И все головы смотрят пустыми глазницами в сторону барона и его людей, значит опасность пришла сверху, оттуда, откуда они идут.

Нити судьбы, похоже, начинают завязываться в тугой узел: Суркут рассказал ему о драконах, вернувшихся в город. Свет должен начать битву со тьмой.

Суркут устало опирался о стену туннеля, не зная о том, что их предводитель внимательно разглядывает его. Это был человек с рыжеватыми волосами и лицом, покрытом белой бородой: очень стройный, даже худой, совсем не похожий на тех, кто умер, могучих мужчин, которые, казалось, были вырублены из дуба, и которые, тем не менее умирали, падая на колени и истекая кровью. В очередной раз барон спросил себя: почему судьба сохранила Суркута, когда куда более сильные люди погибали так легко?

Но сейчас барон изучал его не из-за внешнего вида, но пытался поймать свет, заточенный в призме его глаз, свет солнца, которого он, барон, никогда больше не увидит.

Другие шестеро солдат легиона, которые достигли Искьярда вместе с ним, разбросаны по разным уровням подземного мира под пирамидой, в местах, которые никто никогда не найдет: склепы, охраняемые тварями более страшными, чем Меришадер, или пропасти, в милю глубиной, куда кто-то из них упал. Здесь нет и не будет священных птиц, которые могли бы унести их кости к вечному свету Ре, или жреца, который прочитал бы молитву над их погребальным костром.

Но Отин будет жить снова. Он, как и Ниракс, вернется к ним обратно, в темноте, его лицо будет спутаннй массой нитей паутины, он возродится как Меришадер. Это подарок твари.

Барон мрачно посмотрел на непрочный каменный барьер, отделявший туннель от могилы Отина. От легиона не осталось почти ничего. Он поднял с пола кремень, наклонился вперед, прищурив глаза, наполовину ослепшие от света Жезла, и нацарапал имена умерших на кирпичной стене туннеля, рыхлой от воды, столетиями текущей по ней. Горвен, Ниракс, Отин, Минивер, Аргон и Крастил. Руки тряслись, и, когда он отступил назад, то увидел на мокрой стене каракули, ничем не лучшие, чем те, которые на улицах Тралла рисовали уличные мальчишки. Но этого достаточно.

Барон повернулся к двум выжившим: Эндилу и Суркуту. — Это знак: если мой сын найдет Искьярд, он поймет, что мы пошли дальше — дальше в глубины, к тайне. — Оба человека наклонили головы. Уже достаточно давно они решили, что он сошел с ума, но выбора у них не было — надо было идти в земли, забытые людьми. А сейчас они вообще ничего не думали и не старались понять. Просто слепо шли за ним.

— Мы должны идти, — продолжал барон, указывая на коридор, уходивший вниз. Суркур, если у тебя есть слова о сержанте, храбро сражавшимся за твой клан, скажи их сейчас.

Дворянин из Галастры гордо вскинул голову. — Милорд, никто из нас не больше увидит нашего Бога. Мы простая глина; только Солнце может дать нам жизнь: так пускай Второй Рассвет вернет Отину жизнь.

Барон посмотрел туда, куда глядел Суркут. Даже в ослепляющем свете Жезла сводчатый потолок подземелья был едва виден. Солнце, символ Ре, все еще светит там. И опять по его душе прошла тень. Кто не выдержит первым, умирающее тело или помраченный дух? Он мысленно взмолился: пусть Джайал или смерть придут как можно скорее.

### ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Путешествие через Мир Теней

Двойник далеко прошел по длинному пути, ведущему из Леса Лорн в Искьярд. Но его путешествие не измерялось в милях или ярдах, хотя он пересек огромные пространства. Невозможно было сказать и сколько времени он провел в пути, так как ему самому казалось, что нет разницы между дорогой, длинной как вечность, и короткой, как мгновение ока; а все из-за природы мира, по которому он путешествовал, Мира Теней. Однажды он уже жил в мире, через который шел сейчас — жил в изгнании. Он хорошо помнил этот мир, и его странную особенность — отсутствие времени, сводящий с ума ход часов. Он так страдал, а его тень, Джайал, жил в настоящем мире. И он, Двойник, был осужден оставаться там до тех пор, пока, однажды, Джайал не умрет, и только тогда он сам погибнет, превратится в призрак, его дух выплывет из Теней и вплывет через ворота в Мир Смертных, где присоединится к миллионам призраков, собравшимся перед солнцем.

Но, внезапно, его ссылка закончилась, но не из-за смерти Джайала, а из-за магии Жезла. Его выбросило из Теней на землю, где его душа вошла в искалеченное тело Джайала, а брат присвоил себе его.

Ни человек, ни дух не вернутся добровольно в место своей ссылки, но он вернулся. И теперь путешествовал по миру, который является зеркальным отражением Мира Смертных и в котором живут наши противоположности: добрые половины злых и злые половины добрых. Месть вела его вперед, он хотел отмстить — брату и жрецу Пламени, Уртреду.

Мысли Двойника опять перескочили на вершины Астрагала, где он сражался с жрецом. Там, только там он понял, что без Теневого Жезла ему никогда не победить. Дважды он сражался с магией жреца, и оба раза едва остался жив, во второй раз упав с утеса, на котором они сражались, раненый огненной стрелой.

Тогда он долго летел вниз. А потом ударился об землю, с размаху. Потерял сознание, пришел в себя от боли. Боль: враг, которого он сделал другом, с тех пор, как на поле Тралла унаследовал сломанное тело. Боль: сладкое таинство.

Он оперся на неповрежденную руку и взглянул вверх. Оказалось, что он лежит под нависшим сверху камнем. Луна светила с темного неба, Астрагал был далеко наверху. Да, враги там, но они подождут. Сначала он должен добыть Теневой Жезл. Впереди — долгая дорога.

Двойник сосредоточился на боли. Почему боль жжет, как огонь? Никакой огонь не горит постоянно. И эта боль, она тоже бегает с места на место: сначала ударяет в сломанную руку, потом в спину, а потом в щеку, туда, куда ударил огненный кинжал Уртреда и обжег и без того обожженное лицо.

Голова кружилась. Беспамятство попыталось вернуться, но он не обратил на него внимания. Двойник резко дернул головой вперед, ударив лоб о камень. Потекла кровь, заливая глаза. Боли стало больше, но он только засмеялся — теперь он приказывает ей. Двойник убил боль в руке и сосредоточился на новом ощущении, на крови, заливавшей глаза; он пробежал языком по губам, попробовал кровь, ощутил ее медный вкус, выпил. Это было замечательно — сладко.

Он пошел через лес к Равенспуру, где несколько дней назад видел портал в Черном Пруде — портал, который ведет в Тени.

Когда он в первый раз шел по этому пути, на деревьях еще висели летние листья, нежного изумрудно-зеленого цвета. Но сейчас с неба барабанил черный град, а немногие оставшиеся листья почернели. Призрачные фигуры парили и кружились в воздухе, как змеи обвивались вокруг стволов деревьев, невидимые взгляду обычного человека, но не его. Он жил в Мире Теней. Он был таким же как эти души до тех пор, пока Жезл не перенес его обратно: нематериальным, невидимым для глаз смертных.

Двойник шел по тропинке, петлявшей между деревьями, пока лес внезапно не кончился, и в слабом утреннем свете он не увидел красный склон Равенспура, поднимавшийся перед ним. От ближайшей к нему вершины, высотой в три тысячи футов, вниз, по крутому склону текли призраки, похожие на летящую туманную стену. Он ощутил замораживающий холод их дыхания, когда они пролетали рядом, изрыгая зло в этот мир. Ненависть, понял он, ненависть к миру, из которого они изгнаны.

Так что же такое эта справедливость богов? Случайные приговоры человечеству, периодические катастрофы, капризы, которые смертные никогда не поймут — неизвестные людям правители вершат правосудие и выносят решения, обрекая свои жертвы на неописуемые и почти бесконечные страдания. Эти духи и есть такие жертвы, вырвавшиеся из Теней: он видел, как они летят навстречу ему в Лорн, к бессмертных врагам, живущим там. А откуда взяться человеческой справедливости, если ее нет у отцов, создавших этот мир? Тем не менее через все случайности он пришел к любви, когда понял, что в этом мире нет и не может быть морали, что бы там не говорили слабоумные философы, жившие в древности, когда Золотой Век еще не был забытым сном, как сейчас.

Так что везде хаос, и только его воля и желание — вот что главное.

Призраки пролетели, не обратив на него внимания; месть тем смертным, которые даже в этом умирающем мире жили лучше, чем они — вот то, что они искали. Двойник начал подниматься, стараясь найти место, из которого они вышли: точка связи миров, которая ведет в его дом — в Тени.

И в конце концов он нашел его, под самой вершиной: небольшое темное озеро, из которого вырывались пузыри вместе с теми, кто приходил в мир смертных из мира проклятых.

Он неловко спустился вниз по откосу, призраки летели такой плотной стеной, что он наполовину ослеп от их торопящихся тел. Ни на секунду не задержавшись на берегу, он бросился в мертвенный холод воды и увидел лица, материализовавшиеся под ним. Он шел в другом направлении. Он нырнул в темную воду и поплыл через это проклятое место в Тени.

Теперь вперед — в Искьярд.


Эндил пристально разглядывал потрепанную карту: ее, как и еду, они украли в Зале Жизни, и она стоила еще одной битвы и еще одной смерти, много месяцев назад, когда они впервые прибыли в Искьярд. Она лежала внутри золотой гробницы в шкатулке для свитков, тоже золотой. Крастил оказался не в состоянии сопротивляться ее блеску, но когда он открыл маленький ящичек, то там оказался не только свиток, но и демон, жадно сожравший его душу. Да, душа в обмен на магию свитка.

Эндил держал перо дрожащей рукой: но он дрожал не только от лихорадки, трепавшей их всех из-за стоячей воды, которую они были вынуждены пить все это время, но от страха. Когда он, после Крастила, развернул лист пергамента, тот был почти пуст, и только в самом левом углу можно было увидеть план той части подземного мира, который они уже исследовали. Эндил даже не подумал об этом, но взял карту с собой, сам не зная почему, возможно из-за злости на этот бессловесный лист бумаги, стоивший жизни Крастилу. И только когда они уже забрались достаточно глубоко в подземный мир и никак не могли выйти из одного из его лабиринтов, он вспомнил об этой бумажке и вынул ее из рюкзака. Он собирался написать последние слова своей жене и сыну, находившимся в далеком Тралле, слабо надеясь, что однажды кто-нибудь доберется до этого недостижимого места, позаботится о его костях и, быть может, принесет письмо семье или потомкам, и тогда они узнают о том, что с ним произошло.

Он развернул свиток и подставил его под свет Жезла. И, прямо под его изумленным взглядом стали появляться линии, до этого невидимые; они начали изгибаться, принимать форму, пока не покрыли всю станицу как паутина, изобразив все девять ярусов подземного мира. Те которые они прошли, и те, которые еще надо было пройти. Теперь, с помощью карты, они выбрались из лабиринта и достигли восьмого уровня. Они были очень близко к тайне Маризиана.


Путешествие Двойника закончилось совершенно внезапно: мгновение назад он был в Зеркальном Мире, а потом мир как будто перевернулся, верх стал низом, в внутреннее — внешним. В глазах все помутилось, закрутилось, все было так, как семь лет назад, когда Жезл выбросил его в Тралл. Он опять родился в Мире Смертных, как и тогда, вырванный из Теней и перенесенный на землю. Кто-то рождается из огня, кто-то из воды; некоторые из земли или из железа. Он родился из того, чего нет, из противоположности жизни, бытию. Из небытия. Тени.

Он лежал на спине в бассейне, погруженный по шею в странную жидкость, серую и вязкую, как клей. Он не чувствовал ни холода, ни жары.

Двойник с некоторым трудом вырвался из воды и встал. Бассейн оказался мелким, он пересек его и перевалился через край. Он находился в конце длинного широкого прохода, не меньше ста ярдов в длину, хотя начало терялось в серой полутьме. В стенах были выбиты множество альковов, не меньше тысячи, в которых стояли неподвижные фигуры. Интуитивно Двойник решил, что они тоже пришли из страны теней, сумели пробраться через планы бытия, как и он. Но они не были ни живы, ни мертвы — просто ждали того мгновения, которое придаст смысл их существованию. Здесь стояли они, заточенные призраки. Не он! Он свободен.

Двойник повернулся — за бассейном находилось большое круглое помещение. Он пошел туда. Все раны, которые так болели все время, пока он шел из Лорна, зажили, исцеленные непонятной жидкостью. Двойник чувствовал себя так, как будто родился заново. Все чувства необычайно обострились. Он вскинул голову, услышав отдаленные звуки. В полу комнаты было большое круглое отверстие. Веревка уходила в его темноту. Он посмотрел вниз — почти бездонная глубина. Там, далеко внизу, как светлячок, горел факел. Двойник услышал далекие голоса, о чем-то спорившие между собой, потом молчание. Потом веревка задергалась: один из людей начал подниматься.


Барон зашевелился. Несмотря на то, что он приказал идти вперед, все трое никуда не пошли, а остались сидеть около могилы Отина, не в силах двигаться дальше. Он сам только что проснулся после короткого сна. Что же произошло? Эндил развернул карту, и они глядели на нее, когда загадочная усталость заставила их закрыть глаза.

Карта, единственная надежда: она показывает путь вперед. Оба его товарища клевали носом, полностью истощенные. Он встал сам и разбудил их. — Пошли, — грубым хриплым голосом сказал он. — Это недалеко. — Остальные двое не ответили, но начали собирать заржавленные доспехи, в свете Жезла их лица казались мрачными и костистыми. Барон какое-то время молча смотрел на них — слепое подчинение, как когда-то в Тралле. Тем не менее от их рассудка не осталось почти ничего.

Несмотря на ожоги и усталость, несмотря на то, что их осталось всего трое, он собирался как можно дальше проникнуть в подземный мир, проложить путь, по которому его сын пойдет вслед за ним. Барон повернулся и неловко пошел к нише, из которой сверкал Жезл. На секунду он заколебался, прежде чем взять его своей обезображенной рукой. Барон уже чувствовал на себе его яростный огонь, готовый пожрать его кости. За собой он слышал скрип и звяканье металлических доспехов: Эндил и Суркут с трудом поднимались с пола. Все трое молча посмотрели друг на друга.

— Пошли, — повторил барон, но еще до того, как слово вылетело из его губ, он услышал это, слабый отдаленный звук.

— Шум, — прошептал Суркут, резко поворачиваясь и глядя в темноту длинного темного коридора, того самого, из которого они пришли.

Барон прислушался. Сейчас ничего. Что же это было? Суркут молча глядел на него. Барон вспомнил предупреждение Галастрианина о том, что за ними по пятам кто-то шел. Кого же они привели за собой?

Барон опять уставился в темноту, напрягая зрение и слух. И как далекая звезда, которая появляется только тогда, когда наблюдатель изо всех сил глядит в ночное небо, он увидел другой свет, не Жезла; слабое сияние, возможно свет факела далеко в туннеле. Очень далеко.

Потом он опять услышал шум, похожий на свист ветра, который доносился из коридора. "Уууиии!" Преследователи. Опять, сдавленный стон, или крик, тем не менее наполовину человеческий. На мгновение кровь застыла в его жилах: неужели один из его погибших людей вернулся к жизни? Он видел призраков, когда они проходили через Зал Зеркал: он скосил взгляд и они были там — духи солдат Легиона, отраженные в тысяче зеркал, внезапно ставшие видимыми, марширующие за ним в смерти, как они это делали при жизни. Каждый из его людей, бледные лица печально глядят на своего командира, бесконечная колонна в уменьшающемся туннеле отражений.

Но те призраки не кричали и не жаловались. Звук раздался опять, немного ближе, и теперь барон сообразил, что это такое: крик человека, эхом отразившийся от стен тоннеля и изменившийся почти до неузнаваемости.

Неужели один из Меришадеров? Они крали голоса своих жертв и подманивали ими следующую жертву, а потом набрасывали на голову свою сеть.

Но свет не нужен ни призракам, ни Меришадеру, только людям. Барон вытащил из ножен заржавленный меч, грязный клинок едва отражал свет. У меча было имя, вытесненное на плоской поверхности клинка, которое сейчас звучало как насмешка: Убийца Червя. Да, некоторые вампиры умерли, повстречавшись с ним, их едкая кровь текла по клинку, но их было мало, слишком мало.

Эндил и Суркут тоже вынули свои мечи. Звезда подошла ближе, ее свет из бледно белого стал желтым. Они глядели на нее, как загипнотизированные, и не говорили ничего. Звук опять пронесся по мертвой тишине подземного мира. На этот раз они поняли: кто-то кричал "Эй!".

Барон опять вслушался, пытаясь понять другие слова, но до неведомая фигура была еще далеко. Он повернулся к остальным двоим: на их лицах тоже была написана неуверенность.

— Пошли, — мрачно сказал он. — Давайте посмотри, что это за птица. — И он пошел впереди, наконец взяв Жезл из ниши, на его ладони внезапно выступил пот, но тут же испарился, как только он схватил древний артефакт. Остальные шли сзади, но близко, держа мечи наготове, два света сближались. Опять тот же голос прокричал что-то, и на этот раз он разобрал слова, слова, которые заморозили его сердце, потому что он никак не ожидал услышать их снова.

— Отец, это я — Джайал.

Барон резко остановился, от неожиданности не в состоянии сделать ни шагу.

Этот голос он не слышал семь лет. Как если бы уши предали его, услышали то, что он хотел услышать. Но голос раздался снова, голос Джайала. Сын нашел его!

И пока он стоял, не в силах сказать ни слова, свет факела продолжал двигаться вперед, подходя все ближе и ближе к ним. Тем не менее стало намного темнее. Жезл начал гаснуть, а такого не было никогда, по меньшей мере с тех пор, как восемь лет назад он принес его из гробницы Маризиана в медной шкатулке.

Он хотел что-то прокричать, но слова замерзли на губах. Ум понял раньше, чем сердце. Это не Джайал.

Пришла смерть, а не его сын.

Суркут и Эндил стояли, нервно глядя на барона и чувствуя что-то нехорошее, но не зная, что делать или говорить.

Потом фигура вошла в умирающую арку света, отбрасываемую жезлом, согнутая, сгорбленная фигура, в которой не было ничего от гордой осанки молодого рыцаря, которая всегда отличала Джайала. Половину лица существо закрывало рукой от света Жезла.

Да, это был он, Двойник. Та самая тварь, которая должна была погибнуть, сгореть на погребальном костре восемь лет назад на поле Тралла: почему Манихей не разубедил его? Тот самый призрак, который Манихей изгнал много лет назад. И меч в руке твари был самым обычным оружием смертных; заржавленный, изрытый ямками клинок, а совсем не легендарный меч богов, каким должен был быть Зуб Дракона.

Но, магическое или нет, лезвие выглядело достаточно острым, а у него только затупленный Убийца Червя. Свет Жезла почти погас. Вот теперь фигура подставила свое лицо догорающему свету.

— Отец, — прошептал Двойник. — Как я искал тебя, на высотах и глубинах, по всей этой земле. Ты всегда ускользал от меня, но вот, наконец, я тебя нашел.

— Кто бы ты ни был, мерзость, не называй меня отцом.

— Ах, какие жестокие слова, — издевательски протянула тварь, — так всегда было в Тралле. И всегда ты предпочитал другой голос, голос этого молокососа, которого защищал. Не меня! Выбросил меня в Тени. Но сегодня ты насладишься моими делами, Отец. Смерть идет вслед за мной, как брат идет за тобой, и сегодня она порадуется тому, что я сделаю. Я и она — одно и тоже.

Барон покачал головой. — Пускай сама смерть решит, кто из нас будет победителем. — Он сделал выпад, пытаясь перерезать Двойнику горло. Тварь взмахнула своим мечом, клинки столкнулись, выбивая искры. Двойник легко скользнул в сторону и ударил в ответ. Барон едва успел отреагировать, кончик меча прошел через его изорванную одежду.

— Какой ты неловкий! — подколол его Двойник. — Тебе надо быть побыстрее, если хочешь остаться в живых.

Эндил и Суркут шагнули вперед. Двойник отскочил назад, увлекая барона за собой, а потом бросил фонарь на землю так, что тот упал между бароном и наступающими воинами. Фонарь разбился, горящее масло вылилось на землю, создав огненный барьер между бароном и его людьми. Эндил с Суркутом выругались, отступили и попытались каким-то образом обойти пламя, но барон, с красно-коричневым от гнева лицом, полуобернулся к ним. — Оставайтесь там. Это между нами двоими.

Двойник засмеялся, визгливо, как маньяк. — Рыцарство, Отец! Куда ж тебе без него. Продолжим. Твоих цепных псов я убью после тебя.

— Если создание тьмы может молиться, молись сейчас, — прорычал Иллгилл, опять нападая. Двойник отбил, но не слишком удачно, и клинок просвистел в опасной близости от его лица.

— Поосторожней, Отец, — усмехнулся он, — иначе ты убьешь своего сына.

— Я уже говорил тебе, тварь, что я тебе не отец, а ты мне не сын, — крикнул барон, ударяя опять.

Двойнику опять пришлось отпрыгнуть, подальше во тьму от бассейна горящего масла. Свет Жезла, который барон по-прежнему сжимал левой рукой, вообще исчез; как будто его поглотила тьма, сгустившаяся там, куда не доставал свет.

— Отрекайся от меня сколько хочешь, — ответил Двойник, внезапно опуская руку в мечом, так что его грудь осталась без зашиты, конец меча барона был только в трех футах от нее. Теперь тварь говорила медленно и спокойно. — Отрекись от меня и убей меня. — Барон остановил клинок. — Убей, и убьешь своего сына, Джайала.

— Что? — воскликнул барон.

— Да-да, уши тебя не подвели. Быть может ты удивляешься тому, что гниющее тело, которое ты бросил на груду трупов в Тралле, все еще живо. — Двойник вскинул голову, его кадык прыгал от сдерживаемого смеха, единственный глаза с насмешкой глядел на Иллгилла. — Почему? Да потому, что любой из нас двоих не может жить на этом плане без другого, вот что наделала твоя магия. Убей меня, Барон и убьешь Джайала, где бы он ни был. Он упадет как бык под топором мясника.

Меч барона задрожал. Теперь он понял. Это и было то проклятие, о котором его предупреждал Манихей. Теперь он должен решать. Оставить эту паскуду жить или убить ее, но вместе с ним и Джайала? Внезапно его осенило. Жезл! Он разделил этих двоих. Не выгонит ли он эту тварь обратно в Тени? Барон посмотрел на артефакт в левой руке. Но сейчас это только мертвый кусок металла, потерявший вся свою магию, которая сверкала в нем долгие годы. Неужели присутствие Двойника лишило его силы?

Он никогда так и не узнал этого. Пока он думал, Двойник прыгнул вперед. Кончик меча пронзил сгнившую кожу кольчуги на шее Иллгилла. Барон увидел не рану, а гейзер крови, внезапно хлынувший на его лицо.

Его рот открылся с мучительным, быстро оборвавшимся криком.

### ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Крик

Крик разбудил Уртреда: он видел сон, и в его спящем сознание крик стал долгим заунывным воем Волка Фенриса в Лесу Лорн: вой зимнего ветра, сначала шепот, потом ворчание, и, внезапно, душераздирающий крик, взорвавший лес.

Глаза Уртреда резко открылись и он сел, не понимая, где он и что с ним. Оказалось, что он сидел на циновке, лежавшей на открытом воздухе. С неба светила полная луна. Прямо перед ним была черно-белая шашечная доска: белая заснеженная поляна, на которой стояли черные деревья. Маска слетела. Он подобрал ее и надел, с бьющимся сердцем. Почему он сбросил ее? Какое-то мгновение он никак не мог вспомнить, где находится. Потом память вернулась. Фенрис уничтожен. И Лорн. Они на северной опушке леса. Гарадас и его люди привезли их сюда на собачьих упряжках. Ага, скорее всего вой собак проник в его сон. Их лай метался по залитой лунным светом поляне, иногда в него вклинивалось случайное рычание или шорох цепей, которыми их привязали к деревьям.

Этот гам мог бы разбудить мертвых, но нет, он слышал еще что-то, что заставило его проснуться, выдернуло его из сна, шум человека. И еще до того, как собаки начали лаять.

Он встал на ноги, потянулся всем своим длинным телом, плед, под которым он спал, упал на землю, голая грудь внезапно стала мерзнуть. Откуда же пришел звук, из лагеря или снаружи, из-за периметра? Уртред уставился в темноту. Свет луны сверкал на девственном снегу, покрывавшем землю, и освещал поляну, окруженную соснами, каждое дерево четко вырисовывалось в серебряном свете. Луна на ущербе. Скоро рассвет.

Он повернулся к северу, к Бронзовому Воину. Тот стоял на страже, в точности на том же самом месте, куда он встал вчера за закате. Воин выглядел как статуя, стоявшая на маленьком каменном возвышении в пятидесяти ярдах отсюда. Тридцать футов в высоту, твердый металл, сиявший серебром в свете луны, на руках — массивные наручи, на ногах — огромные наколенники. Его голова медленно повернулась на шейных шарнирах к Уртреду, и, внезапно, глаза открылись и из них вырвались красные лучи, окатив молодого жреца рубиновым светом. Лучи пронзили даже маску, наполовину ослепив Уртреда.

Уртред наклонил голову: еще один шок, на его одеяле кто-то сидел. Таласса: в рубиновом сиянии глаз Воина копна ее волос сверкала как медь. Теперь он понял, почему Бронзовый Воин смотрел в его направлении — он смотрел не на него, а на Талассу. Только тут он вспомнил прошлый вечер. Когда все огни погасли, она пришла к нему.

Ночью было очень холодно; он услышал как снег скрипит под чьими-то легкими шагами, почувствовал, как кто-то встал на колени рядом с ним, а потом скользнула к нему под одеяло. У него едва хватило смелости, чтобы дышать и шевелиться, когда он почувствовал, как ее тело прижалось к нему, почувствовал ее обжигающее тепло.

Возможно она должна была ускользнуть перед рассветом, как она делала все прошлые ночи. Уртред понимал, почему она так поступала. Она больше не была храмовой проституткой, как в Тралле. Для деревенских она была Светоносицей, полубогиней, существом выше плотских стремлений и желаний. Но сейчас ее увидят все северяне и Джайал, тоже. А что касается его клятвы целибата, да, она теперь просто обман.

Уртред вызывающе поглядел по сторонам. Горцы стояли, отбросив свои пледы и приготовив оружие, глядели на него и Талассу, на их лицах были шок и удивление.

Но во всей этой суматохе был один человек, который оставался совершенно неподвижным. Джайал Иллгилл. Он тоже вскочил на ноги, но, в отличии от других, все его тело напряглось, лицо побелело, и он глядел вперед, как если бы видел что-то, происходившее далеко впереди. В руке он держал Зуб Дракона, сверкавший белым огнем. Даже на расстоянии нескольких ярдов Уртред видел, как дрожит рука молодого рыцаря.

Не обращая внимания на взгляд горцев, Уртред натянул плащ на свое долговязое тело, пересек поляну и встал рядом с Джайалем. Таласса встала и тоже подошла к ним.

Лицо Джайала было похоже на безжизненную маску, на которой слегка подергивались только бескровные губы. По его пустому взгляду и белизне глаз было ясно видно, что он смотрит вдаль, туда, где небо уже посерело и смутно вырисовывалась линия холмов, которые они увидели за краем леса накануне вечером. Его тело сотрясали конвульсии. Уртред решил, что у него опять один из тех припадков, которыми он страдал с тех пор, как они ушли из Лорна. Еще одно из тех мгновений, когда Двойник возобладал в его сознании. Каждый раз в таких случаях Джайал впадал в ступор, как и сейчас.

Уртред колебался, не зная, должен ли он коснуться Джайала и попытаться вернуть его к жизни, или подождать. Но тут молодой рыцарь резко открыл глаза, приходя в себя, и увидел жреца, стоящего рядом. Он повернулся, прижав одну руку ко лбу, и вытянул вторую в сторону далекого горизонта.

— Мой отец, — прошептали бледные губы.

Уртред невольно посмотрел туда, куда смотрел меч. Ничего, за исключением облетевших деревьев, снега и далеких холмов. — Что с ним? Что ты видишь?

— Я видел его.

— Это только сон, — ответил Уртред, протягивая руку в перчатке, чтобы успокоить его, но Джайал не обратил внимание на его слова.

— Я видел его так же ясно, как вижу тебя, — твердо сказал он. — Он был в Искьярде, глубоко под землей. Я шел к нему по длинному темному тоннелю. Я увидел свет Жезла, а потом — темнота.

— Сон, только сон, — повторил Уртред.

Вот теперь Джайал повернулся лицом к нему. — Я больше не вижу снов, жрец. Сны — для тех, кто является частью этого мира. Но я не живу ни в этом мире, ни в другом, мы с Двойником зависли между мирами. Когда я сплю, я вижу Мир Теней, и когда просыпаюсь, тоже.

Он помедлил, его беспокойные глаза сверлили маску Уртреда. — Ты жрец, человек Бога. Ты можешь создавать драконов и стены огня. Но что ты знаешь о другой магии, о магии Теней? О магии, которая крадет сны человека и подсовывает ему другие? Что это за человек, если даже его сны не свободны? Сегодня ночью Двойник проходил ко мне, пока я спал. Он показал видение отца. В последний раз я видел его семь лет назад на поле боя в Тралле, и внезапно, он очутился здесь. Он держал сверкающий Теневой Жезл, но пока я глядел на него, свет умер, и все стало темно.

— Что это означает? — прошептал Уртред.

Мрачная улыбка перекосила рот Джайала. — Неужели ты не понял? Он хочет, чтобы я поторопился, чтобы как можно быстрее шел в Искьярд. Он хочет показать мне, что отец в опасности, ему нужна моя помощь. — Джайал тряхнул головой. — Как бы быстр я не был, одно мне ясно: отец мертв; я точно это знаю. Двойник завладел Жезлом: теперь он управляет нашими судьбами.

Уртред повернулся к Талассе, надеясь, что она сможет как-то успокоить младшего Иллгилла, если он сам не в состоянии. Но она промолчала, и только опустила глаза к земле.

Джайал заметил их молчаливый обмен взглядами и его губы исказила усмешка, которая вполне могла бы принадлежать его злому близнецу. — Теперь в понял. Вы вместе и ничего не можете сделать для меня. Живите и радуйтесь своим снам. — С этими словами он пошел, спотыкаясь и оступаясь, через глубокий снег к снежным равнинам и черной линии холмов. Потом, внезапно, он охватил голову руками и резко остановился.

— Простите меня, друзья, — сказал он, все еще глядя на еле видимую линию холмов. — Я сражаюсь из всех сил, но, как рак, его голос, проникает в сознание и я говорю его словами. Когда-то я был самым обычным человеком. У меня были желания и надежда. Но все исчезло, уничтоженное этим шепчущим голосом. Другие живут: любят, наслаждаются, с удовольствием пьют вино, радуются смеху друзей. Но они не родились с голосом в голове.

Он поддал ногой, в воздух взлетел снежный гейзер. — Не думайте, что я всегда был Джайалем Иллгиллом. — Он ударил в грудь рукой в латной рукавице. — Когда-то в этом теле жили две души: добрая и зная. В детстве темный голос постоянно нашептывал мне и требовал делать разные гадости — и когда на меня находила мрачное настроение, я не пел, а рычал; не дрался, а разрывал все вокруг на куски, не пил, а плевался. Все наоборот, вот что происходило со мной во время приступов. Я становился им, Двойником, и то небольшое хорошее, которое было во мне, исчезало. Только когда Манихей изгнал этот голос в Тени, я опять начал жить. Но от зла, сотворенного однажды, не так просто избавиться. Двойник будет жить, пока дышит это отнятое у него тело, потому что как любой предмет не может существовать без тени, так и тень не может существовать без предмета. Зло будет владеть мной, пока я не умру.

Уртред больше не мог слушать, он подошел к Джаяйалу и дружески положил руку на плечо. — Пошли, дружище. Искьярд совсем близко — и там ты вылечишься. Мы найдем Жезл и загоним этот призрак обратно в Тени, и ты опять будешь жить в мире с самим собой, как в Тралле до войны.

И опять потусторонняя улыбка заиграла на губах Джайала. — Ты не слушаешь меня, жрец. Я еще не рассказал тебе конец моего сна: Двойник завладел жезлом. — По спине Уртреда пробежал холодок, а Джайал продолжал. — Я видел, как если бы сам был Двойником, как угасал свет Жезла. Там было трое мужчин: один — отец, второй Рыцарь Жертвенника. — Он остановился, мучительно вспоминая. — Эндил — да, вот его имя. Третьего я не знаю; еще один солдат, иностранец. Я пошел к ним. Я услышал мой собственный голос, зовущий отца. Он посмотрел вперед и уставился на меня. О, какую веру и надежду я видел в его лице, когда он подходил, и тут я увидел его страдания, его обожженное лицо, и руки, его руки, — голос Джайала прервался, не выдержав наплыва эмоций, — он держал их так, как если бы хотел успокоить меня, обнять меня, как он никогда не делал за всю жизнь. Но внезапно его лицо изменилось, радость исчезла, появился страх: он увидел, кто идет, не его сын, но эта тварь, которую Манихей вернул в наш мир. Жизнь ушла из его лица, как если бы он знал, что к нему идет смерть. Потом…

Джайал остановился, его лицо опять задергалось. — Потом все стало темно, жрец. Отец мертв, его товарищи — тоже. Двойник завладел Жезлом. — Наполовину подавленный смешок вырвался из его губ, и на мгновение всем показалось, что это сумасшедший смех Двойника. Джайал оттер с губ слюну, вместе с диким оскалом. И слегка успокоился, хотя его по-прежнему била крупная дрожь. — У него есть преимущество; он ждет нас там, за холмами, в Искьярде. Он знает, что мы идем, так как эти предательские глаза, — яростно крикнул Джайал, опять впадая в безумие и вонзая ногти в веки, — каждый день показывают ему, где мы и что делаем.

— Он силен, сильнее, чем я, хотя эти руки совершенно одинаковы, мышцы точно такие же, а все мои раны достались ему. К тому же он хромает, тело перекошено, зрение хуже, и, тем не менее, он сильнее. Почему? Он — одна сплошная железная воля: живет только для мести. А я? Чего хочу я? Честь мертва, любовь — тоже. Отец погиб, и мне никогда не увидеть свет возрожденного солнца. Судьба бросает меня туда и сюда, несет как щепку по волнам.

— Искьярд недалеко, — попробовал успокоить его Уртред. — Твой отец быть может жив; надейся.

Джайал покачал головой. — Пообещай мне кое-что: когда я умру, возьми Жезл и похорони его как можно глубже, как он был похоронен до того, как отец нашел его; так глубоко, чтобы никто не мог найти его, пока на этой земле живет хоть один человек.

— Я так и сделаю, клянусь, так как знаю, какое горе принес он в мир: на моего учителя, Манихея, пало проклятие только за то, что он использовал его, — ответил Уртред. — Но давай подумаем о более приятных вещах. — Он указал на восток. — Смотри, скоро рассвет. — Небо постепенно светлело.

Таласса посмотрел на черно-фиолетовое небо над ними, где еще светили звезды. Одна звезда, на юго-западе, сверкала особенно ярко; ночь еще не кончилась, было темно и звезды светили, несмотря на сияние садящейся луны, висевшей низко над деревьями, и розовый блеск солнца, восходящего над восточным горизонтом.

Ее взгляд был странно спокойным; лицо сияло в умирающем свете луны, и Уртред в очередной раз почувствовал странную двойственность. С одной стороны она была тем, кого пророчества называли Светоносицей. С другой — человеком, из плоти и крови, и к тому же прекрасной женщиной.

Крик разбудил его так внезапно, что он на какое-то время забыл все, что было ночью. Зато сейчас вспомнил все. После того, как она прижалась к его пледу, он не осмеливался ни двигаться ни говорить, но тут услышал ее голос, который еле слышно прошептал его имя прямо в ухо, и почувствовал, как ее волосы кольнули его в шею. Потом он ощутил тепло ее тела, прижавшегося к его спине, и только тут он осмелился медленно повернуться и взглянуть на ее бледное прекрасное лицо, освещенное светом звезд, и на лагерь, спокойно спящий за ними.

— Мне холодно, — прошептала она, и через белый плащ, надетый на нее, Уртред увидел ее дрожащие плечи. Он немедленно сбросил перчатки вместе с упряжью. Не говоря ни слова, он схватил одной искалеченной рукой плед, а другой расстегнул его пошире. Он скользнула к нему, и он накинул плед ей на спину. Она прильнула к его груди. Он почувствовал, как тепло их тел объединилось под пледом, его сердце билось все быстрее и быстрее. Но он все еще не мог сказать ни слова. Наконец она подняла голову. — Сними маску, — прошептала она. Потом, наверно почувствовав его недовольство, добавила, — Я хочу видеть твое лицо под звездами.

Он заколебался, сердце заледенело. — Что это значит? — спросил он, но она прижала палец к его губам, чувственно и, в то же самое время, требуя тишины. Как загипнотизированный, он медленно распустил завязки, которыми маска крепилась к кожаной рамке, одновременно спрашивая себя, не спит ли он, и, как она просила, хотя и заколебавшись на мгновение, резко откинул маску в сторону.

Он сжал свои лишенные век глаза, как если бы надеялся, что закрыв их, не даст ей увидеть свое лицо. Но тут же почувствовал, как ее ладони исследуют грубые рубцы шрамов, пересекавших его лицо, то место, где были уши, и голову, на которой начали отрастать волосы.

— Ты исцеляешься, — сказала она. Уртред не ответил, но знал, что это правда. Он сам чувствовал это. Он открыл глаза и увидел ее губы, так близкие к нему, ощутил нежный шелест ее дыхания, играющего на его рту, и вдохнул его, как если бы это дыхание было для него лечебным бальзамом. Запах ее дыхания…на что он похож? На запах полуоткрытого цветка пустыни. Его мысль метнулась в прошлое, в Храм Сутис, в то первое мгновение искушения. Как он ругал себя за то, что попался на обман самой обыкновенной шлюхи. Как он сражался с ее обаянием, ее красотой. Красота — ничто, мелочь, только начало ужаса, который последует за ней, ужаса, который он едва ли в состоянии вынести. Ужас, ужас того, чем он не в силах управлять: что-то чуждое, и тем не менее необходимое и желательное, и даже, быть может, сокровище, которое можно получить только отдав в замен свою душу. Впрочем, свою душу он уже потерял. Она только что всосала ее, как суккуб всасывает последнее дыхание любви, когда ее язычок раздвинул его губы и погрузился глубоко-глубоко, вплоть до бьющейся розы сердца.

И пока Уртред лежал на грубой циновке, одна половина его знала, что он должен отступить от пропасти. А другая половина хотела упасть, глубоко в темноту этого рта, этих таких близких губ… и, не сознавая, что делает, он подвинулся на дюйм и прижался своими ужасными искромсанными губами к ее, мягким и нежным. Он почувствовал, как арка ее губ напряглась, потянулась к нему. Одна его половина сухо зафиксировала далекий поцелуй, очень далекий от страшной пародии, которая была его телом, и еще успела удивиться, как Таласса вообще могла поцеловать такое; зато другая половина сознания, которая была здесь, ушла в тело, растворилась в нем, он подался вперед и обнаружил, что его руки уже обнимают ее спину, касаются груди и бедер, что под своим плащом она совершенно голая, а ее тело такое мягкое и нежное. Атлас, он слышал, как мужчины называли так женское тело, но это был не атлас, это была плоть, та самая плоть, которая ему была нужна, такая непохожая на любую материю, нужна было сердце, которое билось внутри и кровь, которая оживляла ее.

Она потянула его к себе, шепча какие-то слова. Его далекая половина спросила: разве она не шептала эти слова другим, сотням и тысячам, в храме, когда ложилась с ними в постель? Но его близкая часть даже не услышала голос сомнения, как если бы считала, что, входя в нее, он войдет в лоно земли и соединится с основой самой жизни. Он перекатился к ней, по его жилам пробежал огонь, достиг сердца и устремился в пах, и он почувствовала, как она открылась ему, он оказался внутри нее, а потом он опять, как и много раз раньше, затерялся в темноте, забывая в момент самоуничтожения все запреты своей веры.

Сейчас, когда он глядел на нее в свете приближающегося рассвета, все это казалось мечтой, сном, чем-то нереальным и призрачным. Но тут Таласса повернулась к нему, и тут же безжизненная холодная богиня исчезла, она слегка улыбнулась, и в свете близкого рассвета он увидел искры в ее глазах, как если бы ее рот и губы светились тайным огнем, который был виден только ему. Вот теперь он точно знал, что это был не сон.

Он слишком долго глядел на нее. Джайал еще был здесь: на его лице было заметно напряжение — быть может напряжение боли, или страха перед тем будущим, о котором он говорил, и которое с нетерпением ожидали Уртред с Талассой, но только не он? Уже давно голос Двойника уничтожал любые вновь обретенные желания, так что они зачахли на корню. Помнил ли Джайал тайный взгляд Талассы, которым она очень давно, в Тралле, посмотрела на Уртреда? И был ли тот тайный взгляд тайной для того, кто сам когда-то любил ее?

Все это время Гарадас и его люди стояли на расстоянии, с беспокойством глядя на то, что происходил между Уртредом и Джайалом. Но сейчас Таласса кивнула старосте, показывая, что все в порядке.

Гарадас немедленно пролаял несколько приказов. За последние несколько месяцев дисциплина в отряде восстановилась. Сорок горцев вместе с ним прошли через Лорн. И каждый знал, что он должен делать. В то же мгновение люди заторопились, бросились выполнять приказы: разжигать потухшие за ночь костры и наполнять большие кастрюли снегом из огромных сугробов, лежавших между деревьями. Остальные начали кормить сильных горных собак, которые тащили их сани от Сломанных Вязов. Лай псов мог бы разбудить даже мертвого, высунутые розовые языки выглядели почти непристойными на фоне густого белого меха.

Таласса кивнула туда, где на маленьком холмике возвышалась фигура Бронзового Воина. — Пошли, у нас еще есть несколько мгновений, — сказала она, — спросим Бронзового Воина; быть может он что-то знает от твоем сне.

Она потуже натянула на себя плащ и пошла прямо через сугробы, Уртред и Джайал последовали за ней. Солнце медленно поднималось перед ними из-за края леса. Его лучи побежали по снежной равнине, длиной не меньше двадцати миль, к мрачной линии холмов, которые они увидели вчера вечером. Сейчас они отчетливо вырисовывались в лучах восхода, и походили на наполовину погребенные головы великанов, глядящие на людей через равнину.

Хотя солнце немного согрело их замерзшие тела, каждый помнил свое пробуждение: Уртред и Таласса после сна любви, Джайал — после сна смерти.

### ДЕСЯТАЯ ГЛАВА. Холмы Дьюрина

Две великие армии, сорок тысяч воинов, сошлись лицом к лицу на поле Тралла. С одной стороны Иллгилл, с другой — легионы Немертвого Лорда, Фарана Гатона Некрона. Армия барона погибла почти полностью, как, впрочем, и легионы Червя, которые победили в тот день. Тралл погиб, Фаран Гатон сбежал. Из всех его могучих легионов осталось только трое, не считая его самого. Все они шли под землей, по длинному подземному туннелю, ведущему на север. И они тоже шли в Искьярд.

Фаран Гатон Некрон поднял руку в ратной рукавице, приказывая остановиться тем трем, кто шел за ним, единственным выжившим из огромной армии, которую он привел из Тире Ганда в земли Огня. Два солдата уничтоженного легиона, Жрецы Скорби, и его волшебник, Голон.

Князь остановился не потому, что он устал, так как усталость ничего не значила для него и он не спал двести лет. Фаран остановил их потому, что хотел, чтобы они сохранили силы, чтобы они оставались в живых до тех пор, пока ему не понадобятся они сами и их кровь.

А этот момент настанет очень скоро, потому что недалеко новое полнолуние и в ту ночь он должен будет выпить живую кровь, или заснуть вторым сном, их которого нет возврата.

Хотя было темно, совершенно круглый туннель протянулся вдаль настолько, насколько могли видеть его глаза, для которых не существовало темноты. На север, всегда на север. Подальше от Лорна, и как можно дальше от Хозяина Равенспура.

Дно туннеля покрывала грязная зеленая ряска. Сапоги Фарана сгнили, остатки с трудом держались, скрепленные полосками кожи. Сырость ела его ноги, с них сходило мясо, но он не чувствовал боли: нервные окончания умерли двести лет назад, когда он стал Живым Мертвецом.

Пока остальные восстанавливали дыхание, он глядел вдаль, в туннель. Этот длинный и прямой как стрела ров назывался Барьер Айкена. Древний путь богов. Он начинался в трех сотнях лиг к югу, на северном склоне Палисад в Логове Харкена, где когда-то Ре держал своих жеребцов-драконов. Потом он пересекал Равнину Призраков, проходил под Равенспуром, опять выходил на поверхность на Равнине Волков и уходил под землю не доходя Леса Лорн. Там они начали свое путешествие, почти год назад. С тех пор они идут не останавливаясь вперед, а где-то над ними находится Лес Лорн, бесконечный и невидимый. На севере должны быть Холмы Дьюрина и, если легенды не врут, Искьярд, тот самый город, из которого пришел Маризиан, где должны исполнится последние пророчества и решится судьба мира в пользу Ре или Исса.

Когда-то туннель шел глубоко под зеленым лесом, но за много веков эрозия и деревья все изменили. Корни гигантских деревьев взломали свод туннеля, кирпичи из образовавшихся дыр упали на дно, а их место заняли бледные корни, которые как бесчисленные руки тянулись из темноты. Через разрушенный потолок сочилась вода. Днем в темноту Барьера пробивались солнечные лучи. Свет — враг, который может превратить его в туман. В таких местах надо было ждать ночи, прежде, чем двигаться дальше.

Он жив только потому, что выпил кровь тех, кто шел за ним, тех, кого он сумел собрать после убийства Весельчака и бегства от Хозяина Равенспура. В туннелях под Лорном он нашел тринадцать. За последние месяцы одиннадцать из них умерли.

Его спутникам приходилось довольствоваться скудной едой. Свою жажду они утоляли из луж на дне тоннеля, хотя вода в них была кислой и соленой из-за древних металлов, растворенных в ней. Когда Голон решал, что во внешнем мире вечер и солнце садится, он бормотал слова одного из черных заклинаний Исса, и из заплесневелых разломов на мокрых стенах туннеля начинали появляться серые грибы, которые становились все больше и больше, пока их отвратительный тлетворный запах не заполнял весь тоннель, но он и выжившие Жнецы были настолько голодны, что хватали серо-белую мякоть и пихали в рот, не обращая внимания ни на что. Потом многие заболевали и мучались болями в животе. Но Фаран никому не разрешал отдыхать, только гнал и гнал их вперед, в бесконечную ночь туннеля.

Князь вздохнул. Вопрос крови. Он старался дышать неглубоко, что не чувствовать запаха трех людей, следовавших за ним: надо было управлять своим аппетитом — кровь была деликатесом, и чем дальше он уходил от человеческих привычек, тем более редким и изысканным. Искушение кровью сводило его с ума. Почти целый год в дороге, и разве с каждым днем его жажда не становится все сильнее и сильнее?

Да — для такого, как он, для одного из немертвых, мир в последние несколько дней перед полуночью Исса стал похож на протянувшуюся во все стороны пустыню, почти без людей и почти без крови. Даже в Тралле не хватало крови рабов на всех Живых Мертвецом, и он сам выжил только благодаря напитанным кровью пиявкам.

Но теперь больше нет пиявок — только три человека, три месяца; потом вторая смерть, если не удастся найти еще крови.

И если не было крови в Тралле, где жизнь прекратилась, побежденная смертью, откуда здесь, в бесконечном туннеле под северными пустошами, возьмется хоть одна живая душа?

Так что надо либо выпить последние драгоценные запасы сейчас, или немного подождать, надеясь, что скоро найдут своих врагов? Этой ночью, или, может быть, следующей, будет полнолуние. Если он не добудет крови, придется убить одного из тех, кто идет за ним.

На лица Жнецов, как всегда, были надеты маски-черепа. Элита, лучшие бойцы легиона, но они будут первыми. Когда солдаты заметили, что он смотрит на них, оба дружно повернулись и низко поклонились: фанатики, которые добровольно отдадут ему свою жизнь.

Выпить человека целиком, или взять необходимый минимум? Первое означает, что он будет целый месяц сыт, но зато этот запас исчезнет навсегда, человек умрет, превратится в лишенную крови оболочку. Да, но если он возьмет только немного, ровно столько, чтобы утолить жажду, укушенный человек сам станет одним из них, вампиром, Живым Мертвецом. И этому новому вампиру тоже надо будет пить кровь до наступления полнолуния, и Фаран окажется даже в более худшем положении, чем раньше: запасов крови меньше, едоков больше, отчаянная жажда у обоих, все, конец похода. А они так далеки от любой крови! Да, вот подходящая метафора: они — путешественники в безлюдной и безводной пустыне.

Четвертым выжившим членом отряда был Голон: волшебник и вызыватель демонов, демонолог. Он будет последним из всех трех: его искусство слишком ценно, чтобы остаться сейчас без него.

Фаран просигналил, что опять готов идти. Голон вынул маленькую пурпурную жемчужину, надетую на кожаную петлю, и поднял ее перед собой. Жемчужина немного покачалась в твердой руке волшебника, потом, как если бы ее толкнул невидимый палец, качнулась к югу, в том направлении, откуда они пришли, и застыла на полувзмахе. Это повторялось изо дня в день, начиная с земли Полунощной Чуди: каждый раз жемчужина качалась в направлении самого могущественного магического предмета недалеко от них, меча, который нес Джайал Иллгилл, Зуба Дракона. Но сегодня случилось еще кое-что. Какое-то время жемчужина повисела не двигаясь, а потом внезапно качнулась в противоположном направлении, на север.

— Что случилось? — спросил Фаран.

Голон поглядел наверх. — Перед нами тоже очень сильная магия.

— Что может быть сильнее Зуба Дракона? Быть может мы уже близко от Искьярда или Теневого Жезла?

Голон покачал головой. — Нет, они оба еще далеко. Это что-то совсем другое, возможно в этом месте боги оставили какой-то магический артефакт.

— Тогда вперед, — возбужденно скомандовал Фаран. Они прошли под одним из тех мест, где в своде туннеля была дыра: через нее луна бросала лучи вниз. Он отчетливо увидел темные сучья деревьев и, за ними, сверкающий диск, только что поднявшийся. Эревон, брат Ре. Сегодня ночью будет полнолуние. Он должен попить, прямо сейчас.

Фаран щелкнул пальцами, не глядя назад. Он никогда не знал, каким образом один из Жнецов решал, что именно он должен отдать лорду свою кровь. Возможно они тянули жребий, кому достанется эта честь. Один из людей прошел мимо его, и направился в темноту.

Фаран пошел за ним, пока они не отошли на сотню ярдов от остальных двоих. Солдат остановился и снял маску. Глаза Фарана впились в его лицо. Совсем молодой, черные волосы, любознательные глаза, ярко синие, как лазурит. Сначала он решил, что Жнец будет сопротивляться его гипнотическому взгляду, но потом похожие на драгоценный камень глаза помутнели, стали водянистыми, и Фаран понял, что заклинание сработало, воин стал послушной игрушкой его воли.

Губы Фарана ушли назад, обнажив зубы, и прежде, чем он сам понял, что делает, он припал к шее человека…


Он выпил его до конца: кровь сильного солдата, вкус пота и железа. Фаран держал его, чувствуя каждое последнее трепетание умирающего сердца, чувствуя, как его вены переходит сила из слабеющих вен солдата. После того, как он закончил, Жнец опустился на пол, веки молодого воина еще подрагивали, лицо было смертельно белым. Через мгновение он умер.

Теперь, когда Фаран насытился, он почувствовал себя так, как тот, кто после убийства, совершенного в кровавом угаре, возвращается к свету дня, и воображает, будто глаза всех вокруг с осуждением смотрят на него. Он вытер лицо перчаткой: на коже остались пятна крови Жнеца. Странная щепетильность заставила его спрятать труп в один из боковых коридоров, и только потом позвать оставшихся двоих. Когда они пришли, он заметил, что Голон отвел глаза.

Трое пошли дальше, и шли день или два. Затем Голон опять вытащил маленькую жемчужину. и махнул ей в воздухе: опять она потянулась сначала в одном направлении, потом в другом, однако на этот раз жемчужина остановилась не в апогее, а застыла на полпути.

Фаран вопросительно поглядел на него.

— Две вещи, — сказал Голон. — Во-первых, Зуб Дракона приблизился: Таласса, Жрец и молодой Иллгилл настигают нас; скоро перегонят. Но, во-вторых, второй магической объект тоже недалеко.

— Ты можешь определить, что это такое?

— Только очень древний артефакт или демон могут заставить гемму вести себя так.

Как раз в это мгновение последний выживший легионер, посланный на разведку, позвал их, и они поторопились к нему. Солдат стоял у входа в большой наклонный туннель, уходивший в сторону от главного пути. За долгие годы перед входом образовался целый холм из битых камней, солдат забрался на него и смотрел внутрь. Факел в его руке освещал начало длинной шахты, конец которой терялся в темноте.

Голон опять достал гемму. На этот раз гемма чуть не вырвалась из его руки, потянув его в шахту.

— Пошли, — скомандовал Фаран и первым начал взбираться по заваленному камнями проходу, оставив Барьер Айкена за собой.

Они карабкались не меньше четверти мили. Потом, внезапно, перед ними и по обеим сторонам открылось пустое пространство. Фаран огляделся и увидел, что они находятся в обширном помещении; прямо перед ними оно заканчивалось утесом, усеянным грубо вырезанными террасами: древние выработки, обнаженный камень усеивали оранжевые пятна, быть может минералы, которые добывали здесь. На полу валялись ржавые металлические плиты, упавшие сверху после какой-то давней катастрофы. Они осторожно пробрались по лабиринту из острых обломков и вышли с другой стороны, у подножия утеса. Террасы шахтеров уходили далеко вверх и терялись в темноте: их конец не видели даже острые глаза Фарана.

Фаран жестом потребовал от Голона свет, и волшебник сотворил шарик синего пламени, который много недель назад освещал подземный мир Палисад. В его призрачном свете они увидели множество галерей, идущих наверх, каждая длиной не менее тысячи футов: как если бы они стояли у подножия пустой горы.

— Что это за место? — спросил Фаран у волшебника.

— Сир, я не слишком хорошо знаю северные земли, но в Тире Ганде я читал о месте, где в древние времена боги заставляли своих рабов-людей работать в недрах земли. Похоже, это оно.

— У него есть имя?

— Да, Черные Копи под Холмами Дьюрина.

Фаран взглянул в темноту: далеко от них, на севере, больше чем в тысяче футов вверх и милю вдаль, на пределе даже его зрения, он увидел вход в другой туннель, пробитый в склоне утеса.

— Покажи мне, где находится Искьярд, — приказал он Голону. Волшебник опять порылся в маленьком кошельке, висевшем на поясе, вынул все ту же маленькую пурпурную гемму и поднял ее вверх. Она покачалась туда и сюда на кожаном шнурке, плавая в невидимых потоках магии, привлекаемая сильным источником неподалеку, а также более далеким, магией затерянного города Искьярда. Волшебник закрыл глаза, сосредоточился и настроился на небольшие колебания геммы.

— Зуб Дракона и Бронзовый Воин позади нас, но Теневой Жезл и Искьярд лежат там. — Он вытянул руку направо, где огромный камень, упавший сверху, разбился на куски и засыпал стену пещеры кучей щебня.

— Насколько далеко Искьярд? — спросил Фаран.

— Поток не слишком силен. До города еще несколько дней ходьбы. — Голон открыл глаза и уставился на груду булыжников. — Здесь не пройти. Надо найти другую дорогу на поверхность.

Фаран посмотрел на огромный свод над древними выработками и далекое отверстие наверху. Где-то там дневной свет и все случайности, которые он может принести такому как он. Но засыпанный туннель означал, что есть только один способ выбраться отсюда. — Значит вверх, — сказал он, жестом приказывая последнему выжившему Жнецу прокладывать дорогу.

Они начали карабкаться, медленно, зигзагом, поднимаясь на одну террасу за другой, синий шар неземного света указывал путь. Сто футов, потом еще двести, и еще тысяча, пока они не достигли самого высокого уровня, откуда вход в пещеру казался не больше, чем темное пятно в вечной мгле, царившей внизу. Она стояли на самой высокой и широкой террасе, усеянной булыжниками. В стене утеса было вырезано квадратное отверстие. Еще один жест Фарана, и Голон послал синий шар света внутрь: высветился длинный извилистый коридор. Фаран кивнул, и Жнец, тяжело шагая, опять пошел первым, Фаран — за ним.

Он сразу заметил, что стены коридора были сглажены много лет назад и очень походили на стены туннелей в Тралле. И здесь были маленькие альковы, наполненные кусками желтых костей. Фаран остановился и проверил их: да, остатки человеческих скелетов.

Ему нужно больше людей. Впереди Искьярд, со всеми своими опасностями. У трех людей, даже таких могущественных, как они, мало шансов уцелеть. Разве сам Маризиан не убежал от ужасов этого города? И у него есть магия, такая магия, которая может поднять целую армию. Этот артефакт исцелил самого Исса на Сияющей Равнине. Черная Чаша: ее магии достаточно, чтобы пробудить обычного человека от первого сна смерти. Но даже у такой магии есть пределы: разрозненные куски не поднимешь.

Впереди показалась широкая каменная лестница, ее ступеньки вели наверх. Они взобрались по ней и оказались на еще одном ярусе все той же огромной пещеры, Но теперь они были под самым потолком, за краем утеса зияла головокружительная пропасть. По краю скальной полки бежала дорога влево и вправо. Левый конец заканчивался металлической подставкой, которая нависала над пустотой; под ней лежало больше тысячи футов темноты.

Однако справа дорога заканчивалась еще одним отверстием в каменной стене пещеры. Единственная дорога. И воздух был каким-то другим. Он не был густым, с запахом металла, как внизу, но более свежим, с намеком на ветер. Они были совсем близко к поверхности. И опять, Фаран жестом приказал Жнецу идти вперед. Они вошли в темный проход, синий магический свет отбрасывал длинные тени перед ними. Ветер подул в лицо и осыпал их ноги песком, таким тонким, что казался жидким.

Сначала проход слегка поднимался, потом, на развилке, резко повернул влево, путь направо заканчивался очередным отверстием, из которого были видны утес и пропасть. Здесь Жнец внезапно остановился и подозвал к себе Фарана и Голона.

Он стоял перед оштукатуренной деревянной перегородкой, полностью перекрывавшей проход направо от развилки. В самом центре барьера смутно виднелась вырезанная руна.

Голон шагнул вперед и в магическом синим свете внимательно осмотрел руну. Потом потянулся и дрожащей рукой счистил толстый слой пыли, собравшейся в бороздках знака, потом немедленно отдернул руку, как если бы коснулся змеи.

— Что это? — спросил Фаран.

— Руна демона. — В голосе Голона послышалось легкое возбуждение. — Это та самая магия, которую обнаружила жемчужина.

— Что за демон? — опять спросил Фаран.

Но Голон не ответил прямо. Он закрыл глаза, брови наморщились, по лбу побежали струйки пота. Какое-то время он молчал, потом глубоко вдохнул воздух, открыл глаза и, вероятно довольный, что память его не подвела, с веселым блеском во взгляде повернулся к Фарану. — Хдар, демон чумы — он здесь, живой.

Жнец отступил назад, в ужасе от его слов, его взгляд метался направо и налево, пытаясь что-то увидеть в глубина прохода.

Голон только засмеялся, увидев страх воина. — Сейчас он там, запечатан за этой руной. — Он повернулся к Фарану. — Вы помните, господин? Хдар — тот самый демон, которого я вызвал к воротам Нуша на берегах Сухой Реки.

Фаран немедленно вспомнил ту сцену. Это было семь лет назад, когда легионы шли из Тире Ганда. Город, который стоял на дороге и отказывался сдаться. Бравада жителей дорого обошлась им самим. В тот день Фаран отвел армию за линию низких холмов, подальше от того, кого собирался призвать Голон. Волшебник остался один на каменистом берегу реки, текущей перед городом. Возможно люди Нуша очень удивлялись, что может сделать один человек, сидевший скрестив ноги у самой воды, положив ладони на колени и глядя в небеса. Но какой-то суеверный страх должен был охватить их, потому что ни один из них не решился на вылазку.

Голон работал всю ночь, и никто из армии Фарана, живой или мертвый, не осмеливался выглянуть из-за холмов и посмотреть на волшебника и обреченный город. Они видели только пурпурные вспышки молний на горизонте, бившие с безоблачного неба. С первыми лучами рассвета Голон вернулся, усталый и истощенный.

Из своего занавешенного катафалка Фаран отдал приказ, и заревели костяные рога. Средства осады потащили вперед, к линии холмов, а барабаны армии стали выбивать торжественный марш.

Но в Нуше некому было слушать ни барабаны, ни рога. На бастионах города остались только недвижимые мертвецы. Солдаты закинули осадные лестницы на стены и без сопротивления взобрались на них. Только кучка жителей была еще жива, но и они очень быстро умерли. Легионы пошли дальше на запад, оставив за собой пустой и брошенный город.

Фаран тяжело кивнул, оторвавшись от приятных воспоминаний. — Люди того города не дожили до рассвета. Но что делает этот знак здесь, где никто не живет уже десять тысяч лет?

Голон наморщил высокий лысый лоб. — Боги пришли со звезд, где до сих пор живут демоны. Когда-то демоны были рабами богов. И боги заставляли их работать в нашем мире, со всеми вытекающими из этого преимуществами и недостатками. И Хдара тоже. Может ли быть более могущественный враг, чем он, который одним выдохом может убить армию в сто тысяч человек? Тем не менее однажды освобожденного демона невозможно запереть опять, так что Хдар слонялся по миру убивая всех, кого не повстречал, пока не попал в это место: его жертвы и он лежат за этой дверью.

— Неужели он еще жив? У каждого заклинания есть время действия, не так ли? Он не может прожить так долго!

Голон покачал головой. — Иногда призванный демон живет в телах своих жертв. Он живет в спорах болезни, и как пух одуванчика ждет ветра, чтобы взлететь в воздух, так и демон ждет следующего вздоха, чтобы унестись в мир и убить всех, кто его вдохнет.

Какое-то время Фаран размышлял: Если Голон прав, то внутри запечатаны сохранившиеся тела, хотя и смертельные опасные для других смертных. Возможно у них есть достаточно целых суставов, и их можно использовать, как он использовал тех, кто был похоронен в катакомбах под Траллом, когда впервые прибыл в город. План действий созрел в его уме.

Он порылся внутри плаща, вынул Черную Чашу и в заглянул в ее непостижимую глубину. Такая маленькая, едва больше ладони, и тем не менее, когда он глядел внутрь, лишенная света область казалась больше, чем даже горная выработка, через которую они только что прошли. Как может бесконечность поместиться в таком маленьком предмете?

Тем не менее из нее выйдет последний легион, последний перед тем, как Исс спустится со звезд и начнет командовать своими армиями. Чаша поднимет достаточно воинов, чтобы уничтожить последних защитников света.

Фаран передал Чашу Голону и повернулся к Жнецу. — Завяжи рот и нос своей маски, потом сломай дверь, — приказал он. Человек не ответил: выражение его лица не было видно под маской-черепом, но он, конечно, слышал каждое слово из их разговора, и невольно отступил назад от двери после первых же слов Голона. Он остался последним из армии Фарана, но принимал свою судьбу без жалоб, как и остальные двадцать тысяч. Жнец оторвал кусок материи от своего плаща и повязал его вокруг ротового и носового отверстия маски, потом поднял бронзовую палицу и повернул ее так, чтобы один из ее твердых шипов ударил в дверь под правильным углом.

— Повелитель, — запротестовал было Голон, но Фаран остановил его, презрительно отмахнувшись.

— Закрой нос, если хочешь остаться в живых.

— Повязки не хватит, Хдар слишком силен…

— Заткнись! — с такой силой проорал Фаран, что эхо пошло гулять по всему огромному подземелью за ними. — Почему я должен заботиться о живых? О тех, чьи души принадлежат им самим, а не Лорду Иссу? Ты никто, и превратишься в ничто в Последний День! А теперь давай отсюда и исполняй приказ.

Голон поспешно отбежал от двери, поднял полу своего плаща и закрыл ею всю нижнюю часть лица. Фаран кивнул Жнецу и солдат махнул палицей; она ударила в оштукатуренную перегородку, сдвинув ее на шесть дюймов. Он бил снова и снова, и на каждый удар Голон глядел с изумлением — Фаран приказал не ставить защитных заклинаний, для демона не было приготовлено никаких магических уз — они должны были давно умереть. Он отодвинулся подальше, ожидая, что бледно-синяя голова демона появится в дыре и, как струйка пара, вползет под маску солдата. Еще один удар: еще больше штукатурки упало с двери, и в образовавшейся дыре тускло заблестел металл.

Фаран движением руки остановил воина и наклонился вперед, отчищая штукатурку и расширяя дыру. Никакой демон не появился, и Голон, собрав всю свою храбрость, на цыпочках подкрался вперед чтобы посмотреть, на что глядит Фаран.

Вся открывшаяся часть двери была покрыта металлом, образовавшим непроницаемую печать. Металл выглядел очень твердым, но как раз на краю дыры, проделанной Жнецом, Голон увидел ручку, вделанную в дверь; с нее свисал кусок металлической проволоки, на конце которой висела восковая печать. На печати была выдавлена та же самая руна, что и на штукатурке древней двери: символ Хдара, Дыхания Чумы. Нет никаких сомнений, именно он запечатан там, внутри.

Фаран потянулся вперед и счистил остатки штукатурки с ручки. Он оглянулся и взглянул на остальных. Глаза Жнеца, видные через маску-череп, был наполнены страхом, до краев. Голон опять отбежал подальше, встал в тени и прижал плащ ко рту.

Фаран слегка улыбнулся, потом рванул ручку на себя, ломая печать.

В то же мгновение послышалось шипение, и коридор наполнился холодным серым туманом, который устремился к ним от края двери. Туман проглотил весь коридор, на мгновение они ослепли, потом слабый ветерок подхватил его и унес прочь. Жнец Печали закашлялся, сухой отрывистый кашель разрывал его грудь. Голон настолько испугался, что не мог дышать. Туман просветлел.

Фаран держал дверь правой рукой. Теперь ничего, кроме печати на штукатурке не защищало это место. Фаран ударил по ней, и она с глухим лязгом упала на пыльный пол коридора. Через медленно рассеивающийся туман Фаран поглядел внутрь, стараясь увидеть то, что находится внутри, потом переступил через порог и оказался в большой квадратной комнате, пятьдесят ярдов в длину. Хотя белый туман по-прежнему не давал видеть то, что находится дальше, ближние стены, облицованные белым мрамором, уже были видны. Вдоль них протянулись в туман ряды мраморных лож, двадцать футов в ширину и пятьдесят в длину, и на каждом лежало тело, завернутое в белый истлевший саван. Еще больше тел лежало на альковах в стенах — тысяча, или даже больше. А у дальней стены, за последним мраморным ложем, постепенно становилось видно возвышение, около десяти футов в высоту, на котором стоял изящный железный трон — украшенный изогнутыми колоннами и остроконечными башенками.

Не обращая внимая на пощипывание холодного тумана, Фаран подошел к первому из тел, схватил материю, закрывавшую ему голову, оторвал ее и отбросил в сторону. Морщинистое синее лицо, усеянное пятнами, похожими на печати, но все-таки можно было понять, что это человек, и даже мужчина: лед сковывал небольшую бороду, глаза закрыты распухшими веками. Одна единственная нитка соединяла верхнюю губу в нижней. Десятитысячелетний труп. На что он будет похож, когда пробудится после десяти тысяч лет смерти, сна без снов?

Фаран наклонился, и одним движением длинного острого ногтя перерезал нитку, удерживавшую губы трупа вместе. Потом, внутренне собравшись, он рывком открыл челюсти трупа. Послышался костяной щелчок. Фаран вытащил язык, белый и обложенный, похожий на ножку поганки: за ним открылось горло человека.

— Голон, — позвал он. — Принеси мне Чашу.

### ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА. О пророчестве и о Черных Копях

День должен был быть ясным, и Уртред, шедший вслед за Талассой и Джайалем по дорожке на вершину маленького холма, увидел, что Бронзовый Воин ждет их. Погода была приятная, но на сердце жреца лежала странная тяжесть — из-за сна Джайала, или из-за чего-нибудь другого? Скоро все трое собрались около ног Талоса. Бронзовый Воин возвышался над ними, его бронзовая броня уже светилась в розовом свете восхода, серебряный молот в руке сверкал как белый огонь. Голова Уртреда доходила только до середины массивной икры; выкованная из металла нога была по меньшей мере вдвое шире его тела.

— Страж, — позвала его Таласса. — Ты, который видит все: скажи нам, что ты видел ночью.

Талос пошевелился, его броня слегка заскрипела, когда металлические суставы задвигались после ночной стражи, в течении которой он неподвижно стоял на холме. Из глубины могучей груди донесся звук работающего храповика, как если бы задвигались все зубцы и шестеренки, не работавшие всю ночь. Он медленно повернул голову и наклонил ее вниз, его рубиновые глаза окатили двумя волнами света все еще темную землю у их ног.

— Как я видел многое в те времена, когда был похоронен в глубине земли, так и этой ночью я видел, как тень молодого Иллгилла вошла в Искьярд, — объявил он, его голос, похожий на тонкий свист, выходил из металлических челюстей и из огромного шлема, так что он говорил тихо, а не тем громоподобным голосом, к которому они привыкли.

— Тогда мое видение — правда? — тихо спросил Джайал.

— Все видения истинны, особенно для того, кто их видит. Но то, что видел ты, я могу подтвердить: благодаря линзам этого инструмента, — он поднял свой молот высоко к солнцу — я командовал всеми точками перехода и тоннелями во времени и пространстве, которые когда-нибудь существовали. И в самую полночь я увидел, как ворота Мира Теней открылись и твой двойник выполз из них в проклятый город.

— Мой отец жив? — спросил Джайал.

— Только ты сможешь ответить на это, разве ты не видишь глазами Двойника? Разве ты не он, и не Джайал Иллгилл, одновременно? Разве ты не видел убийство в его сердце, разве не видел, как он ненавидел Иллгиллов и не успокоится, пока не убъет их всех? Но даже мое зрение затуманилось, когда он вошел в город — я не могу сказать, что случилось с твоим отцом.

— Как далеко до города? — спросил Уртред.

Бронзовый Воин поднял свой молот и указал им на север, на цепочку низких черных холмов на краю леса. — Во-первых Холмы Дьюрина — в них находятся Черные Копи, где смертные работали ради славы богов, принося металлы в мир, металлы, из которых были построены города. Там тоже есть огромные пирамиды, сооруженные для упокоения богов. За холмами лежит большая ледяная равнина, а за ними еще одна горная цепь. Есть только один путь через нее: Железные Ворота. Маризиан запечатал их магией Зуба Дракона: только при помощи этой магии вы сможете пройти через них. За ними — Искьярд.

— Сколько времени понадобится, чтобы добраться до него?

— Без меча? Вечность. С ним — несколько дней смертных. Но не забегай, даже мысленно, слишком далеко вперед. Подумай о сегодняшнем дне: опасность совсем рядом, на равнине и в тех холмах.

Воин опять вытянул молот в направлении холмов. — Пылающие местью мертвые, те самые рабы, о которых я говорил, проснулись. Я видел, как они вставали из могил в шахтах, их тысячи, и они ждут.

— Немертвые?

— Да, те, которые служили воле Богов десять тысяч лет назад. Там Фаран Гатон Некрон. Он добрался туда раньше вас, он ждет, ждет ее. — Его голова повернулась к Талассе и ее окатил рубиновый свет его глаз.

Она отступила назад, невольно ощупав то место на шее, где еще недавно горели раны от укуса вампира. — Каким образом он сумел выследить нас? — спросил Джайал. — И откуда он знает, куда мы идем?

На этот раз ему ответил Уртред. — Он знает, что во всем мире есть только одно место, где судьба сведет нас всех. Он знает, что Таласса и я видели в Сфере Маризиана. Он знает, что Теневой Жезл в Искьярде, что Таласса, его главная цель, пойдет туда.

— Но как он сумел поднять целую армию немертвых? Ведь кусать можно только живых, не так ли?

— При помощи Черной Чаши, — ответил жрец. — Сколько он поднял в Тралле? Тысячу, десять тысяч? Еще больше? Ему нужна только кровь.

— Да, — подтвердил Бронзовый Воин. — Во времена Богов капли крови поднимали мертвых, как капли дождя, падавшие на пшеничное поле. Сейчас все ослабело, но, тем не менее, если наполнить Чашу кровью живых, капля из нее вернет человека к жизни, даже если он превратился в хладный труп тысячи лет назад. Так он поднял их в Черных Копях. И сейчас они ждут нас; и Фаран, тоже.

— Но солнце еще светит, — сказал Уртред. — Вампиры не смогут пошевелиться до темноты, — у нас есть время, чтобы пересечь равнину до наступления полуночи.

— Да, есть. Сейчас свет солнца удерживает тени в шахтах. Но вечером тени выйдут из-под зашиты холмов и заполонят все вокруг.

— Мы успеем опередить их до ночи? — спросила Таласса.

— Если помчимся как ветер и никто не остановит нас.

— Сначала помолимся, и в путь.

Уже было совсем светло, через решетку голых стволов деревьев они видели оранжевый шар встающего солнца. Каждый из них, даже титан, наклонил голову.

— Бог Света, защити твоих слуг, — нараспев произнес Уртред, хотя как раз сегодня, когда опасность была так близка и помощь Ре была нужна больше, чем когда либо, слова прозвучали как-то бесполезно и беспомощно. Предупреждение Бронзового Воина занозой сидело в голове, и хотя Уртред продолжал молиться, краем уха он услышал, как ездовые собаки завыли в лагере, как если бы и они почувствовали угрозу, ждущую их впереди.

— Пускай Галадриан выведет тебя из темноты. Пускай твоя золотая барка будет сверкать вечно, — продолжал Уртред, его голос окреп.

— И пускай твое пламя загорится вновь, — добавила Таласса.

Закончив молиться, три человека и Талос вернулись на поляну. Горцы уже собирали лагерь и запрягали собак. Некоторые начищали воском полозья саней, чтобы те легче катились по снегу. Вскоре все рюкзаки и мешки уже лежали на санях.

Подошел Гарадас, уже одетый в меха и с кнутом в руке. Он указал на собак, которые выли и хныкали не переставая. — Сегодня с нашими животными что-то странное. Быть может ты можешь помочь им?

Таласса подошла к группе собак, лежавших на земле. Они все, как одна, подняли головы и уставились на нее, затем склонили головы набок, прекратив на мгновение хныкать. Она встала перед ними на колени и раскинула руки, как делала множество раз за последние несколько месяцев. Обычно в таких случаях они начинали, одна за одной, вставать на ноги, вилять хвостом и почти застенчиво тянуться носом, чтобы обнюхать ее руку, а потом радостно бежать к своим саням, и так до тех пор, пока этот своеобразный ритуал не проделывали все.

Но не сегодня. Они остались там, где лежали. Гарадас закричал на них, пару раз щелкнул кнутом в воздухе, бесполезно. Они не шевелились, только рычали и стонали сквозь зубы.

Солнце уже было высоко в небе, когда, в конце концов, горцы силой затащили их на место, потеряв много драгоценных минут. Когда все было готово, люди уселись на сани, раздалось щелканье кнутов, но даже и тогда псы не собирались двигаться, и только когда кнуты ударили по их спинам, они начали рыться в снегу, пытаясь там что-то найти, потом впряглись в лямки и тяжело нагруженные сани заскользили вперед, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, начищенные воском полозья скрипели на снегу, и отряд начал пересекать равнину, направляясь к Холмам Дьюрина и Искьярду.

### ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Тень над Галастрой

Каждый день белоголовый предсказатель Кригган приходил в комнату для гостей в Белой Башне и уводил с собой Фазада. Мальчик оставлял волчий плащ и Гарна, и его вели к Королеве Залии. Все разговоры, начиная с первого, проходили по одному сценарию: она тихо спрашивала о семье, о детстве, проведенном в Тралле, о битве и о его службе Скеррибу, владельцу «Костяной Головы».

Никогда она не упоминала об уничтожении Тралла, хотя он и Гарн добрались до Галастры главным образом ради того, чтобы передать эту новость. Фазад недоуменно спрашивал себя, почему она молчит об этом. Он так вежливо, как только мог отвечал на ее безобидные вопросы, но внутренне весь кипел. Почему она не позовет своих генералов, и не прикажет им вывести армию на лед, разгромить легион, который идет за ними, вымести Червя из Суррении и напасть на Оссию? Внезапная атака ее армии — что может быть лучше, если она действительно хочет победить? Это их лучший шанс.

Но на каждой встрече королева спрашивала и спрашивала, задавала простые вопросы, как добрая тетя, забывшая о том, каково мальчику стоять перед ней, чуть ли не прыгая с ноги на ногу; его рот почти не закрывался и он потерял всякую надежду поговорить на любую тему, кроме тех, о которых хотела говорить Залия. Потом его вели в столовую, где он ел, а потом Кригган вел его обратно в комнату, где предсказатель зажигал свечу и уходил, каждый раз не забывая напомнить о молитвах. Иногда Фазад открывал дверь комнаты поздно вечером или ночью, и всегда видел Криггана, сидевшего на стуле с лампой, горевшей у его ног, и сторожащего своего юного подопечного.

Дни шли, и Фазад начал чувствовать какое-то беспокойство, суету внутри себя, начало каких-то внутренних изменений. Он начал понимать метод королевы: каждый день она все больше и больше приручала его. Воспоминания об ужасном путешествии, из Тралла в Бардун, потом в Перрикод и сюда, начали исчезать, стираться из памяти. Дни идут, он больше не одевает волчий плащ, и, возможно, постепенно освобождается из-под его власти.

Через неделю он опять научился улыбаться. Когда же он улыбался в последний раз? Перед битвой, когда ему было пять? В памяти вспыхнуло полузабытое воспоминание: папа целует его и прощается. Он больше никогда не увидит отца; последнее впечатление — в то утро грубая щетина оцарапала щеку. Но вместе с этим воспоминанием вернулись ночные кошмары, видения, давным-давно загнанные в подсознание. Он смотрит на битву из террасы их дома, выходящего на болота. Солдаты, как миниатюрные игрушки, далеко внизу. Траурный рев костяных рогов, далекие крики людей и едва слышный лязг мечей, красно-оранжевые шеренги армии барона, разорванные, где-то уже не линии, а точки, отступающие назад, а потом поглощенные темным полумесяцем коричнево-пурпурной волны, армией Тире Ганда.

Потом, как если бы его зрение и слух внезапно усилились — то, что было маленьким и далеким, стало большим, невыносимый шум загремел в ушах, огонь взлетел выше верхушек храмов, осыпая все вокруг искрами и золой, как если бы раскрылся Хель. Он держал руку няни, но няни больше не было, вместо нее окровавленный труп и горящий особняк, языки пламени поднимались оранжевым занавесом, воздух был полон отчаянных криков умирающих…

Воспоминания, они затопили его как волна. Мотнув головой, Фазад вернулся в настоящее. Он, дрожа, стоит перед троном и чувствует, что позади него сидение. Он сел, и, в свою очередь, старая королева встала, в первый раз. Она подошла к нему, положила руку к нему на плечо, и он посмотрел прямо в ее голубые глаза. И там он обнаружил опору. Быть может они как лазурные небеса, которые были на земле в то время, когда солнце было юным?

— Мой народ называет тебя Королем-Волком, — сказала Залиа. — Волки охраняли тебя во время пути. Но я должна отогнать этих тварей от тебя, иначе ты станешь таким же, как та старая дама, которая дала тебе плащ в Бардуне: ликантропом.

— Это еще кто? — неуверенно спросил Фазад.

— Те, кто изменяются: у них в голове только охота в диком лесу. Ты слышишь их голоса, мальчик, не так ли? Когда луна становится полной и на ее лицо наплывают облака, разве ты не чувствуешь, как твое горло пересыхает и желудок урчит; разве каждый твой мускул не стремится бежать, охотиться? Все твое тело пылает и зудится. Посмотри на себя: на ладонях растет шерсть, ты поднимаешь руки ко рту, твои резцы чуть ли не торчат изо рта, и с каждым днем становятся все длиннее и длиннее. Я не могу понять, где кончается человек и начинается волк.

Фазад сглотнул, на ресницы навернулись крупные слезы. Неужели он станет одним из них? Неужели он носил плащ слишком долго? И уже поздно, ему не спастись? Его плечи задрожали от судорожных рыданий.

Но королева потребовала музыки, и некоторые из вдов взяли золотые арфы, стоявшие в тронном зале. Свет весело лился в через большие застекленные окна, преломлялся и освещал зал всеми цветами спектра, не оставляя ни одного темного пятнышка.

Музыка началась. От этих несчастных вдов Фазад ожидал медленных траурных мелодий; вместо этого они ударили по струнам и заиграли веселую джигу, которая, казалось, заставила даже пылинки подняться в воздух и летать по ярко освещенному залу. Залия, казалось, сбросила с себя тяжесть лет и дразнилась, называя его Королем-без-седла. Она схватила его руку и сделала несколько шагов вперед и назад, как бы танцуя, придворные хлопали, а потом присоединились к танцу женщины и мальчика. Его печаль куда-то исчезла. На какое-то время Фазад позабыл и о Тралле и о кишевших волками равнинах.

Когда музыка закончилась, королева попросила показать ей Тучу. Они двое вместе с Кригганом спустились в конюшню под Белой Башней. И там, как если бы королева все приготовила заранее, стоял Туча, которого держал юный паж: конь, гордо подняв голову, выдыхал холодный туман, а когда увидел хозяина, идущего к нему, то нетерпеливо забил копытами по камням дворика.

Фазад подошел к нему и ласково потрепал по серой челке. Потом встал сбоку: конь понял, тихонько заржал, махнул гривой и немного проскакал рысью, повернул налево и стал накручивать круги, с мальчиком в центре.

Потом Фазад сел на коня, высокий и стройный: лошадь и всадник слились в одно. Туча медленно пошел вперед, потом поднял копыто в воздух, как бы приветствуя королеву, и на лице старой дамы появилась улыбка. По меньшей мере они оба научили друг друга одному: улыбаться. Ее одинокие голубые глаза опять ожили и заиграли, как тогда, когда луч солнца падает на море и рассыпается на миллион бриллиантов.

Фазаду было только тринадцать, но внезапно он все понял. Она была так одинока. С тех пор, как он сбежал из Тралла, он видел множество ужасающих картин: мертвые жертвы чумы наполняли ледяные канавы, умирающие дети плакали на груди своих матерей, вампиры рыскали по ночным равнинам в поисках жертв. Крики несчастных преследовали ее на всем пути, но с тех пор, как он получил волчий плащ, жалости не было места в его сердце. Теперь она появилась, но не к тысячам и тысячам страдальцев, которых он видел, а к единственной старой женщине: ее король погиб восемь лет назад, детей нет. Каким-то образом он дал ей надежду, стал фокусом всех ее дум. Почему?

Прежде чем он смог додумать эту мысль до конца, королева махнула рукой лошади и всаднику, и Туча, низко наклонив голову, застенчиво подошел к ней, тихонько стуча копытами по земле.

Старая леди посмотрела на Тучу и всадника: — Да, я хорошо назвала тебя — ты вовсе не Король-Волк, а Король-без-седла.

Но кое-что удивило Фазада и он нахмурился. — Уже второй раз ты называешь меня королем. Почему, ведь у меня нет ни титула ни королевства?

Королева слегка улыбнулась, как если бы ей пришло в голову что-то веселое. — Молодые люди ненавидят советы, но, тем не менее, старики все равно дают их. Не надо ничем владеть. Сначала ты должен стать королем в своем сердце, потом в сердцах других людей. Поищи то, что поможет тебе завоевать эти сердца.

— И что именно?

— Надежду. Потому что в конце концов надежда завоюет все. Ты знаешь, что в Книге Червя сказано, будто темнота опустится на землю и солнце никогда не засияет?

Фазад кивнул. — У последователей этой веры нет воображения, — продолжала королева, — потому что они считают, будто темнота продлится день или два, а потом ее место займет что-то другое. Они не понимают, что такое вечность, никогда не заканчивающаяся, не изменяющаяся вечность. И о том, как долго темнота Исса будет владеть миром: пока все на земле, каждая искра и каждый росток жизни не исчезнет, везде будет только смерть и запустение.

Она указала на висящее в небе солнце. — Люди спрашивают: Для чего терять жизнь, если нас зовет Жизнь в Смерти? Хотя мы потеряем душу, наши тела будут жить вечно! Но те, кто поворачиваются к Черному Князю, не живут. Нет жизни в его королевстве, королевстве страха. Надо искать свет солнца и солнце не погаснет никогда, хотя сейчас оно угасает. Мои предсказатели видели: придет темнота и солнце не взойдет, но через какое-то время свет опять появится на небе — Второй Восход Ре.

— Пускай Огонь так и сделает, — ответил Фазад.

Королева подошла к нему поближе, совсем близко. Она протянула руку к морде Тучи и лошадь потерлась об нее. — Я могу не увидеть этот день, — еле слышно прошептала она.

Фазад хотел было спросить ее почему, но она быстро продолжила так же тихо. — Скажи мне, волчий мальчик: не почувствовал ли ты какой-то особый запах, когда впервые вошел в город?

— Запах вампира? — спросил Фазад.

Залиа мрачно кивнула. — Да, именно его.

— Разве легион немертвых уже последовал за нами в город?

Старая дама кивнула опять. — Возможно. Они могли пересечь лед ночью и проникнуть в подземный мир через выходы сточных канав в стенах порта. — Она посмотрела вокруг, на высокие стены бастиона с одной стороны и дворца на другой, и на тускло-серое небо над ними. — Есть и еще.

— Еще?

— Предательство, ребенок, — прошептала королева. — Забудь о легионе: агенты Исса уже давно в городе.

Теперь и глаза Фазада пробежали по кольцу пустых зданий вокруг двора.

Залия покачала головой. — Они не в цитадели, пока. Мы одни, ты, я и Кригган.

— Почему ты не соберешь свою армию? И не пошлешь ее в подземный мир, чтобы они вымели всех оттуда? — спросил он.

— Их уже больше, чем нас. Темнота проглотит армию, а нам понадобятся все люди, когда настанет день и вампиры хлынут на улицы. Они ждут только сигнала.

И опять она вперила в него свой ослепляющий взгляд. — Ты пришел сюда, думая, что Галастра защищена от Червя. Но там, где есть тьма, там всегда есть и Червь. Сейчас мы должны быть сильны, и хотя ты так молод, ты тоже должен быть сильным. Используй все дары, которые у тебя есть: твой волчий плащ позволяет тебе сделать очень многое, Фазад: это поможет тебе, когда настанут тяжелые времена. Но не дай его магии заколдовать тебя: я видела, что это почти произошло, когда ты впервые появился здесь. Помни, что в твоей груди бьется сердце человека, что ты видишь глазами человека; дай жалости умерять твой гнев. Даже волки знают, что такое жалость. Разве ты не слышал историй о том, как они выкармливали человеческих детей, брошенных матерями? И не забывай о том, как старая дама из Бардуна отнеслась к тебе, когда ты был почти мертв. — Она позвала Криггана и они вместе ушли из дворика, оставив Фазада наедине с Тучей, голова мальчика кружилась от слов королевы.

На следующее утро он рассказал Гарну о встрече с королевой. Им выделели просторные комнате в башне, их окна были увиты плющом и глядели на юг, на пустынную часть города. Путаница заброшенных садов и разрушенных стен, задушенных плющом, спускалась террасами к крышам нижнего города и замерзшему порту. В этом одиноком месте сейчас жили только летучие мыши.

Был холодный ясный день. Свет солнца с трудом пробивался из-за облаков, и Фазаду даже показалось, что далеко-далеко на горизонте он видит тонкую черную линию, побережье Суррении. Неужели она действительно так близко? Тогда почему им понадобилось столько времени, чтобы добраться до острова? Куда делись Раздающие Причастие? Если они действительно шли в Галастру, значит они в городе, не так ли? Люди здесь полны тревоги, он почти чувствовал запах страха, идущий из нижнего города. Из своего окна он видел только несколько человек, идущих по всегда пустынным улицам.

Когда Фазад не беседовал с королевой и не болтал с Гарном, он был предоставлен самому себе, и по большей части читал книги, которые Кригган оставил ему; эти книги рассказывали о Золотом Веке. Он обнаружил, что в компании, кого-нибудь другого, кроме Залии и Гарна, чувствует себя не в своей тарелке. Но со временем Гарн стал все чаще и чаще уходить из башни, чтобы навестить Валанса. И каждый раз сенешаль возвращался все позже и позже, осунувшийся и озабоченный, хотя ничего и не говорил мальчику. Фазад для себя решил, что они обсуждают слухи, ползущие по городу, но, по-видимому, Гарн не хочет обсуждать их с ним, вместо этого болтая на всякие посторонние темы.

Каждое утро Фазад начинал с того, что гляделся в зеркало, висевшее в комнате: постепенно он начинал выглядеть так, как раньше; за время пути его лицо стало тонким и угловатым, возможно из-за голода, но возможно и из-за волчьего плаща. Но теперь желтизна вокруг глаз начала таять, а напряженные складки вокруг рта, возникшие из-за дикого волчьего оскала, стали сглаживаться. Днем в его голове больше не звучал призыв его братьев, волков. Но по ночам их голоса все еще долетали до него, хотя человеческие уши не могли слышать их, и пока он без сна лежал на кровати, их голоса летели над замерзшим морем, где они голодали, медленно умирая и удивляясь, почему он бросил их.

Проклятие — или благословение? — Бардуна исчезло. Но волки по-прежнему посещали его, они были в его крови. Он чувствовал, как там, снаружи, на холодном льду, они уходили, один за одним.

Несколько ночей он боролся, но в конце концов это стало слишком тяжело для его измученного сознания. Пока Гарн спал в своей комнате, Фазад подошел к балкону, открыл его и молча позвал оставшихся в живых братьев, разрешил им войти в город и спрятаться. Он почувствовал, что они, как темный прилив, хлынули на берег мимо замерзших корпусов кораблей, находя канализационные отверстия, о которых рассказала ему королева, и дрожа от слабого запаха вампиров.

Начиная с той ночи он слышал их вой из складов на набережной и из пещер в серых горах, нависавших над городом. И каждый день он встречался с королевой, ожидая услышать от нее упреки за то, что привел братьев в город, но не слышал ничего. А по ночам, когда Гарн пьянствовал с Валансом, он лежал без сна, чувствуя, как губы заворачиваются внутрь, а изо рта рвется странный низкий звук, бессловесный ответ на крики братьев.

Волчий плащ, нетронутый, висел в том самом большом дубовом шкафу, в который он повесил его в первый день. И хотя шкаф стоял на другой стороне комнаты и его двери были в дюйм толщиной, Фазад все равно чувствовал, как мертвые волчьи глаза глядят ему прямо в душу и говорят, что так просто он не избавится от мертвого призрака старой дамы из Бардуна, потому что очень скоро ему понадобится все ее искусство.

Однажды рано утром, через две недели после прибытия во дворец, он проснулся от громовых ударов молотка с головой льва у ворот в Белую Башню. На мгновение он забыл, где находится, и вообразил, что он еще не в Галастре, а в Перрикоде, на следующий день после того, как он добрался до города, и в дверь особняка Иремаджей барабанят аколиты Исса. Но потом вспомнил, где он — здесь их нет. Тем не менее происходило что-то очень странное. Снаружи послышались шаги, тихие слова, и тех, кто пытался его разбудить, отослали прочь. Потом Фазад услышал голос Криггана и открыл дверь.

— Ты должен идти, — мрачно сказал предсказатель, обращаясь к нему и к Гарну, который, покачиваясь, вывалился из своей комнаты, пытаясь стряхнуть с себя сон.

— Что за шум? — спросил Фазад.

— Рута Ханиш созывает суд. Даже иностранцы должны придти.

— А что произошло?

— Ну, парень, разве ты прошлой ночью не смотрел на луну? Она почти полная.

— Да, заметил.

— В свое время генерал приказал, чтобы тех, кто подозревается в помощи Червю, каждый месяц накануне полнолуния приводили из камер и судили. Тех, кого нашли виновными, сегодня сожгут.

Гарн и Фазад быстро оделись, спустились с башни и вышли на балкон, нависавший над площадью с казармами. Через площадь протянулась почти прямая линия куч сухого хвороста, штук сорок или больше, каждая в двадцать футов в высоту. Из верхушки каждой кучи торчал деревянный столб.

Балконы домов, окружавших площадь, были переполнены народом, из верхних окон казарм тоже торчали любопытные лица. На укреплениях цитадели толпились придворные, те самые, которых Гарн и Фазад видели в ночь приезда. Они с завистью глядели на иностранцев, находившихся высоко над ними, на балконе королевы: чужакам разрешили войти в Белую Башню, куда их самих не пускали никогда.

Королева и вдовы появились под громкие звуки фанфар и уселись в стульях с высокими спинками, стоявших в центре балкона. Они были одеты в черное, как и все зрители, на голове черные шляпы с высокими полями и черные накидки, отороченные мехом горностая. Опять заиграли трубы и распахнулись двери казарм, заодно служивших тюрьмами.

На площадь торжественно ступил Рута Ханиш и его охрана, за ними шла линия пленников, едва волоча ноги. Некоторые их них были завернуты с ног до головы в черные накидки — Фазад решил, что это вампиры. Накидки защищавшие их от солнечного света, будут сброшены в последний миг, чтобы публика сама увидела момент их смерти. Руки каждого пленника были скованы за спиной крестообразной распоркой. Другие, с открытыми лицами, были на вид самыми обыкновенными людьми, обвиненными в поклонению Иссу: серолицые люди, купцы, моряки, зарубежные торговцы, застрявшие здесь, когда море замерзло — их было бы невозможно отличить от зрителей, если бы не тюремная бледность. Никто из них не пытался сопротивляться, кричать или жаловаться. Быть может они были чем-то одурманены.

Каждого из них подвели к куче хвороста. Пара крепких стражников поднимала тех, кто был с открытыми лицами, на верхушку погребального костра и прикрепляла крестообразную распорку к вертикальному столбу.

Некоторые из пленников пытались сопротивляться, но их руки были скованы за спиной кандалами, надежно прикрепленными к столбу; убежать было невозможно.

Потом стражники зажгли костры. Пленники начали кричать, когда из-под них вырвались первые струйки черного дыма. Их ноги начали дергаться, пока огненный ад не поднялся выше их бедер и пламя не закрыло их полностью. Они горели, ноги дергались в агонии, и они крутились вокруг деревянных столбов.

Фазад отвернулся и глядел в сторону, пока горели горела первая партия костров. Все утро вплоть до полудня они сидели на балконе, покрытые белым пеплом и жирной сажей, летевших от горящих тел. Несмотря на бушующее пламя, они дрожали от пронизывающего холода, потому что были слишком высоко, чтобы до них долетало его тепло.

Перед тем, как зажечь очередной костер, Рута Ханиш поворачивался к цитадели и низко кланялся. Возможно таким образом он хотел показать, насколько он уважает королеву и подчиняется ее приказам, но она весь день просидела на троне со смертельно белым лицом и закрытыми глазами, так что его жест пропал втуне. Но хотя Рута Ханиш был по меньшей мере в пятидесяти футах от Фазада, мальчик чувствовал, что генерал глядит и на него, тоже. Фазад дрожал. Дрожь не страх, но у него волосы на спине поднимались дыбом, как бы отвечая на молчаливый вызов генерала.

Когда с первыми пленниками было покончено, перешли к закутанным. Стражник распустили завязки, которые держали накидки. Слабый свет полуденного солнца ударил по лицам тех, кто на первый взгляд выглядел людьми; их фигуры заколебались, расплылись и превратились в густой маслянистый туман, который неторопливо рассеялся под холодным ветром. Несколько пленников выжили, когда с них сняли накидки, и их отвели обратно в казармы; простят ли их или сожгут на следующем аутодафе, Фазад с Гарном не поняли и не спросили, настолько отвратительным показался им этот спектакль. Холодный ветер, дувший от Спины Дракона, усилился, в воздух взлетели зола и искры от еще дымившихся костров. Придворные вернулись в свои залы и королева ушла с балкона, поддерживаемая мрачными служанками, не глядя ни направо, ни налево. В этот день она не вызвала к себе Фазада.

Прошло ровно две недели с момента их прибытия на остров. Оказалось, что в эту ночь уснуть почти невозможно. Из следующей двери доносился могучий храп Гарна. Фазад крутился и вертелся на кровати, засыпая и через мгновение просыпаясь. Наконец он встал, зажег свечу и посмотрел на себя в зеркало. Ночь полнолуния: то самое время, когда вампиры больше всего нуждаются в крови.

Фазад уселся на стул, решив больше не спать. Волки снаружи подозрительно молчали, такими молчаливыми они не были ни разу с тех пор, как он позвал их в город. Его взгляд упал на дверь шкафа, в котором висел волчий плащ. Как если бы его невидимый пульс бился в унисон с его сердцем. Тело заболело, каждое нервное окончание приказывало ему подойти к плащу и надеть его.

Потом его потянуло в сон и он мгновенно заснул…

Внезапно он опять проснулся. Оказалось, что он сидит прямо на стуле. Фонари погасли. Свет луны лился внутрь через широкое окно с узорчатым стеклом. Он был весь в поту.

Волчья песня: из каждой заметной точки, из высоких холмов на севере, из утесов на западе, из побережья на востоке, из самого замерзшего моря и из каждого уголка города. Их вой, как волна музыки, поднимался к луне, усиливаясь с каждой минутой. Казалось, их плач проникает в самую сердцевину его души и колет, колет, колет… Предостережение: они предостерегали всех, кто может слышать, но только он один понимал его.

Не та ли это ночь, которую предсказывала королева? Та самая, которую ждал Червь? Хотя фонари давно погасли, за дверью он видел свет, свет лампы, которую Кригган обычно ставил там. Пока он в безопасности.

Но вой не прекращался. Он встал и только тут заметил, что дверь в комнату Гарна открыта и его кровать пуста. Холодок побежал по спине Фазада: сенешаля взяли! Больше он не колебался — но метнулся к гардеробу, руки стиснули медную ручку. Он боролся с искушением две недели, но сейчас недолго думая он дернул ее.

Из темноты на него уставились красные глаза мертвого волка. Фазад опять очутился в пещере над Бардуном, а горящие глаза старой дамы глядели прямо ему в душу. На память пришли ее слова. Он должен отомстить Оссианам. Он почувствовал, как началось превращение, кожа на лице натянулась. Он прыгнул вперед и сорвал плащ с вешалки. Ноздри наполнил едкий запах. Опять в него вошла темнота, кровь быстрее побежала по жилам, запахло охотой, тело стало легким, в крови пела жестокость. Он стал таким, каким был в Лесу Дарвиш: все чувства обострились, зрение, слух, чутье…

Потом он понюхал воздух, в точности так же, как в первый вечер в Имблевике: плесень и могильный саван. Мгновенное дуновение ветра, холодный воздух. Они уже здесь, в цитадели. Вампиры.

Фазад подошел к двери и прислушался. Где-то далеко скрипнула половица, или нет? Звук мгновенно прекратился. Башня опять затихла. Он тихо откинул защелку. На полу за дверью горел фонарь Криггана. Но никакого следа мага. Он опять попробовал воздух. Запах Гарна. Тяжелый запах, пот и кожаные доспехи, мазь. Сенешаль прошел здесь несколько минут назад. Фазад пошел по следу, который вел вниз по коридору к деревянной двери. За ней обнаружилась лестница со скошенными каменными ступеньками, ведущая в южную часть Белой Башни. Здесь Башня нависала над руинами и заброшенными садами. Фазад осторожно стал спускаться, в почти полной темноте чувствуя, как толстая паутина падает ему на лицо. Он шел по запаху Гарна и вампиров, к которому примешивался запах мороза и холодного ночного воздуха. Наконец он добрался до первого яруса башни. Впереди было арочное окно, из которого были видны руины внизу. В свете полной луны он увидел силуэт облетевшего дерева. Темная фигура скорчилась за окном, как если бы выслеживала кого-то.

Волчий плащ не только усиливал все чувства Фазада, но и делал его почти незаметным, и мальчик тихо скользнул вперед. Вампир или Гарн? Фазад сделал еще шаг вперед, но, наверно, неловко, послышался еле слышный шум, и не успел он узнать пустой рукав плаща незнакомца, как Гарн резко повернулся и в лунном свете блеснул острый кинжал.

— Это я, Фазад, — едва успел прошипеть мальчик. Кинжал остановился в дюйме от его горла. Гаран глядел на него диким взглядом: белки торчали наружу, по вискам бежали капли пота.

В конце концов сенешаль сумел успокоиться. — Во имя Ре, никогда не подползай ко мне так, — прошипел он, убирая нож и толкая мальчика в глубокую тень, отбрасываемую луной. Он нервно выглянул из-за арки, и Фазад посмотрел в том же направлении. Руины, которые он заметил еще из балкона своей спальни, оказались кладбищем, каждая древняя могила была отмечена знаком из трех округлый камней, уменьшающегося размера, положенных друг на друга. Гарн объяснил, что это знак Исса, камни грубо представляли кольца Червя.

Обычно на кладбище никого не было но сейчас мальчик увидел фигуры, движущиеся по нему, некоторые работали лопатой и мотыгой: одно из надгробий было сдвинуто в сторону. Пока Фазад глядел, он увидел как человек, завернутый в темный плащ, вышел из тени. Он надел причудливую маску-череп жреца, потом спустился в могилу.

Мальчик и воин подались вперед. Их окно находилось достаточно высоко, и они смогли заглянуть внутрь. Труп, от которого остались только клочки кожи на желтых костях, лежал на земле, с руками, скрещенными на грудной клетке. Череп скалился жрецу, который наклонился над ним с таким видом, как если бы собирался поцеловать труп или впустить заклинание ему в рот. И действительно, изо рта жреца вышел клубок призрачного синего тумана, который всосался в рот черепа: как если бы внутри трупа зажегся огонек и череп засветился розовато-лиловым светом. Фазад увидел, как руки скелета дернулись, и труп начал подниматься из неглубокой могилы. Жрец что-то пробормотал, и скелет опять стал медленно клониться к земле. Потом жрец встал, махнул рукой людям с лопатами, те быстро закидали отверстие землей, а потом исчезли между руин, обвитых плющом. Буквально за секунды кладбище стало таким же пустым и заброшенным, как днем.

— Что они делают? — спросил Фазад.

— Оживляют трупы. Когда придет день, это будет похоже на поле Тралла — тогда мертвые выпрыгивали из земли, — мрачно ответил Гарн.

— А когда придет день?

Гарн пожал плечами. — Парень, мы не пророки. Секрет зарыт где-то в Книге Света и Книге Червя, но нам его не откопать.

— Мы должны рассказать королеве то, что видели.

Гарн кивнул. — Да, завтра. Сейчас она закрылась в своей части башни, а Криггана вообще нигде нет.

— А Рута Ханиш и стражники?

Гарн пристально поглядел на мальчика. — Кто отвечает за защиту цитадели? — спросил сенешаль. Фазад собрался было ответить, но Гарн опередил его. — Рута Ханиш, вот кто. Сегодня волки выли так, что могли поднять мертвого. Они носились по самым главным улицам. Хотя бы один командир вышел из казарм и приказал прогнать их? Нет, никто не вышел, стражники остались пить в казармах. Не боится ли он того, что солдаты увидят потом, когда прогонят волков? Наверняка сцены вроде этой сегодня можно увидеть во всем Имблевике.

— Неужели он предатель?

— Вспомни, парень, я сражался в Тралле. Даже во время битвы рассказы о его подвигах летали по шеренгам и вселяли в солдат мужество. А после поражения он увел выживших назад. Потом эти казни. Неужели он стал бы уничтожать свой собственный народ? Значит он вне подозрений? — Гарн покачал головой. — Но Валанс и все остальные, с которыми я говорил, не согласились со мной. Они думают, что он предатель, что все это только ухищрения, чтобы пустить пыль в глаза, а придет день, если уже не пришел, когда он поднимет мертвых и захватит город.

— Тем не менее он не Живой Мертвец. Мы видели его при свете солнца.

— Не все последователи Исса вампиры. Укус вампира порабощает жертву, подчиняет его хозяину, а на это Рута Ханишь не пойдет никогда. Есть только одна вещь, при помощи которой можно получить то, что они называют вечной жизнью, и не стать ничьим рабом.

— И что же это?

— Черная Чаша — проклятый артефакт, который Фаран унес с собой из Тире Ганда на запад, чтобы распространить на весь мир власть Червя. Вот то, что ждет Рута Ханиш. — Гарн негромко выругался. — Казнь — самая обыкновенная подделка, развлечение для гарнизона, отупевшего от пьянства. Каждый день, который мы с Валансом проводили в казармах, я видел это — их гнилая дисциплина с каждым разом все хуже и хуже. Скоро только те, кто живет в башне смогут сражаться с Рутой Ханишем и его когортами: мы и предсказатели.

Они посмотрели на кладбище. Все было тихо, волки опять успокоились.

— Посмотрим, что будет завтра, парень, — сказал Гарн. — Когда предупредим королеву. Тогда и увидим, что мы можем сделать. — Они стали подниматься по ступенькам башни, так тихо, как только возможно. Фонарь перед дверями все еще горел, но стул предсказателя по-прежнему был пуст.

### ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Черные Копи

Далеко под Холмами Дьюрина Голон отдал Черную Чашу Фарану и поспешно отошел назад, прижав плащ ко рту, чтобы защититься от невидимых спор болезни, которые, как он считал, плавали в воздухе подземной комнаты. Белый туман, который наполнял помещение, почти исчез; последние несколько клубов, подхваченные ветерком из невидимых вентиляционных отверстий, плыли к двери, чем-то похожие на убегающих призраков, но волшебник знал, что дыхание демона никуда не делось и находится здесь.

Синий свет вспыхнул в центре комнаты, окрасив белые саваны, покрывавшие трупы, в лилово-серый цвет. Фаран подошел к каменной плите, на которой лежал первый из трупов. Он повернулся и жестом подозвал к себе последнего выжившего Жнеца. Солдат немедленно оставил свой пост у двери комнаты и подошел к нему, маска-череп побелела от пыли, он выглядел олицетворением ходячей смерти.

Но Фарану от него была нужна жизнь, бегущая по жилам кровь: эта кровь даст жизнь тысячам, лежавшим на смертных ложах в ожидании воскрешения.

Какое-то время Фаран пристально глядел на Черную Чашу. Трудно было себе представить, что богу пришлось пить из такого земного предмета. Чаша была не больше, чем самая обычная кружка для пива, с узким горлышком и широким ободком; судя по ее верху, она была сделана из меди, но, как он точно знал, это должен был быть какой-то давно забытый людьми металл, его черная поверхность была испещрена темными рунами, более древними, чем могла помнить память человечества.

Фаран жестом приказал Голону начинать. Волшебник, по-прежнему прижимая плащ ко рту, подошел к остальным двоим, стоявшим в центре комнаты. Он вынул из кошелька маленькую склянку и протянул ее солдату: последнее утешение, пары реки забвения, Леты. Жнец отбросил маску, отвинтил крышку и глубоко вдохнул носом. Его лицо мгновенно побелело, склянка выпала из пальцев и ударилась о пол, потом он упал на колени.

Голон схватил его руки прежде, чем он упал. Пульс прощупывался, но очень слабый и редкий. Сейчас солдат находился на полпути между жизнью и смертью.

Теперь и Фаран наклонился над ним и взял его ноги, приказав волшебнику поднять вторую половину тела Жнеца. Вдвоем они перенесли солдата на один из свободных плит. Голон достал висящий на поясе маленький нож из обсидиана и поднес его к руке мужчины. Потом он кивнул Фарану, чтобы тот держал Чашу наготове, и разрезал запястье Жнеца. Вначале на бледном теле появилась только маленькая бледная кровинка, но потом красная краска волной хлынула на белую поверхность руки, и кровь забила ключом.

Так это началось. Они работали много часов, он и Фаран, пока вся кровь из тела человека, капля за каплей, не перешла в Черную Чашу. Голон все время с силой сдавливал и мял тело в районе раны, примерно так же, как фермер доит корову, теребя ее за соски. Жнец все глубже и глубже соскальзывал в кому, пока, через много часов, кровь из раны не потекла медленнее, а потом вообще перестала течь. Но даже тогда Фаран не остановился, но схватил палицу Жнеца, несколькими сильным ударами сломал ему грудную клетку и вырвал из нее еще трепещущее сердце. Он изо всех сил сжал его своими кожаными перчатками, выдавливая остатки крови в Черную Чашу, его полубезумное лицо исказила гримаса жестокости.

Потом Фаран отбросил сердце в сторону и с недоумением посмотрел на странный сосуд. Ничуть не больше обыкновенной кружки, тем не менее каждый галлон крови Жнеца исчез внутри, как если бы там был невидимый колодец. И теперь даже одна капля, драгоценная капля, могла оживить мертвого. Черный металл вообще не изменился, за исключением горлышка, там где кровь коснулась его: зато здесь он кипел, как кислота. Из Чаши пошел тяжелый запах желчи, который смешивался с кислым запахом меди. Фаран стащил одну из своих кольчужных перчаток и бросил ее на пол, потом поднес Чашу к губам и сделал глоток.

Голон, опять прижав ко рту и носу плащ, глядел на него, радуясь, что его повелитель занят Чашей и не обращает на него внимания, иначе князь-вампир мог бы увидеть выражение его лица, а волшебник знал, что написано на его лице крупными буквами с того мгновения, как он отдал Фарану эту чашку. Гнев и разочарование, вот что: всего один глоток, такой же, как тот, который только что сделал Фаран, и вот оно, желанное бессмертие.

Фаран так легко раздавал Жизнь в Смерти другим, которые почти не заслужили это. Только не ему! Возможно он придерживал этот дар именно потому, что знал, как страстно хочет его Голон, для того, чтобы сохранить его преданность? А может быть он попросту забыл о своем обещании?

"Несправедливость" — мысль разгоралась в сознании Голона, пока, как бушующее пламя, не поглотила все другие. Чьи заклинания принесли Фарану победу семь лет назад? И что было потом? Даже мертвые, похороненные под Храмом Исса, эти глупые бюргеры, которые, без сомнения, при жизни поддерживали Исса только на словах, чьи интересы никогда не шли дальше нескольких грошей за оловянные кружки или за несколько бушелей овса, в чьих мертвых венах не были ни искорки магии или, хотя бы, покаяния, получили драгоценные капли, вернулись к жизни при помощи Чаши, стали бессмертными. Даже предатели, которые на словах следовали Ре, но втайне повернулись к Иссу, вроде этого ренегата, Верховного Жреца Ре, который валялся на брюхе перед Фараном, выпрашивая себе глоток, были вознаграждены в самый первый день. А он?

Он, который призвал демонов в авангард армии своего лорда, не получил ничего. Ни-че-го! Что же это за справедливость? Предательские мысли, как неодолимый зуд, мучили его не переставая.

Возможно Фаран каким-то образом почувствовал это, потому что он резко опустил Чашу и повернулся к Голону. Лицо мертвенно бледное, застывшее, губы ярко красные от крови, глаза — черные камни. Волшебник невольно отступил назад, встретившись глазами с Фараном: каждый глаз был похож на затягивающий водоворот. Гипноз. В голове все закружилось, и он едва устоял на ногах.

Взгляд Фарана проник в самую середину его сущности, пробуравил темный туннель в его душе. Издалека он услышал предупреждение повелителя: — Помни, от меня ничто не скроется.

Только тогда, когда Фаран погасил взгляд, Голон освободился. Это была сила его лорда, с помощью которой он управлял всеми, кто соприкасался с ним. Сколько раз Голон тонул в глубине этого колодца? Что давало немертвому такую власть над жизнью? Что за сила, которая подавляет любые человеческие желания и которую живые не в состоянии превозмочь?

Фаран отвернулся от него и подошел к ближайшему смертному ложу, на котором лежало тело первой жертвы, ее сморщенное лицо выглядывало из изорванного скомканного савана. Он поставил Чашу и свой драгоценный груз на ложе и на секунду снял кожаные перчатки. Открывшиеся руки были мертвенно-белыми, с черными венами. Он опустил указательный палец в Чашу, зачерпнул капельку крови и стряхнул ее язык мертвеца. Внезапно тело выгнулось дугой, как если бы в него ударила молния. Голон, удивленный, отпрянул назад. Тело опять содрогнулось, но потом улеглось на ложе. Фаран внимательно оглядел труп, легкая улыбка перекосила уголок рта. Голон подошел чуть-чуть ближе, пораженный тем, что видел. Синяя вена на шее трупа дрогнула, потом еще и еще, и наконец начала медленно пульсировать: четыре раза в минуту.

— Скоро он встанет, — сказал Фаран. Он махнул рукой, приказывая Голону перейти к следующему ложу. Князь указал на кинжал, который Голон все еще держал в руке. — Открой им рты, всем.

Волшебник подошел к следующему телу, одной рукой прижав рукав своего плаща ко рту. В другой он держал обсидиановый нож. Как только он отпустил плащ, испорченный воздух ворвался в него, споры болезни распространились из горла и носа в легкие. Неловко орудуя ножом, он заставил закрытые челюсти трупа открыться: порыв вонючего воздуха, едкого как кислота, вырвался из глубины трупа и почти свалил его с ног.

Фаран опять опустил палец в Чашу и зачерпнул капельку крови. Потом он наклонился над трупом, как алхимик нагибается над перегонным кубом с пипеткой в руках, и очень осторожно уронил каплю в пурпурное дыхательное горло. Слабый шипящий звук, опять ядовитый запах, грудь трупа поднялась, из горла донесся хрип, как если бы он втягивал воздух. Потом грудь трупа медленно поднялась опять, и глаза открылась, стряхивая с себя пыль и грязь, накопившуюся за много столетий.

Фаран с улыбкой глядел на движения оживающего трупа. Для него это было как рождение. Его план работает. Он повернулся к Голону, который глядел на него с ужасом и, одновременно, восхищением. — Приготовь остальных, — приказал он.

Волшебник оторвался от своих черных мыслей, подошел к следующему трупу, сорвал саван с его головы и разрезал нитки, запечатывавшие рот. Много часов он шел вдоль линии древних трупов, всегда на один-два тела впереди Фарана, который шел за ним как темный гриф, снова и снова повторяя одну и ту же процедуру. Монотонная работа притупила беспокойство Голона, ввела его во что-то вроде транса. Голова плавала от усталости, начались галлюцинации: наклоняясь на очередным трупом он видел не пустые глаза мертвого шахтера, а черный завораживающий взгляд Фарана.

Позади себя он слышал шелест, слабое шевеление, как из гнезда потревоженных тараканом, но вскоре шум стал громче, постояннее и монотоннее. Но Голон не оглядывался, а продолжал работать, слепо переходя от одного каменного стола к другому и прижав челюсти к груди в безуспешной попытке не дышать слишком глубоко отравленным воздухом.

Он повернулся только тогда, когда достиг последнего стола и трупов больше не осталось. Его синий магический свет все еще горел под потолком обширного зала. Увидев то, сколько он сделал, Голон даже перестал дышать. На каждом столе что-то двигалось. Мелькали белые саваны и полусгнившие простыни, тела просыпались, корчились, извивались, похожие на гигантских серых червей.

Голон опять прижал рукав плаща ко рту. Он был выжат до предела, внутри было пусто. Это был конец, или, по меньшей мере, начало конца. Не как у его шести братьев, убитых собственными заклинаниями, но смерть из-за дыхания демона, вызванного десять тысяч лет назад.

А смерть витала в воздухе. Он знал, что скоро умрет, как и те бедолаги, с которыми так плохо обходились в последние часы. Зная сущность Хдара, он знал и то, как будет умирать: черные опухоли появятся в тайных мокрых частях тела, в паху и в подмышках, потом распространятся на торс, ноги, и, наконец, на внутренние органы.

Да, все так и будет, но у него оставалась только одна надежда. Маленький глоток из Черной Чаши может спасти его, как он спас всех этих Живых Мертвецов. В конце концов, когда Фаран увидит, что может потерять своего самого верного слугу, неужели он не предложит ему Чашу? Возможно, что нет. Возможно он прочел предательские мысли Голона. Холодок смерти пробежал по спине волшебника. Он бессилен. Его судьба в руках другого, хотя своими руками он может управлять посланцами богов, демонами. Если он сейчас умрет, на что окажется потрачена его жизнь, часы, дни и годы учебы? Его самопожертвование? Отказ от удовольствий? Погибнут во тьме, в пыли, в грязи.

Но Фаран, как всегда, не обращал на него внимания: князь-вампир стоял около последнего каменного стола, руки крепко держали Чашу, темные глаза горели. Потом он пришел в себя и медленно повернулся к Голону, жестом указав на шеренги тел. — Помоги им освободиться, — приказал он. И опять от его гипнотического взгляда в голове Голона все закружилось, зал стал раскачиваться из стороны в стороны. Он подчинился, бессознательно.

Прошло много часов, прежде, чем он пришел в себя — шатаясь как пьяный, усталый до изнеможения, все это время резавший саваны и простыни, чтобы помочь мертвым избавиться от них. Только сейчас он увидел их обнаженные желтые тела, похожие на плохо сделанный пергамент, длинные волосы, которые у них — мертвых! — не выпали, глаза, твердые и черные, как камни, почувствовал отвратительный кислый запах. Некоторые пытались схватить его, и ему пришлось резко вырываться; другие встали, не глядя ни вправо, ни влево, тяжело дыша, как люди, которые пробежали много миль, мертвенно-бледные лица, с пурпурными пятнами чумы на щеках. Теперь дыхание оживших мертвецов слилось в единый гул, в воздухе повис странный запах: так пахнут старые переплетенные в кожу книги и свернувшееся молоко, если к ним добавить зловонное гниение.

Все было сделано, и Голон быстро вернулся на возвышение в конце комнаты, откуда в ужасе посмотрел на картину перед собой. Убежать из зала он не мог, но там, по крайней мере, был дальше всего от ревенантов. Хотя он сам страстно желал Жизни в Смерти, теперь, впервые, он спросил себя, действительно ли такое состояние можно считать счастьем: они умерли в муках. И теперь, когда их разбудили, что они подумали, увидев себя в своей старой тюрьме?

Неслышная команда Фарана, и, один за одним, в том порядке, как их освободили, трупы перестали тяжело дышать и обратили свои темные глаза на своего повелителя. Мертвая тишина. Фаран медленно прошел в конец зала, встал на возвышение перед Голоном и поднял руки. Мертвые, как один, откинули головы назад, из их сухих глоток вырвалось злобное рычание. Медленно и неуклюже они спустились с каменных лож, так долго державших их на себе, и, шаркая, пошли вперед. Некоторые падали и дергались, как перевернутые тараканы, но большая часть была сильна, также сильна как и в тот день, когда их схватила болезнь.

Фаран опустил руки, и ревенанты остановились. Он повернулся к Голону. — Иди, и найди выход на поверхность, — приказал он, указывая на разрушенный выход из могилы.

Голон не помнил, как сумел выбраться из проклятого зала: ноги сами вынесли его оттуда. Только очутившись в коридоре он в первый за много часов по-настоящему глубоко вздохнул. Из комнаты доносились стоны немертвых. Новая армия Фарана — но он сам не ее часть. Он один, абсолютно один. Последний живой в Черных Копях.

### ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА. О мертвых богах и демонах

Голон призвал сияющий шар синего света и послал его в неисследованную шахту перед собой. Сердце забилось быстрее, наконец-то он опять увидит внешний мир. Слишком долго он был похоронен в недрах земли: сначала Серебряная Река, потом Барьер Айкена, а вот теперь эти Черные Копи.

Он карабкался вверх через много уровней выработок, проходя мимо древних, покрытых пылью устройств богов, их корпуса, похожие на гигантских жуков, валялись на земле, распавшись на части; их бывшее назначение помнила только молчаливая армия немертвых внизу.

Наконец он увидел перед собой обширную пещеру. Извилистые металлические линии шли по ее дну, похожие на серебряные следы ногтей по черному камню, каждая из них уходила к выходу. То, что лежало за ними, было не видно из-за непривычно яркого света дня.

Голон задумался: Не лучше ли ему освободиться от неблагодарного хозяина и Живого Мертвеца? Неужели он должен всегда жить в вечном страхе? Почему бы сейчас просто не уйти подальше от шахт, надеясь, что он еще не заболел чумой, пересечь равнины и разоренные леса, и отправиться на юг, в Тире Ганд? И если он выживет после шести сотен лиг пути, вспомнит ли там его кто-нибудь? Он уехал из города восемь лет назад. Как-то его встретят?

В общем-то он не заплачет, если о нем вообще забыли: так было бы даже лучше. Никто не будет надоедать ему каждый день и каждый час, надеясь купить его искусство. Он вернется в свою одинокую башню на краю Пустоши Висельников, далеко от города, где только вороны кружат над серым плато. Больше он не будет баловаться с вызовом демонов, таких как Некрон или Хдар. Он не погибнет так, как погибли его шесть братьев.

Если только не слишком поздно — если он уже не подхватил чуму. Да, если бы он был здоров — какое счастье было бы забыть о проклятой Чаше, спокойно прожить оставшиеся годы и умереть в покое. И, прежде чем умереть, попросить, чтобы его тело не похоронили, а сожгли, как у последователей Ре. Тогда никакой жадный мастер-волшебник не вернет его обратно из мокрой могилы или из холодного каменного стола — нет, не для него это жалкое существование, которое он только что видел своими глазами, этот воющий хор вампиров с разрушенным интеллектом, интеллектом, от которого осталась одна единственная мысль: достать еще крови, чтобы жить вечно. Никто и никогда не должен совершить с ним такое. Ум — его святыня — самое драгоценное, что у него есть. Там, в старой башне, он был бы счастлив до естественного конца своих дней.

Голон покачал головой. Иллюзии, безумные мечты. Если ты встал на дорогу магии, так легко с нее не сойдешь. Он зашел слишком далеко, знания и открытия, как звезды-двойники заманили его глубоко во тьму, из которой нет возврата.

Только сейчас Голон понял, что он — пленник, и всегда им был. С той ночи, когда его во главе процессии слуг привели из башни на плато в мрачный дворец Фарана, стоявший на высоком берегу Реки Фуркс в Тире Ганде. Уже почти рассвело, когда его ввели в дом и провели в комнату без окон, освещенную мигающими факелами, висевших на сырых стенах. Фаран сидел на деревянном троне, а перед ним, на столе, стоял ящичек, очень изящный и изъеденный червями.

Фаран уставился на него немигающим взглядом, и тогда он в первый раз ощутил силу своего повелителя. И только тогда, когда Фаран убедился, что маг полностью в его власти, Лорд-Вампир коротким жестом подозвал его. Он медленно поднял крышку ящичка и Голон на мгновение затаил дыхание, потому что внутри была самая священная реликвия Червя: Черная Чаша. Тогда Фаран пообещал, то однажды он даст Голону выпить из нее. Как его сердце забилось в надежде! Избежать судьбы своих шести братьев, жить вечно!

Но день освобождения так и не пришел, и не придет никогда. То ли Фаран забыл о своем обещании, то ли намеренно пренебрегает им; а возможно он просто презирает Голона за то, что тот покорно подчиняется ему.

Волшебник вышел на слабый дневной свет и глубоко вдохнул свежий воздух. За выходом из пещеры нетронутым белым покрывалом лежал снег. Он оказался в белом мире, накрытом серыми облаками и багрово-черными камнями.

Сразу за выходом из шахты лежала каменная полка, обрывавшая в горную долину, находившуюся по меньшей мере в тысяче футов ниже. Голон вспомнил имена холмов, между которыми шла древняя дорога в Искьярд: Каменный Череп и Малигар. Это, скорее всего, Каменный Череп. Ветер, постоянно дующий с ледяных степей, содрал с него всего, кроме самого камня. Равнина внизу была полностью покрыта снегом. Посередине бежал глубокий овраг: линия дороги, скрытая снегом. Она шла на прямо юг, и Голон проследил по ней взглядом. Сначала дорога бежала по дну оврага, потом скрывалась под расколотыми серыми скалами, окаймлявшими холмы. Затем земля слегка понижалась и переходила в плоскую ледяную равнину, уходившую вдаль, и там, далеко, он увидел край темного леса. Лорн. Последний раз он видел его много дней назад, в тот несчастливый день, когда они убили слугу Хозяина, Весельчака, а потом сбежали от возмездия.

Да, но это было в сотнях лиг отсюда. Тогда над лесом висело темное облако. Но сейчас оно исчезло; небо на юге было пустым, серым и ничем не примечательным, обыкновенное жемчужно-серое зимнее небо. Возможно и Хозяин, тоже, вернулся в Мир Теней.

Голон вытащил из маленького кармашка плаща пурпурную жемчужину, надетую на кожаную петлю, и, как обычно, поднял ее перед собой. Как и в туннеле жемчужина качнулась на юг, привлеченная невидимым притяжением магии. Да, меч и Талос там. Но есть и натяжение с другой стороны, с севера. Теневой Жезл — в Искьярде.

Он посмотрел на север, по направлению к заброшенному городу. Крутой склон вел вниз на еще одну покрытую снегом равнину, тоже находившуюся в нескольких милях отсюда и в тысячи футах ниже. Равнина была абсолютно гладкой, скорее всего снег скрывал озеро.

У основания утесов стояли три гранитные пирамиды, расположенные в странном порядке: с его точки зрения самая далекая была самой большой, вторая немного меньше, а третья, самая близкая, самой маленькой, так что взгляд по этим ракурсом давал ему забавное чувство обратной перспективы, как если бы горизонт скорее поднимался вверх, а не падал вниз. Возможно те, кто строил их, хотели, чтобы на них глядели именно отсюда, потому что из долины ни одна из них не казалась самой главной или большой, но все были одного размера. Пирамиды были окружены развалинами высоких стен. Из них выходили крытые галереи и, перемахивая через камни, спускались к пирсам на берегу озера. У конца каждой галереи стояли парусники, навечно пришвартованные замороженными стальными тросами, с их мачт свешивались толстые сосульки сталактитов.

Голон нашел лестницу, похороненную в снегу, и начал медленно спускаться вниз, на каждом шагу тщательно очищая ступеньки. Лестница привела его к разрушенному храмовому комплексу. Стоял пронзительный холод, который добавлял мрачности к общему ощущению запустения, повисшего над руинами. Пирамиды темнели над ним, становясь все выше и выше, по мере того, как он подходил к ним. У первой разрушенной стены он остановился и увидел слова на Языке Червя, вырезанные на большой каменной доске, вделанной в древний кирпич. Голон тщательно прочитал их, вспоминая слова языка, который так давно учил в Тире Ганде.

Надпись рассказала ему историю этого места. Как Исс и Ре решили раз и навсегда закончить все свои споры на Сияющей Равнине. Боги знали, что это будет конец их времени и многие умрут. Поэтому заранее договорились, что умершие будут перенесены в Искьярд. Черные Копи должны были стать временной стоянкой. Здесь, в этих пирамидах, их тела должны были быть обряжены в погребальные одежды, а потом через озеро отвезены в Искьярд. И там, при помощи Теневого Жезла, будут открыты подземные ворота в Мир Теней, и мертвые боги поселятся там, навсегда. Погребальные барки ждали здесь. Ту, которая принадлежала Ре, назвали "Парящий над Волнами", а Исса — "Темный Корабль". Барка, на которой предполагали перевозить других богов, вообще не получила имени.

В конце концов ни Ре, ни Исс не умерли, потому что оба спаслись, выпив из Чаш, Серебряной и Черной. Оба сбежали из этого мира, оставив его сгорать в огне, и теперь живут на звездах.

Голон пошел дальше, пока лестница не привела его к лабиринту крытых дорожек и переходов. Внутри было темно, он щелкнул пальцами и сияющий шарик синего света опять медленно вернулся к жизни. Еще полчаса он шел вперед, вниз по коридору, который становился все шире и шире, пока не оказался в обширном атриуме со сводчатым потолком, в центре которого стояло массивное каменное ложе. Округлые стены делились эллиптическими панелями, вытянутыми в направлении отверстия над его головой. На каждой панели было что-то нарисовано. Создания-гибриды, возможно боги, какими их себе представляли люди: наполовину человек, наполовину птица, жаба, змея, звезда или луна. Ниже всех этих произведений искусства, в нишах под каждой из картин, находились троны, двенадцать каменных тронов: число богов в древнем пантеоне.

Три широких коридора вели из атриума к трем пирамидам и пирсам.

На стене первого коридора был вырезан Огонь, символ Ре, на втором Червь, глотающий свой хвост, знак Исса, а третий был украшен символами всех других богов: луной Эревона, звездой Аркоса и всеми остальными.

Налетел порыв ветра, каким-то образом сумев проникнуть внутрь, по залу побежал маленький вихрь. Неутешный вой раздался из коридора, ведущего в третью пирамиду: вместе с ним пришел странный запах, едкий и тягучий. Конечно там лежат трупы богов, быть может не дальше полета стрелы. Возможно, что вой — плач слуги, который пережил эти десять тысяч лет.

Кто же этот третий бог? Безымянный, он казался еще более ужасным. В Голоне начало разгораться естественное любопытство. Он призывал демонов со звезд, но никогда не видел бога, даже мертвого. Он вошел в проход. Теперь, в четверти мили от входа в пирамиду, Голон ясно увидел призрачный серый свет, то гаснущий, то опять вспыхивающий. Он подошел ближе, пока не оказался в пятидесяти футах от большого отверстия прямо перед собой. Голону пришлось прищуриться, потому что сейчас свет стал по-настоящему ярким. Слезящимися глазами ему удалось разглядеть усеянную серыми пятнами зеленую стену, находившуюся за входом в пирамиду, и в ней бледный овал с редкими темными волосами, по которому шли синие вены. Пока он стоял, пытаясь понять, что же это может быть, овал задрожал, и он увидел, что это гигантский глаз, глаз Бога, а серо-зеленая стена оказалась его щекой. Он услышал громоподобное дыхание, и только тогда понял. Бог все еще жив!

Как только ему в голову пришла эта мысль, глаз мигнул, открылся и посмотрел на него. За ту долю секунды, что Голон стоял, глядя в глаз Бога, он увидел миллион событий, оставивших след на его сетчатке: доходившие до неба огни последней битвы, мертвых, падавших как скошенные колосья, живых, кричавших от смертной боли, долгое путешествие Бога в это место и ожидание, бесконечное ожидание. Когда Голон понял, что смотреть больше не в силах, он повернулся и побежал.

Только в сводчатом зале он сумел остановиться и боязливо посмотреть назад. Все было тихо и спокойно. Конечно Бог не может пойти за ним, или может? Если бы мог, почему не ушел отсюда эоны назад? Дыхание восстановилось. Голон повернулся к коридору, посвященному Ре, и послал вдоль него синий шар. На стенах наклонного коридора, ведущего вниз, были нарисованы выцветшие плоские фигуры: древняя живопись, почти неразличимая. Под ними мелкими аккуратными буквами было что-то написано, но не на языке, который он знал: те же самые буквы, что и на гробнице Маризиана в Тралле, язык Огня. Дальше была лучше сохранившаяся серия картин, представлявшая погребальную процессию, тело бога с белыми волосами несли вниз, к озеру, потом через озеро и в город на другой стороне. Изображение корабля очень походило на один из тех кораблей, которые он видел снаружи.

Ре, в отличии от того, другого, Бога, улетел с Земли. Голон решил, что он сможет исследовать этот проход. Он сделал пару шагов ко входу, когда по его спине пробежали иголочки, а волосы встали дыбом. В ушах зажужжало: невидимые потоки магии! Он поискал и нашел его, пульсирующее сосредоточение энергии над входом, как и в гробнице Маризиана. Охранное заклинание Огня. Любой, прошедший под ним, сгорит дотла. Какое-то время Голон глядел на него, прикидывая, не сумеет ли он развеять заклинание, примерно так же, как он разрушил магический барьер в Тралле. Но сейчас он ослабел, энергии почти не осталось.

Волшебник подошел ко входу в третий коридор. На архитраве был вырезан символ Исса: змея, пожирающая свой хвост. Опять защитное заклинание. Погребения. Тот, кто попытается пройти под ним, окажется заживо погребен глубоко в земле. Эту магию он знал хорошо: тайные узлы заклинания для него не были тайной. Он мысленно потянулся к сосредоточению энергии, находя ее секретные точки. Заклинание мгновенно исчезло, как если бы не существовало.

Он послал синий шар и в этот коридор. Он, как две капли воды, походил на коридор Ре, те же почти выцветшие барельефы, хотя картины на этот раз показывали змея, лежащего на погребальных носилках, потом на барке, плывущей через озеро в Искьярд, и, наконец, похороненного в Тенях. Но и это погребение осталось только на картинах — Исс выжил и покинул Землю. Барку никогда не использовали.

Голон пошел по наклонному коридору вниз. Его конец был освещен солнечным светом, пробивавшимся между каменными колоннами. За ними Голон увидел темный, покрытый инеем корпус корабля. Теперь, когда он был совсем близко, маг увидел, что корпус сделан не из дерева, но из металла, как и все реи и даже мачты со свернутыми парусами. Около сотни футов в длину, на носу деревянная фигура в виде головы змеи, с глазами из огромных пурпурных карбункулов, желтыми зубами и тонким как бритва раздвоенным языком.

Барка стояла на полозьях, которые не давали ей упасть. Палуба грациозно изгибалась между приподнятыми носом и кормой. На трех мачтах находились треугольные паруса, аккуратно свернутые и принайтованные к скошенным реям. Между грот-мачтой и носом находилась большая платформа. На ней стояла большая рама: когда-то на ее стойках висел тяжелый черный балдахин, но ветер разорвал его на куски и только пара лоскутков все еще держалась на темном металле.

Трап, ставший сплошным ледяным желобом, спускался с боков барки. Голон осторожно забрался на корабль, держась за покрытые сосульками веревки по сторонам трапа.

Для его неопытного в морском деле глаза все было в порядке. Он посмотрел направо, на корабль Ре, Парящий над Волнами, привязанный к следующему пирсу, в сотне ярдов от барки Исса. И его поддерживал лед. За ним был третий пирс. Здесь дело было хуже: третья барка завалилась на бок и частично утонула во льду. Возможно это означает, что неизвестный Бог так и останется в своей погребальной пирамиде.

Тоска тонкой струйкой потекла по его венам. Уже вечер. На бледном сером небе появились красные ржавые полоски облаков. В ледяной поверхности озера, как в зеркале, отражалось печальное небо. Пришло время возвращаться к своему вампиру-повелителю и его новым слугам. С тяжелым сердцем Голон забрался обратно к выходу из шахты, а потом спустился по темным уровням в чумную могилу.

Огромное помещение было запружено немертвыми. Здесь было даже холоднее, чем снаружи, на ветру, как если бы все эти холодные тела заморозили все, что находилось поблизости. Голон опять прижал полу плаща ко рту и дышал через него. Напрасная предосторожность — скорее всего споры болезни уже внутри него. И, если так, он должен выпить из Черной Чаши, чтобы еще немного пожить. Он заставил себя пройти мимо живых мертвецов, отталкивая от себя тянущиеся к нему пальцы, их отвратительный запах едва не задушил его. Фаран сидел на металлическом троне, по-прежнему сжимая в руке Черную Чашу.

На какое-то мгновение Голон даже решил, что его повелитель заснул вторым сном, настолько он был неподвижен. На конце его носа образовалась сосулька, волосы заиндевели от мороза и стали белыми, но тут волшебник увидел, что его грудь слегка колышется. Князь-Вампир дышал, невидящим взглядом глядя перед собой, хотя волшебник уже какое-то время маячил у него перед глазами.

Глаза Голона перешли на Чашу. Костяшки пальцев Фарана были белыми из-за силы, с которой он ее сжимал. Князь был в каком-то странном трансе и, наверно, общался с теми, кто стоял перед ним. Голон громко прочистил горло и в то же мгновение глаза Фарана повернулись к нему. В голове волшебника все помутилось, он опять стал рабом своего повелителя. Маг рассказал Фарану все, что видел, и все, что сказала ему пурпурная гемма: люди все еще на юге, а сейчас сумерки.

Когда он закончил, немертвый Князь пошевелился. — Отлично, — проскрипел он. — Веди нас на верхние уровни. Они пойдут этим путем. Мы будем готовы встретить их.

* * *

Остаток дня и ночь стали настоящим кошмаром для усталого и напуганного Голона. Он привел Фарана и армию немертвых обратно на поверхность, где уже настала ночь и ярко сверкали звезды. Фаран послал мертвых шахтеров в темноту, и Голона не заботило, что они там делают. Он устал до невозможности, поэтому незаметно скользнул в один из боковых коридоров и там заснул, даже не думая о том, что какой-нибудь вампир может укусить его во время сна. Но прямо перед рассветом он проснулся и обнаружил, что повелитель склонился над ним, а сам он жив и, как ни удивительно, здоров. Фаран рассказал ему, что он должен делать: с юга идет Бронзовый Воин вместе с людьми. Только демон может уничтожить его.

И опять ни слова протеста не вылетело из губ Голона. Он встал, как в трансе, и только сознание спросило себя, почему тело самостоятельно вышло на предутренний свет, пересекло долину и взобралось на противоположный холм, где отвесный утес нависал над проходящей под ним дорогой. Оттуда он обнаружил, что за эту ночь натянули веревки поперек дороги. Он посмотрел вниз. Обрыв в пять сотен футов, отсюда дорога и ландшафт вокруг нее казались меньше. Новое головокружение, на этот раз из-за высоты, но он знал, что должен делать.

На этом каменном выступе он провел три дня и две ночи.

Как только Голон оказался высоко над дорогой, он, замерзшими руками вынув обсидиановый нож, на этот раз разрезал свое собственное запястье, потом быстро свертывающейся кровью нарисовал первую руну. Опять и опять ему приходилось пользоваться ножом, пока все его запястье не оказалось исполосовано. Но, постепенно, его заклинание стало объемным. Как и все руны вызывания, оно стало увеличиваться, расти как цветок. Кровь привлекает демонов; кровь волшебника-вызывателя привлекает их вдвойне, потому что они страстно хотят добраться до него, уничтожить дерзкого смертного, имеющего над ними власть. Разве им не достаточно его семьи, всех шести братьев? Демоны вспомнят сладкий запах их крови, примчатся, чтобы сожрать Голона… и попадут в ловушку. Он призовет их, пышущих жаром, они появятся и, быстрее, чем глаз сможет увидеть, ударятся в утес с силой падающей звезды. Гора взорвется и ее обломки похоронят под собой дорогу — вместе с Бронзовым Воином.

Каждый день он проверял свой маятник, и каждый день он раскачивался все меньше и меньше. Зуб Дракона приближался.

И когда перед рассветом третьего дня он вообще едва качнулся, Голон подошел к Фарану и предупредил его, чтобы этой ночью надо быть наготове, потом вышел наружу, где становилось все светлее и светлее. Он вынул обсидиановый кинжал и прямо на снегу перед собой нарисовал пентаграмму: остроконечный символ Акара, демона острого зрения, яркого света и чистоты; его средой был снег и линзы. В то же мгновение перед ним выросла вогнутая колонна синего света. Голон подошел ближе. Перед мерцающей линзой было так холодно, что даже холодный пронзительный воздух на скальной площадке казался чуть ли не жарким. Тем не менее он наклонился к ней, чувствуя как глаза превращаются в лед. А потом ему показалось, что он пролетел над равниной и оказался на краю леса, прямо перед черными ветвями голых деревьев; Голон почувствовал, что, если бы он захотел, мог бы долететь до самого Лорна.

Волшебник посмотрел направо и налево, голова кружилась при каждом движении. Вот, он нашел: золотой блеск металла. Он повернул голову дальше. Сцена мгновенно исчезла, удивленный Голон немного отклонился назад, изображение появилось, хотя и меньше размером; тем не менее, детали были отчетливо видно, как будто выгравированные в его сознании.

Бронзовый Воин, гигант тридцати футов в высоту, занял все поле зрения. За сорок лет Голон научился замечать потоки магии, не видимые нормальных зрением. Вокруг Бронзового Воина мерцала аура тлеющей древней магии.

Голон наклонился поближе к линзе и картина сместилась дальше, мимо Бронзового Воина, на покрытую снегом поляну. Там он увидел людей. Похоже, они что-то горячо обсуждали. В центре стоял Джайал Иллгилл, крича и размахивая руками, как сумашедший. Голон попытался использовать еще одно из своих искусств, умение читать по губам, но рот молодого рыцаря слишком сильно дрожал: от холода, страха или гнева, понять было невозможно. Потом он, Таласса и жрец подошли к Бронзовому Воину, а жалкие крестьяне стали собирать лагерь. Все ясно, они идут: к вечеру их отряд будет в Холмах Дьюрина.

Пришло время для второго вызова. Один высокомерным щелчком пальцев он отпустил Акара обратно на звезды. Линза вытянулась, а потом, казалось, растаяла в воздухе.

Голон вынул из кармана стеклянную склянку и тщательно осмотрел ее, удивляясь, что она не разбилась несмотря на множество приключений, которые он испытал с тех пор, как покинул Тралл. Пузырек казался пуст, но много месяцев назад, на храмовой площади в Тралле, ему удалось поймать в него последний выдох одного из заговорщиков — последователей Огня.

Первый делом он, как призыватель, должен поглотить это существо. Голон отвинтил крышку, и глубоко вздохнул, чувствуя как беспокойный дух человека борется с его собственным. Потом он задержал дыхание и начал быстро чертить пентаграмму на большом плоском камне перед собой, который он заранее очистил от снега. От напряжения лицо стало красно-коричневым, легкие горели, но Голон упрямо рисовал последние сложные руны. Наконец он выдохнул, направив дух бунтовщика прямо на нарисованную мелом надпись на камне.

Хотя было очень тихо, ему показалось, что он слышит легкий шорох, с которым душа мертвого бунтовщика разрезала воздух, пытаясь вырваться из окружающих камней. Но, заключенная внутри пентаграммы, она не могла убежать, великолепная приманка для демона.

Голон нараспев проговорил священный текст, глядя на восточный горизонт, где заснеженное поле встречалось с небом. Потом он увидел мерцание, как если бы открылся портал из этого мира в другой. Стоны кружащейся над камнями души стали более громкими и она закружилась быстрее, как если бы предвидела свою судьбу.

Далеко на востоке, на самом горизонте, небо стали заполнять отвратительные штормовые облака. И вот они покатились к нему. Хотя до них было еще далеко, холодная дрожь пробежала по его спине, потому что он точно знал, кто находится внутри: рычащий рот и пылающие глаза демона появлялись и исчезали с каждым движением облаков. Голон прикинул их скорость: они будут здесь еще до сумерек. Отряд Светоносицы никак не сможет избежать их. А когда они окажутся над линией холмов, где ждет плененная душа, демон ринется вниз, чтобы сожрать и свою жертву и любую другую душу, которую сумеет найти.

### ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Каменный Череп и Малигар

Сани проехали мимо последних чахлых сосен на краю Леса Лорн. Теперь перед ними простиралась большая снежная равнина, линия деревьев быстро исчезала сзади. Возницы, на какое-то время позабыв свой страх, весело погоняли собачьи упряжки. Больше никаких скрытых препятствий до Холмов Дьюрина, лежавших в двадцати милях: кончились рвы, корни и ледяные торосы, так мешавшие им в последние месяцы, впереди только белое полотно девственно чистого снега.

Уртред, ехавший на первой упряжке, внезапно почувствовал себя каким-то беззащитным, по спине побежали знакомые иголочки. Каждую секунду мрачная линия покатых черных холмов казалась все больше и больше. Да, впереди враги, Червь, но пока светит солнце, они в безопасности.

Всего было десять упряжек, по три человека в каждой. Уртред и Таласса были в первой, вместе со старостой, Гарадосом. Джайл в следующей, вместе с Самлаком, заместителем Гарадаса. Оборванная группа воинов-горцев следовала за ними на восьми санях, их возбужденные крики смешивались с лаем собак. Небо было голубое — такого голубого неба они не видели очень давно. Несмотря на предупреждение Бронзового Воина и тревожный лай собак, поблизости опасности не было и все немного расслабились, шутили и даже с радостными воплями пускались наперегонки.

Бронзовый Воин тяжело шагал позади, каждый шаг покрывал пятнадцать футов, каждый удар сотрясал землю и заставлял снег бурлить вокруг его ног, как если бы он был жидким, а не кристаллическим. Но, несмотря на гигантские шаги, Воин постепенно отставал. Тем не менее Гарадас не стал сдерживать собак, и, постепенно, гигантская фигура сзади становилась все меньше и меньше.

Пришел поздний полдень: они ехали без остановки все утро, собаки устали и их надо было покормить; время для остановки. Солнце был только на полпути вниз, но теперь, когда они поехали медленнее, всем как-то сразу стало холодно, и веселые шутки прекратились. Казалось, что уже наступил вечер. Небо из голубого стало синевато-оранжевым, по снегу побежали тени, серые тени. Гарадас негромко выругался и опустил вниз свой деревянный руль, который, одновременно, был и тормозом. Руль вонзился в снег. Сани описали полукруг и встали. Остальные погонщики немедленно стали повторять его маневр, пока линия саней не выстроилась полукругом, слегка похожим на знак вопроса, обращенным выпуклой стороной к уже невидимому Лесу Лорн и Бронзовому Воину.

Все спустились с саней и, как по команде, принялись топать ногами, пытаясь разогнать по жилам кровь, почти замерзшую за несколько последних часов, когда они сидели без движения. С плащей летел намерзший на них лед. Горцы достали немного еды из своих скудных запасов: сушеное мясо для собак, которые хорошо поработали сегодня, и немного яблочного бренди для людей, чтобы прогнать из костей смертельный холод.

Сзади к ним медленно подошел Бронзовый Воин, на его броне играл слабый оранжевый свет послеполуденного солнца. Собаки яростно залаяли, пытаясь вырваться из своей упряжи, но когда он подошел поближе и на них легла его тень, они завыли и низко присели на задние лапы. Талос остановился, по-видимому не сознавая, что люди и собаки находятся далеко под ним. Рубиновые глаза остановились на линии холмов, черневшей впереди. После нескольких минут размышления, он поднял серебряный молот, зажатый в правом кулаке, и указал им на окружающие равнины.

— Пять тысяч лет я не был в этих холмах, но мне кажется, что я ушел отсюда только вчера. Здесь я был похоронен. Последний бой турнира: небо полно ревущих драконов, на которых сидят боги, с нетерпением ждущие финальный поединок. Там! — Он указал на одинокую каменную скалу, стоявшую на замерзшей равнине. — Там был павильон Ре, а вон там, — продолжал он, указывая на запад, — в темноте наступившего вечера прятался невидимый Исс. Турнир Черных Копей. Тогда боги думали, что спорт поможет им избавиться от взаимной ненависти. Спорт не помог ничему. Но я сражался, пока воин Исса не затащил меня под землю, и там я лежал, похороненный, тысячи лет, пока не пришел Маризиан и не поднял меня оттуда. — Он тяжело вздохнул; раздался звук, как будто ветер пронесся по огромным кузнечным мехам.

— Где дорога через холмы? — спросила Таласса.

Бронзовый Воин слегка повернул голову. — Там, — ответил он, — путь, по которому пришел Маризиан, пять тысяч лет назад. — Он указал на север, на нишу между вершинами двух черных холмов. — Древние называли эти холмы Каменным Черепом и Малигаром. Когда-то по равнине бежала серебряная дорога, но когда огни последней битвы выжгли все дотла, она расплавилась и стала рекой из кипящего металла. И вернулась в землю, из которой вышла. Пускай это будет уроком для всех смертных, съедаемых тщеславием: то, что мы берем из земли, все равно вернется в нее, как и те, кто живет на ней.

— Когда-то под этими холмами работали люди, которые доставляли металл на поверхность; они построили величайшие башни и огромные города на Сияющей Равнине: Ролан Бер, Тан Гаррек, Иллинтагель. Но их жизнь была тяжелой даже в тот век, который вы называете «золотым». Нищета и рабство: золото служило для того, чтобы покупать человеческую кровь. Тысячи умирали от непосильной работы. То ли магия Богов не могла спасти их, то ли боги и не думали спасать их. Я не знаю почему, потому что, хотя я и служил им, никогда не видел их лица: Ре всегда сидел в своем сияющем павильоне, а Исса, создание из земли и тени, вообще невозможно увидеть человеческими глазами. Но в их сердцах так же мало сострадания, как и в этом, — сказал он, с такой силой ударяя по своей кирасе в том месте, где должно было быть сердце, что, казалось, эхо от его удара вернулось обратно от линии далеких холмов.

— Я отчетливо помню, что когда мы вышли на турнирное поле, небо было заполнено черным дымом из копей. Даже оттуда я чувствовал страдания человеческих рабов, которых боги заставляли исполнять их малейшие желания. Теперь эти рабы лежат похороненные в тех самых шахтах, которые сами вырыли. И хотя они потеряли все, даже жизнь, они оставили проклятие, которое падает на всех, кто идет этим путем.

Гигант не отрываясь глядел на холмы. — Я прожил десять тысяч лет. Быть может вы думаете, что видели зло в этом мире, что страдали и мучались. Но хотя во мне бьется сердце из металла, а из глаз льются не соленые слезы, но машинное масло, я видел вещи в тысячи раз хуже, да и сам лежал, похороненный под землей и всеми забытый, пять тысяч долгих лет. Что за пытка, когда твой ум работает, но ты не можешь шевельнуть ни руками, ни ногами!

Никто из них не решился ответить. Некоторые горцы даже закрыли лицо руками, напуганные этим созданием из прошлого, и, возможно, подумав о своих предках, которые тысячи лет назад служили безжалостным богам.

Один Уртред не отвел глаз: он чувствовал правоту слов Воина. Когда-то он был жрецом, но теперь, хотя его по-прежнему так называли, думал и чувствовал иначе. В могиле Маризиана он видел Книги Червя и Света, превратившиеся в прах. Единственное письменное свидетельство того, что боги были. Но что это за создания, которым поклоняются люди? Что лежит за тщеславием, которое едва не уничтожило мир в одной битве десять тысяч лет назад?

Тем не менее в священных текстах были семена правды: разве в них не говорилось о Светоносице? Разве она не богиня, как они предсказывали? Разве сам Бронзовый Воин не пришел ей на помощь? А что касается того, что происходило в эпоху богов, рассказов о чудесах, которые они делали, остается только верить — все равно нет никаких доказательств.

Так что не имеет значения, верит ли Уртред священным книгам, или даже тому, что солнце нечто большее, чем источник света и тепла. Достаточно того, что он верит в Талассу. Она — часть пророчества, часть скрытого знания, которое боги укрыли на звездах и которое определяет судьбы людей. Теперь это знание зашифровано в загадочных словах давно уничтоженных манускриптов и в облаках дыма и пыли на Сверкающей Равнине.

Но отец предупреждал его: для того, чтобы спасти мир от темноты, чтобы заставить солнце опять засиять во всей силе, потребуется жертва. И этой жертвой будет она.

Уртред повернулся к ней: сейчас он был благодарен звездам, что его эмоции никто не видел, хотя маска была такой жестокой, даже боги одобрили бы ее; Уртред был уверен, что в этот момент любой испугался бы увидев его настоящее лицо, перекошенное ужасом от одной только мысли о том, что он может потерять Талассу.

— Пошли, — хрипло пробормотал он. Он не стал ни есть, ни пить, как другие, потому что был уверен, что любая еда задушит его на месте. Да и что ему суровый климат и лишения, ему, жрецу только по имени, проклятому богом, которому поклонялся.

Какое-то время все молчали, даже собаки перестали лаять, напуганные громовым голосом Талоса. Наконец староста нарушил тишину. — По саням, — сказал он трепещущим голосом. — Нам надо перевалить через эти холмы еще до сумерек.

— Тщеславие, — сказал Бронзовый Воин. Одно слово, но произнесенное с такой угрозой, что люди, садившиеся в сани, замерли на полушаге. Гигант повернул голову влево и вправо, раздался металлический скрип шестеренок. — Вы все плохо слышите. Сколько тысяч людей стояло здесь, там где вы стоите, за эти пять тысяч лет? Неужели вы думаете, что выживете там, где погибли все остальные? Пыль: от них не осталось даже могил, но только пыль, которую ветер унес в лес или раскидал по равнинам. Даже их кости давным-давно исчезли. Ради Светоносицы, которую я поклялся защищать, и ради вас самих, вернитесь обратно в Лорн. Нет, и никогда не было безопасного пути в Искьярд.

Таласса, прищурясь, взглянула на холмы. Раздался совершенно спокойный чистый голос, не дрогнувший от слов титана. — Ты же знаешь, что пути назад нет. Мы слишком близко к Искьярду.

— Да, — медленно ответил Талос. — Это ваша судьба. Но разве верная смерть — это то, что вы ищете? Вспомните как Маризиан убежал оттуда, после того, как боги уничтожили самих себя. Я видел его лицо: ужас, вот то, что он открыл там. Ужас, от которого вам лучше держаться подальше, потому что из всех людей, которых я видел, он был самым могущественным волшебником, по сравнению с которым вы — только бледная тень.

— Мы уже выбрали свою судьбу, — твердо сказал Уртред, хотя по его спине бежал предательский холод. — Поднимайтесь!

— Тогда летите как ветер, — сказал Бронзовый Воин, указывая своим молотом на восток. Все, как один, повернулись. Линия облаков, темная, как крыло ворона, летела с горизонта, заполнив собой все небо. — Скоро будет шторм, — сказал он, — очень скоро.

— Мы переносили и не такие, — возразил Гарадас, но без твердости в голосе, потому что облака пузырились, сражались одно с другим, груда громоздилась на груду, становилась выше и шире, пурпурно-черные грозовые тучи быстро летели к ним, как будто подгоняемые чей-то злой волей.

— Нет, не такие, потому что внутри сердце демона, который гонит вас в ловушку Фарана.

Уртред повернулся к далекой линия леса: ее край едва виднелся на горизонте, почти скрытый приближающейся темнотой и тенью стремительно летящих облаков, которые, как темные гиганты, вознесли головы прямо над ними. Возвращаться было поздно — теперь они должны бежать к мрачной линии холмов перед собой. Пока буря не разразилась, они должны добраться до них. Могут и не успеть. Ветер уже стонал на снегу, посылая белые кристаллики в небо.

— Быстрее — у вас еще есть время пересечь холмы до полуночи, — скомандовал Бронзовый Воин. — Я медленнее вас, и пойду следом.

— Пусть с тобой будет Ре, увидимся на той стороне, — крикнул Уртред, перекрикивая рев усиливавшегося ветра, но ураган уже выл с такой силой, что едва сам услышал свои слова. Да, этот шторм никак не мог быть естественным.

— Я найду вас, — ответил Талос. Извивающиеся струи белой поземки, предвестника снежной бури, уже летели к ним с востока. Все с сумасшедшей скоростью прыгнули в сани, и погонщики взмахнули своими кнутами. Впрочем, на этот раз собак, напуганных воем ветра, не было никакой необходимости подгонять. Они изо всех сил налегли на постромки, и тяжелые сани заскользили по земле.

Скоро они уже мчались на север и первые порывы штормового ветра заставляли сани раскачиваться из стороны в сторону. Уртред посмотрел назад, но Бронзовый Воин уже исчез за снежным занавесом. Остальные сани то появлялись, то исчезали в порывах ветра. Когда ветер на несколько мгновений затихал, впереди можно было увидеть очертания верхушек холмов.

На западе еще сияло солнце, его красный свет просачивался через летящий снег. Сколько же минут осталось до того, как на них упадут тени холмов? Погонщики остервенело нахлестывали собак, сани летели через пургу, совсем немного опережая ураган. Как только они нырнули под защиту холмов, ветер слегка ослабел и они увидели впереди себя ледяную, усыпанную камнями дорогу, ведущую к проходу между двумя вершинами.

Длинные тени уже упали на дорогу; сани начали подниматься, лавируя между валунами, накопленная скорость позволила им немного подняться вверх, но потом они остановились, лапы животных заскользили по льду, и собаки, сделав шаг вперед, съезжали обратно вниз. Гарадас выпрыгнул из саней, все последовали его примеру, держа наготове копья и луки. Джайал вытащил Зуб Дракона и темноту прорезал магический свет: юный рыцарь держал меч перед собой, освещая усыпанный камнями ледяной желоб. Он кивнул жрецу — они пойдут первыми.

Шторм опять нагнал их, схватил и, как если бы был одушевленным существом, потащил вверх, к проходу. Он проникал через несколько слоев одежды, частицы льда кололи тело и сдирали кожу. Гарадас закричал, и, хотя его крик потонул в вое ветра, все прибавили шаг, таща санки и сопротивляющихся животных вверх по склону, собаки рвались из упряжи, как если бы чувствовали разлитую в воздухе магию.

Сзади был демон; впереди — живые мертвецы. Челюсти ловушки захлопнулись.

### ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Битва у Черных Копей

Из прохода в их лица ударила снежная буря, каждый порыв ветра посылал извивающуюся ледяную змею, которая с громким шипением неслась над гладким ледяным откосом. Все обмотали головы плащами, оставив открытыми только глаза. И хотя эпицентр шторма еще не нагнал их, каждая частица льда, попавшая в незащищенное тело, жалила как гадюка, а ветер грозил сбить их с ног. Идти было очень трудно, а тут еще сани постоянно налетали на скрытые под снегом камни.

— Бросайте сани, — крикнул Гарадас, слегка дрогнувшим голосом. — Возьмите из них столько припасов, сколько сможете. — Горцы переглянулись. Без саней, которые довезли их сюда от самого Равенспура, вернуться назад будет невозможно. Но Гарадас зло махнул рукой. — Мы не перевалим через холмы, если придется тащить их за собой, — крикнул он.

Горцы неохотно выполнили его приказ, сани скользнули обратно по скользкому склону, на который они с таким трудом их затащили.

Они медленно продолжали идти вверх, пока не остановились, потому что в летящем снегу не было видно ни зги. Ветер мрачно завывал, крутясь вокруг раздробленных каменных образований. Уртред рискнул и посмотрел назад, в зубы шторма, ветер ревел в лицо его маски. Все небо было в грозовых облаках, ни намека на свет.

Еще один яростный порыв ревущего ветра, и некоторых горцев раскидало по сторонам. Ураган набирал силу. Они должны идти, если хотят жить.

— Отпустить собак, — приказал Гарадас, — руки понадобятся для боя. Они не пропадут. — Он остановился и, потрепав по шерсти, освободил свою. — Беги! — крикнул он. Собака на секунду заколебалась. Это была агрессивная лайка, совершенно белая, челюсть оттянута назад, желтые зубы обнажены, уши прижаты к голове. Шерсть на загривке стояла дыбом. Потом она прыгнула вперед, ее лай был еле слышен сквозь завывания ветра.

Джайал повернулся к Уртреду. — Ты готов? — крикнул он. Уртред кивнул, сжимая кулаки и чувствуя, как в венах разгорается огонь. Сражаясь с ветром, они повели жителей деревни Года вперед, под Каменный Череп и Малигар.

Они мрачно шли вперед, пока земля не стала плоской. Они достигли седловины перевала.

Где же вампиры? Уртред остановился вгляделся во тьму. Джайал шагнул вперед, его сапоги взбили девственно-чистый снег. За ним последовали двое горцев.

Внезапно покрытая снегом земля под ними с ревом поддалась, и Джайал вместе с горцами упал в темную яму, скрытую под снегом. И тут вся плоская поверхность седловины вокруг них стала проваливаться, справа и слева, сзади и спереди. Некоторые из тех, кто еще мгновение назад стоял на твердой земле, упали, как если бы их дернули веревкой за ноги; и некоторые собаки упали за ними вслед.

Тем не менее каким-то чудом Уртред еще стоял на твердой земле. Едва он успел схватить Талассу, как земля перед ними просела. Из темноты и пыли появилась костлявая рука, за ней голова, губы растянуты в ухмылке — вампир. Живой мервец начал выбираться из только что открывшейся ямы. Уртред лягнул тварь ногой и отправил ее обратно в дыру. Еще один немертвый появился из ямы слева от них. Этого не остановить — слишком поздно. Вампир метнулся вперед, его клыки блеснули. Уртред отчаянно рванул Талассу на себя, мертвец проскочил мимо и один из горцев вбил его топором в землю.

Он увидел, как на склонах Каменного Черепа что-то задвигалось, и оттуда хлынула волна фигур, до этого прятавшихся в ямах. Какое-то мгновение он стоя, как парализованный: даже в Тралле он не видел так много.

Крик из одной из ям, в которую упал один из горцев. Еще больше вампиров выбирается из-под земли. Джайал все еще жив в яме прямо перед Уртредом: на мгновение сверкнул свет Зуба Дракона.

Из кончиков перчаток Уртреда к небу рванули языки пламени, как если бы он протянул их к темному небу. Он резко указал вниз и влево, и с глухим ударом перед ним зажглась огненная стена. Он вытянул руки вперед, посылая ее на плотные ряды вампиров. Волна Огня. Они видели, как она катится к ним, но упрямо бежали прямо на нее. Пламя, шипя на снегу, вкатилось в передний ряд, сухие тела вампиров вспыхнули, тая как воск.

Уртред смотрел, почти загипнотизированный странной красотой языков пламени, которые из оранжевых становились пурпурными, а потом опять золотыми. На какое-то мгновение он позабыл об опасности; потом когти ударили его в спину. Он резко повернулся: перед ним стоял вампир. Он почувствовал зловонное дыхание, и клыки раскололись об его маску. Уртред резко махнул острым ножом, выскочившим из перчатки, и голова, все еще щелкая оставшимися зубами, покатилась по земле. Тело, подрагивая, еще стояло, и Уртред спихнул безголового вампира в одну из ям.

Выжившие вампиры поначалу ослепли от внезапного вспышки света первого заклинания Уртреда, но сейчас бесстрашно ковыляли вперед через гаснущее пламя. Схватка разбилась на маленькие сражения, горцы схватились с вампирами, и даже пара собак хватала немертвых за ноги. Некоторые из жителей деревни, упавших в ямы, выбрались оттуда, но их осталось очень мало. А для некоторых получилось что-то вроде перетягивания каната: немертвые тащили их обратно в ямы, схватив за ноги, а друзья пытались вытащить наружу, схватив за плечи.

Линия вампиров достигла края ям и напала на горцев, пытавшихся помочь своим друзьям. Крики и ругательства смешивались с неистовым рычанием собак, горцы пытались пустить в ход свое оружие. Но их убийцы не чувствовали боли, и хотя копья и топоры оставляли страшные раны на невооруженных тварях, передний ряд пал под массой тел.

Уртред рванулся вперед, изрыгая пламя из перчаток. Свет выхватил из темноты группу из четырех вампиров, склонившаяся над распростертым трупом горца, их тела исказились и выгнулись, когда пламя накинулось на них. И все это время рев ветра становился все громче и громче — эпицентр шторма приближался. Крутящая колонна вихря соединила небеса и землю. Уголком глаза Уртред заметил, некоторых из немертвых сбило с ног и унесло в небо.

Внезапно поле боя осветилось. Джайал стоял на краю ямы, в которую упал. Зуб Дракона сверкал. Он уже перерезал всех вампиров вокруг себя. Его окружал круг ям, частично накрывавших одна другую, так что получилось что-то вроде рва, защищавшего его от очередной волны вампиров, катившейся с Каменного Черепа. Они уже было бросились вперед, но заколебались, задержавшись на краю. Наконец трое из них решились и прыгнули вниз, но Джайал только описал мечом широкую арку. Красновато-зеленый клинок прошел через них, как через траву, разрубив их пополам. Еще больше прыгнули к нему, и опять меч описал искрящий полукруг. Тем не менее парочка ухитрилась избежать удара и вцепиться в плащ Джайала, но меч ударил опять, безголовые тела упали в яму, и только руки еще цеплялись за рукава. Тряхнув плечами, Джайал избавился от дополнительной одежды. Уртред и Талассса побежали к нему, перепрыгивая через ямы, а другая волна врагов уже накатывалась на них. Уртред встал спина к спине с Джайалом, и оба рубили налево и направо, пока перед ними не осталось ни одного вампира. Джайал громко закричал, зовя к себе выживших горцев. Те, кто смог, оторвались от схватки и отступили к ним.

Из сорока жителей Годы в живых оставалось около дюжины. Вампиры опять бросились на них, на этот раз окружив их полностью, и только ров оставался их единственной защитой. И, еще хуже, в свете Зуба Дракона всего в нескольких ярдах от себя, на юге, они увидели воронку вихря, всасывающую в свой рот все, что было поблизости: павшие тела, снег и сами камни. В эпицентре урагана никто не сумел бы выжить.

Вампиры, видя что ураган может не пустить их к жертвам, бросились вперед. Джайал резко вытянул меч вперед, и в то же мгновение последовал громкий треск, похожий на гром, и вспышка посреди атакующей толпы.

Взрыв: свет, но не свет. Порыв ветра, даже более сильный, чем ледяной ураган, налетавший с юга. Брызнули в сторону булыжники, части тел взмыли в воздух, еще два горца упали на землю, камни врезались в край маски Уртреда, бросив его на колени. Он потряс головой, пытаясь избавиться от звезд, танцующих перед глазами. Взрыв проделал в дыру в линии вампиров, но не затронул остальное кольцо. Не обращая внимая на ужасные потери, они рвались вперед, задние ряды шли по телам тех, кто падал в ямы, наполнив их до краев шевелящейся жизнью. Еще несколько секунд, и вампиры захлестнут небольшую кучку людей.

Уртред выбросил руки вверх. На этот раз никакой Стены Пламени; только огненная лава неохотно потекла по снегу в нескольких футах от его ног. Ничего удивительного, у него почти не осталось сил, тем не менее лужи дымящейся магмы поползли по земле, посылая в небо пар от испарившегося снега. Некоторые из немертвых закрутились волчком, когда перегретый поток накрыл их ноги, другие остановились, но те, которые подходили с другой стороны, не останавливаясь лезли по телам, копошившимся в ямах. Джайал махал Зубом Дракона налево и направо, без остановки, разрезая их по мере того, как они подходили. Один из них прыгнул вперед, согнулся, избегая сверкающего лезвия, и бросился на Уртреда. Жрец сделал шаг назад, вампира пронесло мимо, он запнулся и упал на землю, где Джайал покончил с ним.

Они опять расчистили небольшой круг вокруг себя — но они по-прежнему в ловушке, полностью окружены рычащей толпой, стоящей рядами, быть может не менее сотни рядов; руки вытянуты вперед, над ямами, почти касаются людей, и только сверкающее оружие выживших еще держит их на краю.

Они отступили немного назад, образовав еще более тесный круг. В центре стояла Таласса, глаза были закрыты, брови нахмурены, тело раскачивалось вперед и назад, как в трансе, руки подняты к небу.

Внезапно рев урагана куда-то исчез, снежная буря мгновенно прекратилась, небо стало белым, таким белым, что снег на земле стал ослепительным сияющим полотном. В небе, над их головами, появилась горящая неземным светом звезда, разрезавшая штормовые облака. Она медленно падала на землю.

Таласса, чей белый плащ сверкал, как расплавленное серебро, стояла с вытянутыми вверх руками, как если бы вбирала в себя свет. Вампиры вокруг них побежали как тараканы, застигнутые внезапным светом, некоторые дрались друг с другом, в панике расчищая себе дорогу.

Уртред посмотрел на юг, вниз по ледяному желобу, на вершине которого они сражались. Снежная буря и вихрь исчезли. Вдали, на равнине, он увидел сильный металлический блеск: Талос, где-то в миле от них. Рука титана тоже была вытянута к небу и к падающей звезде. Он шел вперед огромными шагами, из-под его ног били гейзеры снега.

Вампиры вокруг них продолжали в панике разбегаться, испуская низкие, плачущие звуки. Путь на север внезапно открылся, но звезда скоро упадет и перестанет светить.

Гарадас и несколько его людей выжили в битве. Еще несколько горцев вылезли из ям: сильно поцарапанные, но в остальном невредимые.

— Быстрее! — крикнул Уртред, указывая на север.

Он взял Талассу за руку и они поползли через тела, окружавшие их позицию. Из кучи высунулась рука и схватила его за лодыжку; он дернул ногой и освободился. Отряд быстро пошел вперед, а звезда спускалась все ниже и ниже, пока не оказалась за вершинами холмов — ветер опять начал стонать, а, когда умер последний луч света, завыл.

### СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Тысяча голосов

В сознании Фарана звучала тысяча голосов — тысяча голосов живых мертвецов. Они были частью его сознания, его организма. Он никогда не был в таком положении, раньше он создавал одного, максимум двух вампиров в месяц, но теперь своими собственными руками он сотворил их всех, и каждый говорил с ним, их Господином, и как никогда раньше он чувствовал, что их сознание принадлежит ему; одной мыслью он мог заставить их всех встать и идти.

Фаран повернулся к Голону. — Скоро настанет время для твоего заклинания, волшебник, — сказал он.

Голон посмотрел на каменный утес под Малигаром: там он оставил руны, которые должны уничтожить Бронзового Воина.

— Я сброшу гору на голову Талоса и кольца Червя утащат его в сердце земли, в обитель Исса, — выспренно сказал маг.

— Пусть так и будет, — почти равнодушно ответил Фаран; он уже думал совсем о другом. Отряд Талассы скоро будет прямо под его наблюдательным пунктом. Он должен каким-то образом сохранить ее, чтобы его слуги не добрались до ее нежного тела. Он вышел в коридор, ведущий из Черных Копей, сотни самых сильных вампиров за спиной, остальные скрываются во вспомогательных шахтах внизу и бросятся наружу, когда люди начнут проваливаться в невидимые ямы.

Он нахмурился, концентрируясь, призывая свои создания. Из-за облаков и падающего снега было почти ничего не видно, но, как кукловод, управляющий тысячей марионеток, он толкал и толкал их вперед, пока вокруг отряда Талассы не сомкнулся тесный круг. Крутящийся центр урагана уже был очень близко, на юге, всасывая в себя все, что попадало в его пасть; люди оказались именно там, где он хотел.

Он спустился по откосу и встал поближе к битве. Не обращая внимая на ураганный ветер, мешавший разглядеть сражение, Фаран впился взглядом в картину перед собой. Крошечный отряд людей, буквально несколько человек, полностью затопленный немертвыми. Он поискал ее и немедленно нашел. Она стояла рядом с жрецом в маске, ее белый плащ было невозможно не узнать.

Пока он глядел, из перчаток жреца вырвалась волна огня, покатившаяся на вампиров, окружавших людей. В сознании Фарана зазвучали предсмертные крики тех, кого охватило пламя, хотя рев ветра заглушал все остальные звуки. Но магия жреца вскоре истощится. Волшебство не может длиться слишком долго.

Таласса: даже на таком расстоянии, в темноте, сквозь суматоху сражения он видел ее лицо также ясно, как и тогда, в своем дворце в Тралле. Двести лет он глядел в лица Братьев и Сестер, таких же Живых Мертвецов, как и он сам. Месяцем раньше он видел на ее лице тень вампиризма, но теперь она исчезла. Да она излечилась, но как? Никакая магия не в состоянии опять сделать человеком того, кого укусил вампир. И тем не менее она выздоровела от болезни, от которой нет лекарства.

И он обрадовался — летаргический пульс его сердца слегка ускорился. Она не будет кровавым рабом какого-то другого Живого Мертвеца. Только его: либо чарами, гипнозом — либо укусом, не имеет значения. Она должна быть его!

Даже если она действительно та, кого древние манускрипты называют Светоносицей, если она враг его Бога, она не умрет, но будет жить, жить с ним.

Он позвал тысячу голосов под собой, приказав им охранять ее, не касаться ее.

В то же мгновение пришло ощущение движения, как если бы тело пролетело через невообразимое пространство и оказалось в Сером Дворце Исса, там, где в плену томилась его душа. И он увидел, как она падает со своего высокого места, падает оттуда, где оставалась последние двести лет среди других душ, избранных Темным Богом. Бог сбросил ее с высоты: Исс разгневан. Его мысли и дела — ересь: Светоносица должна быть уничтожена. Как же Бог накажет его? Что сделает с его смертной оболочкой? Быть может в кожу вгрызется миллион червей, или земля откроется и проглотит его, сбросит вниз к самым воротам Хель?

Фаран вздохнул, поднял глаза к небу, затянутому штормовыми облаками, которые с бешенной скоростью летели с востока, но никакого наказания не было. Он по-прежнему живет второй жизнью, Жизнью в Смерти. И опять он воззвал к кольцу вампиров, окруживших Талассу, приказав беречь ее, несмотря на то, что она — Светоносица.

Внезапно он обнаружил, что опять бежит вниз, торопясь по крутому склону к полю боя, даже не думая о том, что может упасть и повредить свое лишенное нервов тело.

Потом темноту прорезала вспышка, он запнулся, упал и покатился вниз, ударяясь о камни, рвавшие его кожаные доспехи. Еще и еще, удар за ударом, о все камни и валуны. Наконец он остановился.

С того момента, как Фаран увидел ослепляющий свет в небе, он изо всех сил сжимал тяжелые веки. Но на сетчатке уже отпечатался образ: Таласса, подняв руки к небу, призывает к себе ослепляющую звезду. Ярче чем солнце. Он начал ползти обратно ко входу в пещеру, слепо нащупывая путь руками. Где же Голон?

Тысяча голосов немертвых, наполнявших его голову чем-то вроде белого шума исчезли, слились в один протяжный вой. Он чувствовал, что они, как отпрянувший вспять прилив, потекли обратно, в темные коридоры шахт. Потом — наконец-то! — голос Голона. — Я здесь, повелитель, — прокричал волшебник, перекрикивая шум ветра и вой вампиров. Рука Голона ухватила его за руку и подняла на ноги. Какой-то вампир слепо врезался в него. Он пошатнулся и оттолкнул немертвого в сторону.

Голон повел его обратно на склон, его зрение стало мало-помалу проясняться. Но только тогда, когда они вновь оказались в первом помещении шахт ы, голоса мертвых опять наполнили его сознание. Они разбиты и разрозненны: он должен сплотить их. Фаран открыл глаза. Слава Иссу, он не слеп. Бледное лицо Голона начало выплывать из темноты.

— Где они? — прорычал он, не осмеливаясь выглянуть наружу.

— Они прошли через проход, милорд, — ответил Голон. — Сейчас они идут к пирсам.

Фаран выругался. В глазах было еще темно, но он увидел Живых Мертвецов, прячущихся от света в темноте подземного коридора. Он встал, и, пошатываясь, шагнул в плотную толпу, ругаясь и дерясь в безумном гневе, пока не заставил их всех встать на ноги и пойти к лабиринту туннелей, которые вели на берег озера. Потом Князь-Вампир повернулся к Голону.

— Я иду за ними. Помни — Бронзовый Воин должен быть уничтожен, — проревел он.

Волшебник кивнул. Фаран оставил его у входа в шахты и пошел вслед за толпой немертвых.

### ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Парящий над Волнами

В умирающем свете звезды отряд Талассы достиг спуска, который вел на северные склоны Холмов Дьюрина. Над собой, прямо под вершиной Каменного Черепа, они увидели темный зев пещеры. Нет сомнений, что, как только свет погаснет, из ее тени хлынет новая волна вампиров.

Ноги скользили, пока они торопливо спускались по обледенелой дороге, ведшей на север. В тысяче футах под собой они увидели огромное ледяное озеро, под светом падающей звезды его гладкая поверхность сверкала как стекло. На берегу стояли три пирамиды, окруженные развалинами стен. Недалеко от берега неподвижно застыли три корабля, вмерзшие в лед; к каждому из них вел свой пирс.

Внезапно налетел порыв ветра: шторм тоже перевалил через проход и шел за ними. Несколько ледяных дротиков ударилось в маску Уртреда. Свет, падавший с неба, становился все слабее, и, наконец, полностью скрылся за плечом Малигара.

Таласса дернула его за рукав и указала на замерзшие корабли. Уртред посмотрел туда, не понимая, что она имела в виду. Но Таласса уже спускалась по крутому спуску к первой из крытых галерей, ведших на пирсы. Остальные последовали за ней, спотыкаясь об валуны.

Вскоре они достигли первой стены: здесь оказался пролом, сделанный когда-то давно; за ним находилась крытая галерея, ведущая вниз. Они взобрались по упавшим камня и оказались в укрытии темноты. Света не было: факелы пропали вместе с санями, но Таласса зажмурилась и сосредоточилась, как под Равенспуром; в то же мгновение странный зеленый ареал окружил ее, как бы вырос из нее. Потом он открыла глаза и щелкнула пальцами — шар зеленого света с шипением появился перед ней, паря в воздухе. Из темноты появились широкие ступеньки, ведущие к озеру. Они очень вовремя очутились в укрытии, так как именно в этот момент ураган нагнал их и ударился о внешние стены, град барабанил по камням как гром.

Только сейчас у них было время, чтобы перевести дыхание. Выжило не больше дюжины жителей Годы; каждый был бледен и покрыт шрамами и порезами от недавнего сражения. Из всех упряжек осталась только собака Гарадаса, ее мех был вымочен и запачкан, а лапы дрожали от холода.

Через пролом в стене они увидели, что свет почти погас. Они не могли ждать Бронзового Воина: вампиры вскоре будут здесь. Они торопливо пошли по крутому коридору вниз, дорога стала выравниваться, и они вошли в то самое помещение, в котором несколько дней назад побывал Голон. Через круглое отверстие в потолке был виден свет, отбрасываемый Талосом.

В центре находилось массивное каменное ложе, длиной в тридцать футов и шириной в двадцать, наклоненное на север. Оно могло бы выдержать даже Бронзового Воина, может быть даже Бога, если, конечно, предназначалось для этого. В центре его был вырезан золотой символ солнца. Прямо перед ним находился проход, через который они увидели покрытый льдом пирс, длиной в сотню ярдов и шириной в пятьдесят, ведущий в озеро. На его конце находился корабль, призрачно белый в свете падающей звезды.

Увидев его, один из горцев радостно вбежал в проход. Как только он оказался на пороге, последовала ослепляющая вспышка белого света, на долю секунды тело превратилось в силуэт, который исчез, испарился.

Остальные остановились, пораженные несчастьем.

— Опять магия, — пробормотал Уртред. Он быстро огляделся. Вампиры могут появиться из прохода в любую секунду. Должен же быть путь наружу. Ложе выглядело как стол в морге. Уртред уставился на единственный символ солнца в центре. Неожиданно он сообразил — именно сюда должны были перенести мертвых богов после битвы на Сияющей Равнине. Проходы, ведущие к баркам Ре и Исса никогда не использовались; они все еще защищены защитными заклинаниями, которые древние жрецы установили против незваных гостей.

Он услышал отдаленный топот шагов из коридора, по которому они пришли. Вампиры. Уртред вскочил на ложе и побежал к центру каменного стола. Изящный символ солнца был вырезан на камне, который торчал из сплошной поверхности. Быть может кнопка, которая сработает, когда на нее надавит тело. Он нажал рукой, чувствуя сопротивление. Боги были титанами, даже больше и тяжелее, чем Бронзовый Воин. Надо больше силы. Он поднял правую руку над головой и изо всей силы ударил перчаткой по солнцу. Удар чуть не сломал руку, но что-то сдвинулась. Панель утонула в поверхности ложа.

В тот же момент ему показалось, что мир заскользил под его ногами, каменный блок начал двигаться вниз по проходу, разбросав по сторонам остальных членов отряда. Быстрее и быстрее, вот уже на том месте, где умер горец. Вспышка энергии, охранное заклинание развеялось, и вот он уже в ледяной ночи. Каменный блок заскользил по желобам вдоль пристани и, со скрежетом, медленно остановился прямо перед кораблем.

Остальные, скользя, бежали за ним и затормозили там же. В умирающем свете звезды они увидели, что судно было сделано не из дерева, но из металла, с такелажа и мачт свисали сталактиты, а толстый слой льда покрывал свернутые паруса. Трап вел наверх, к поручням палубы. Уртред посмотрел вниз и увидел, что киль корабля не вмерз в лед, но удерживается подставками на полозьях, очень похожих на те, которые делают на санях.

Он повернулся и посмотрел на черное облако, ползущее к ним со стороны Малигара. Ветер выл, по земле бежали хвосты поземки. Звезда полностью исчезла за холмом, свет угас. Вокруг было смоляная тьма, освещаемая только светом Зуба Дракона.

— Используй огонь, освободи такелаж ото льда, — приказала Таласса. Прежде, чем Уртред успел ответить, она отвернулась от него. Горизонт над холмами был совершенно черным, за исключением одного места, где, как палец скелета, белая воронка смерча указывала на землю. Потом его ударило что-то, прилетевшее со склона холма: острые стрелы льда летели прямо на них. Мужчины закричали, когда осколки вонзились в незащищенные места на лице. Все повернулись к холму спиной, кроме Уртреда и Талассы. Его защищала маска, а ее — ничто. Но вместо того, чтобы отвернуться, она широко развела полы плаща. Палец урагана пробежал по крыше мавзолея, опустился вниз, стал колонной крутящегося снега и помчался прямо к ней. Она ждала смерч, и не дрогнула даже тогда, когда он достиг ее. Уртред не мог оторвать от нее глаз, хотя именно в этот момент ледяная стрела ударила в прорезь его маски, и он почувствовал, как потекла кровь. Он увидел, что обратная сторона плаща Талассы разорвана ледяными колючками и ураган набросился прямо на нее.

Потом ураган исчез, а она стояла как и раньше, неколебимая как статуя, ее стройная, абсолютно прямая фигура осталась на том самом месте, где мгновение назад устоять не смог бы никто. Горцы повскакали с покрытой льдом набережной, на которую только что упали, спасаясь от смерча. Вой ветра прекратился, как если бы ужасный рев впитался в нежное тело Талассы.

И только тут она покачнулась и, как будто получив удар в грудь, и опустилась на колени, запахнув плащ вокруг себя. Уртред сделал шаг вперед, но потом остановился, мертвый от ужаса: яростный бой продолжался внутри складок плаща. Белая шерсть яка вспучивалась и выгибалась, как если бы кто-то бил по ней изнутри, Таласа сжимала пальцами складки плаща, ее лицо исказилось от боли. Он обхватил ее и потащил к трапу.

— Быстрее, — выдохнула она через стиснутые зубы, — освобождай корабль!

Из-за ее спины он поглядел на здание за ними. Выход из галереи был запружен толпой тел, обернутых к гниющие саваны. Когда смерч ударил по Талассе вампиры остановились, но сейчас опять рванулись вперед. Их резкие крики отчетливо раздавались в тишине, наступившей после того, как ветер утих.

Уртред повернулся к кораблю и поднял руки, вспоминая заклинание, которым он еще ни разу не пользовался. Его энергия, полностью выплеснутая в битве под Каменным Черепом, вернулась: в венах опять горел огонь. Пришло время для еще одного заклинания. Духи: вызов мистических воздушных существ, посвященных Ре, очень похож на вызов огненного дракона, которого он призвал много лет назад в пещере под Форгхольмом. Это заклинание полегче, но пироманты пользуются им весьма редко.

Он взмахнул руками, как если хотел поставить горшок на гончарный круг, и в воздухе появилось светящееся облако, вместе с которым летели духи огня, мерцающие и переливающиеся в свете облака, похожие на полярное сияние в миниатюре. Потом, повинуясь движениям его руки, крошечные создания отделились от конуса света, и, разделившись на тысячи сверкающих звездочек, поддерживаемых в воздухе волшебными крылышками, полетели к кораблю; там они уселись на каждой части каждой мачты и каждой реи, облепили киль и паруса, так что, казалось, весь корабль засиял золотым жарким светом.

Лед, только что покрывавший барку, начал испаряться, талая вода дождем хлынула с такелажа. Корпус судна затрещал и застонал, освобождаясь он тысячелетней хватки льда. Мачты освободились, паруса развернулись и упали вниз с рей, все еще в идеальном состоянии. Налетел небольшой порыв ветра, паруса надулись, корабль скользнул по льду и резко остановился, удерживаемый швартовыми канатами, от тряски еще больше воды полилось со стальных тросов. Порхающий по Волнам освободился.

Горец, дальше всех стоявший от корабля, закричал, предупреждая об опасности. Вампиры выстроились в линию и пошли вперед, небыстро, опасаясь света корабля, шаг за шагом приближаясь к линии, которую Гарадас, Джайал и выжившие горцы образовали на пирсе. Несколько шагов, и со сдавленным криком немертвые бросились на людей: фигуры качались и шатались в отчаянной борьбе, рев вампиров смешивался с криками горцев.

Еще трое людей упало. Без Джайала и Зуба Дракона остальные не выдержали бы и минуты, но он, с улыбкой демона на лице, стоял как скала в центре, ударяя и разрезая на куски живых мертвецов. Наконец, однако, даже ему пришлось отступить. Гарадас и его люди сумели унести двух раненых товарищей; третий погиб в последовавшей схватке.

В этот момент в сражение вмешался Уртред, молотивший перчатками по щелкающим челюстям перед собой. Гарадас выкрикнул приказ, и отряд стал медленно отступать к трапу на корабль. Некоторые из вампиров оказались насажаны на копья горцев, и тем не менее рвались вперед, раскачивая копейщиков из стороны в сторону сидевшей в них половиной копья. Одного из горцев, не бросившего копье, резкий толчок сбил с ног, и он с криком упал с пирса на лед, находившийся в тридцати футах внизу. Некоторые из вампиров прыгнули вслед, не обращая внимания на кости, ломавшиеся как сухие прутья, и бросились сражаться друг с другом, стремясь первыми добраться до горла умирающего человека и до его крови.

Двое горцев отступили на палубу, достали луки и натянули тетиву. Выстрел следовал за выстрелом: стрелы ударяли по вампирам, как молоток по мясу, и те, кто стояли первыми, скоро стали напоминать дикобразов, тем не менее это не мешало им по-прежнему наступать на людей, стараясь схватить копья, вырывая одни и ломая другие — обезоруженные горцы отступали назад, отпрыгивая от щелкающих зубов, норовивших вцепиться в их голые руки.

Уртред понял, что если вампиры прорвут линию, все будет кончено. Он повернулся к кораблю: еще один порыв ветра, пытался оторвать его от пирса, вся палуба была в талой воде.

Сейчас их уже оттеснили к тому месту, где он оставил Талассу. Она с трудом встала на ноги, белый плащ плотно обвился вокруг ее талии; пока она сражалась с энергией, заключенной в плаще, лицо стало бледным. Внезапно она выбросила руки вперед, ударил порыв ветра, из самого центра ее тела вырвался смерч, ударился об набережную, подпрыгнул, перелетел через головы горцев, приземлился среди вампиров и погнал их назад. Людям даже показалось, что их подхватил гигантский океанский вал: кого-то сбросило с набережной на лед, остальные покатились обратно к пирамидам, завывая и цепляясь за землю.

Таласса повернула руки к себе, и ветер, чей рев уменьшился до обычного свиста, полетел к их отряду. Уртред и горцы невольно пригнулись, но ветер прыгнул к Парящему над Волнами. Паруса надулись, тросы натянулись, корабль забился, удерживаемый швартовыми. Горцы быстро забрались на палубу, таща с собой раненый друзей. Джайал и Уртред шли последними, прикрывая отход, но некому было нападать на них: вампиры только что пришли в себя и начинали становиться на ноги.

— Рубим канаты! — крикнул Уртред. Джайал кивнул и побежал на нос судна, оставив Уртреда напротив кормы.

Уртред высвободил из перчатки свой острый нож и одним могучим ударом перерезал первый туго натянутый канат: он лопнул с оглушающим грохотом, окаменевшие волокна пеньки пролетели мимо его маски с такой силой, как если бы ими выстрелили из пращи. Уртред прыгнул ко второму: сильный удар, и этот лопнул. Он повернулся и увидел, что Джайал уже справился со двумя веревками на носу, и бросился к трапу. Послышался треск, полозья освободились от льда, появилась темная щель между пирсом и кораблем: Парящий над Волнами заскользил в сторону, опасно набирая скорость. Трап соскользнул в быстро увеличивающуюся дыру и разбился о поверхность замерзшего озера.

К этому моменту вампиры уже изо всех сил бежали по пирсу. Первый из них был недалеко от Уртреда; между ним и кораблем уже была дыра в шесть футов, внизу — тридцатифутовая пропасть. Уртред повернулся, уперся сандалиями посильнее и прыгнул. Когда он уже был в воздухе, что-то рвануло плащ с его спины: один из вампиров достал его когтем, потом он упал на самом краю палубы, где-то в мешанине канатов, держащих мачты, когти перчаток вырывали куски из веревок, корпус убежал из-под него и он заскользил вниз, на лед. Он изо всех сил вцепился когтями, корабль уже набрал скорость, прямо под его болтающимися ногами были острые как бритва обледеневшие выступы утлегаря.[19] Уртред подтянулся на руках, вцепился в планшир и рывком перевалился на палубу корабля; потом, качаясь, встал на ноги.

Некоторые из вампиров тоже решились на отчаянный прыжок. Большинство из них упали на лед и присоединились к своим уже упавшим товарищам: все они ползли по льду, как жуки с поломанными крыльями.

Но, пока Уртред глядел на все это, один из вампиров показался над перилами кормы. Джайал метнулся к нему, вспыхнул Зуб Дракона, и безголовое тело присоединилось к остальным.

Берег быстро удалялся, шипение полозьев почти оглушало, ветер свистел в снастях, корабль набирал скорость, все быстрее и быстрее скользя по льду. Сзади можно было видеть только черные очертания пирамид на берегу, силуэты холмов в свете луны и сверкающую поверхность ледяного озера. И никакого признака Бронзового Воина.

Уртред посмотрел на своих товарищей: выжили Таласса, Джайал и девять горцев, хотя два жителя Годы были тяжело ранены.

— Мы должны остановиться, мы не можем оставить Бронзового Воина! — крикнул Уртред, обращаясь к Талассе.

Она, казалось, была в трансе, из которого ее вывел его голос. Она опустила руки, и в то же мгновение ветер прекратился. Корабль продолжал скользить по льду, его полозья по-прежнему шипели, но через какое-то время он начал замедляться. Стало абсолютно тихо. Таласса сконцентрировалась на чем-то, ее лицо исказилось, потом она повернулась и посмотрела обратно, в сторону прохода: конечно она искала Талоса, пытаясь услышать его голос.

— Он идет… — тихо сказала она. На мгновение они увидели отдаленную металлическую вспышку, это Бронзовый Воин достиг вершины далекого от них прохода. А потом последовала яркая вспышка света совсем рядом с ним, секундой позже до них донесся ушераздирающий грохот. Непонятный шум все прокатывался и прокатывался надо льдом. Таласса вскрикнула и покачнулась, закрыв ладонями уши. Уртред схватил ее и удержал на ногах, не дав упасть.

— Что это? — спросил он, поворачиваясь на звук взрыва.

Таласса покачала головой. — Камень и земля, падают, — прошептала она.

Уртред опять посмотрел на перевал — там происходило что-то странное, верхушки холмов тряслись, как в лихорадке. Потом верхушка Малигара исчезла, как если бы сорванная невидимой рукой. Обломки заскользили по склону и упали в узкое горлышко, в котором они только что видели Бронзового Воина — последовала короткая вспышка пламени, потом ничего.

По земле прокатилась волна, как от землетрясения — дрожь прошла через лед, похожая на маленькую волну, которая, достигнув их, заставила судно слегка пошатнуться, а потом раздался треск, когда замерзшая вода стала трескаться. Темные трещины вытянули свои ищущие руки от береговой линии: одна побежала прямо к ним, как безжалостная тень, и прошла прямо под кормой. Корабль начал оседать, люди закричали. Щель во льду стала расширятся: скоро в нее упадут полозья. Утонет ли корабль? Возможно, или опрокинется. В любом случае они погибнут в ледяной воде.

— Быстро! — закричал Уртред, обращаясь к Талассе.

Она все еще смотрел на юг, но тут мгновенно подняла руки, губы что-то тихо пробормотали, и надо льдом опять засвистел ветер. Паруса наполнились, и корабль начал набирать скорость. Вначале казалось, что корабль движется слишком медленно, так как с каждой секундой лед трескался все больше и больше, и боковые полозья скользили над трещинами. Но вот Парящий над Волнами содрогнулся, начал выбираться из зоны разбитого льда и ускоряться. Все схватились за фалы, потому что барку мотало из стороны в сторону. Полозья постоянно натыкались на небольшие холмики и возвышения на поверхности.

Уртред и Таласса побежали на корму. Треснувший лед был уже далеко. И никакого признака Малигара или Бронзового Воина.

— Он мертв, — прошептала она.

— Может быть и нет, — ответил Уртред. — Он провел пять тысяч лет под песками пустыни, и был жив, когда пришел Маризиан.

Но сердце его было пусто. Даже если Талос выжил, сейчас они быстро отдаляются от него. Да, они потеряли один из артефактов Маризиана, стража Светоносицы. В их руках остался только один, Зуб Дракона. Другой, Теневой Жезл, попал в руки Двойника. Впереди Искьярд, со всеми своими опасностями, а позади Фаран, не слишком далеко.

Парящий над Волнами нес их на север, летя надо льдом.

### ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА. Спиндель

Фаран вышел из шахтного коридора на нижних склонах Каменного Черепа — далеко на расстоянии он видел, как первые вампиры спускаются к озеру и кораблю, ждущему около первой пирамиды. Он видел и то, как люди вылетели на покрытый льдом пирс, обратил внимание на внезапно прекратившийся ветер, увидел, как корабль начал игриво шевелиться на льду, стараясь избавиться от швартовых. Потом даже до него, находившегося достаточно высоко, донесся ветер, его вампиры откатились назад, а корабль заскользил по льду. Все как и в Тралле: Уртред и Таласса опять убежали от него. С каждым футом, который корабль проделывал по льду, внутри его нарастала пустота.

Потом над плечом перевала высоко над ним послышался гром гигантских шагов, земля затряслась. Он совсем забыл о Бронзовом Воине. Некоторые из вампиров пробежали по склону прямо перед ним, потом он увидел то, что их прогнало: голова монстра вздымалась как приведение на фоне темного неба. Его молот был поднят. Двойная красная колонна света, падавшая из его глаз, перечеркнула крест-накрест склон и бегущие по нему фигуры. Потом молот опустился и огненный дротик полетел в немертвых. Каменные обломки и клочки кожи окатили Фарана даже в его хорошо укрытом месте. Склон опять опустел.

Титан подошел ближе, почва содрогнулась. Фаран отступил подальше в коридор. Чего ждет Голон? Он посмотрел вверх, где среди созвездий в ночном небе сияла Элгол, звезда демона, похожая на красную гемму. Внезапно красный центр звезды взорвался и с ее поверхности сорвалась комета; поначалу не больше булавочной головки в огромном сером пространстве, она, постепенно, превратилась в пятнышко, потом в шар, который заполнил чуть ли не все небо. А потом на склоне Малигара, где Голон оставил свою руну, вспыхнула ослепляющая вспышка. Земля затряслась, даже сильнее, чем раньше. Фарана бросило на пол коридора, с потолка на него посыпалась пыль. Как если бы весь Каменный Череп превратился в желе, затряслись даже корни горы, по склонам побежали каменные реки.

Титан повернул голову направо, на звук взрыва, и тут как будто весь Малигар наклонился к нему. Он поднял руки, но первые валуны каменной волны уже достигли его, ударив по ногам и спине. Он опрокинулся, поглощенный каменной лавиной. Камнепад продолжался еще несколько секунд, в воздухе крутились пыль и снег, какое-то время Фаран вообще ничего не видел. Наконец зрение прояснилось и он понял, что холм напротив исчез, а седловина перевала заполнена дымящимися валунами. И ни малейшего следа Бронзового Воина.

Фаран, покачиваясь, вышел из шахты и посмотрел вниз, на озеро: корабль Светоносицы превратился быстро исчезающую точку. Толпа вампиров спустилась на ледяную поверхность и пустилась в безнадежную погоню, но в этот момент лед затрясся, волна от землетрясения докатилась и до него, а они уже были в ста ярдах от берега. За несколько секунд озеро покрылось темной водой и черно-белой мозаикой ледяных осколков. Вампиры тонули и камнем шли ко дну.

Фаран услышал крик и посмотрел наверх — это был Голон, покрытый пылью, вприпрыжку спускавшийся по движущемуся каменному склону, его голова тряслась, как у сумасшедшего. Правая рука была поднята вверх, как если бы он все еще накладывал заклинание.

Когда он пролетал мимо, Фаран схватил его за руку и вдернул внутрь. Только тогда волшебник, кажется, пришел в себя, хотя по-прежнему глядел вперед остекленелым взглядом. Заклинание давно рассеялось, но обвалы продолжались: каменные реки текли справа и слева. Движение за их спинами и большая группа немертвых вынырнула из пыли шахты.

Огромный валун скатился со склона, едва не раздавив их; надо уходить. Фаран поглядел вокруг и увидел, что, каким-то чудом, два других корабля все еще пришвартованы у других пирамид. Валун, которые почти убил его, скатился по склону и пробил лед рядом с самой дальней пирамидой. Стеклянная поверхность треснула, корабль начал тонуть и очень быстро скрылся под поверхностью озера. Остался только один корабль: барка Исса.

Фаран перепрыгнул через каменную реку, текшую справа от него, и побежал в сторону второй пирамиды, прыгая из стороны в сторону по каменистому склону. Голон и вампиры последовали за ним, но немертвые были совсем не так ловки, как он и волшебник. Многие из них попали в потоки камня и их унесло с холма вниз.

Фаран добежал до стен и нашел вход в галерею. Здесь лавины ему не грозили. Он быстро прошел через разрушенный комплекс в сводчатый зал. Пирс перед ним был покрыт ползущими фигурами вампиров, покалеченными в борьбе с отрядом Талассы.

Голон схватил Фарана за рукав и указал на коридор, посвященный Иссу. Фаран кивнул и волшебник хлопнул руками, развеивая заклинание над входом в туннель, ведущий к Темному Кораблю. Они быстро спустились по коридору вниз, на пирс, где ждал корабль, покрытый толстым слоем льда.

Далеко вдали, на самом горизонте, острый взгляд Фарана разглядел слабое сияние. Еле видные белые паруса Парящего над Волнами. Он внимательно осмотрел поверхность озера вокруг Темного Корабля. Пока еще держится, но лопнет с секунды а секунду.

— Заморозь лед, — приказал он Голону.

Голон повернулся и, как в трансе, подошел к берегу озера, где отломал ледяной сталактит, висевший на камне. Потом он снял перчатку и засучил рукав, обнажив нижнюю часть предплечья. И тут среди вен, выдававшихся на бледной коже волшебника, Фаран увидел багровые пятна — первые признаки чумы. Он умрет, этой ночью или следующей.

Но пока он во власти Фарана, и сейчас важно как можно быстрее отправиться в погоню за Талассой, а не то, будет ли он жить или умрет. — Ты знаешь, что надо сделать? — спросил Князь-Вампир.

Голон наклонил голову. — Да, — ответил он безразличным голосом. — Я вызову Спинделя, духа мороза: он живет в ледяной звезде Актирис, одного взгляда его синих глаз достаточно, чтобы заморозить океан.

— Тогда доставь его сюда, и побыстрее! — скомандовал Фаран.

Голон слегка поднял свой ледяной кинжал, потом вонзил его в запястье; из раны медленно потекла кровь. Боль, казалось, вырвала его из-под гипноза Фарана, но Немертвый Лорд опять навис над волшебником, глядя ему прямо в лицо, и глаза Голона опять заволокло облако безразличия. Он сделал несколько шагов по пирсу, разбрасывая кровь, потом поднял окровавленную руку вверх и протянул ее к звездам. Маг пробормотал молитву Спинделю, потом дал одной капле крови упасть на липкую поверхность озера и бросил вслед за ним ледяной осколок. По поверхности озера как будто прошлась белая кисть: черные пятна открытой воды исчезли, темные глубины стали белыми, как мрамор, а вода заледенела от дна до поверхности. Один из полозьев корабля, который уже начал проваливаться под лед, вернулся на поверхность.

Как только все закончилось, Фаран и пятьсот выживших немертвых взобрались по трапу на корабль и расположились на палубе. — Отдать паруса, — скомандовал Фаран. Немертвые неловко бросились выполнять приказ, с трудом сообразив, где толкать и за что тянуть. Черные паруса упали с рей, повернувшись на север. Но ветра не было, паруса едва заметно трепетали.

Фаран повернулся к Голону, который, истощенный до предела, с отвисшей челюстью, глядел на такелаж. Способен ли он на еще одно заклинание? Волшебник, почувствовал взгляд своего хозяина, повернулся к нему. Не имело значения, что маг был на пороге смерти, и последнее усилие скорее всего его убьет: магия нужна была Фарану прямо сейчас. — Скорее! Приведи ветер, — приказал он. — Через несколько часов рассвет.

Голон не ответил, но прошел на нос корабля. Хотя еще полчаса назад шторм был настолько силен, что сдувал с ног взрослого мужчину, сейчас это был самый слабый бриз. Голон посмотрел на горизонт, но белый парус исчез, исчез вместе со Страгом, демоном ветра. Таласса, это она украла вызванного им демона. Ее магия усилилась после смерти Аланды. Он освободил сознание, и не стал искать другого демона в небе, так как понимал, что у него нет на это силы, но позвал своего духа-хранителя, фамилиара, чье тело он сможет унаследовать. С того момента, как они выбрались из Черных Копей, они не видели ни одной птицы или зверя. Но как только он воззвал к Иссу, в темном небе что-то задвигалось: над его головой закружился ворон. Голон разомкнул узы, соединявшие сознание с телом, сбросил цепи, приковавшие его к Фарану, его дух взлетел вверх, в замороженный воздух, чтобы соединиться с птицей. Только так он мог проделать одинокий путь на север. Оказавшись над птицей, он бросился на нее сверху, вошел в ее тело и полетел к северному горизонту, за которым исчез Парящий над Волнами. Они летели вперед, птица и человек в одном теле, пока в белой пустоте он не увидел паруса барки Ре.

Птица и человек стали кругами спускаться вниз, корабль вырос перед ними, на полуюте стояла Таласса с поднятыми руками. Глазами фамилиара он видел сияние магии, видел и Страга, заключенного между ее ладонями. Они летели вниз, и палуба стремительно летела им навстречу. В последний момент перед столкновением ворон забил крыльями, задев плащ Талассы, и вырвал сущность Страга из ее рук. Когда они, торжествуя, взвились в небо, Голон услышал внизу крик Талассы, и паруса Парящего над Волнами внезапно обвисли. Повернувшись на юг, ворон изо всех сил забил крыльями, торопясь вернуться на землю, где тело Голона стояло без движения и ждало возвращения духа. Как только птица приземлилась на правом плече тела волшебника, дух прыгнул обратно и маг пришел в себя. Птица упала с его плеча, мертвая. Он свел вместе большой и указательный пальцы правой руки и начал двигать ими в воздухе, рисуя сложные символы. В воздухе появился слабый ветерок, засвистел, начал набирать силу. Они увидели, как из руин Малигара начала подниматься пыль, воздух закрутился там, где секунду назад все было тихо, задул сильный ветер, принесший снег и лед, и, наконец, паруса Темного Корабля начали надуваться.

Голон ощутил потоки воздуха, чувствуя его невидимые вихри на своих руках, и погладил их, как мог бы погладить женские косы или гриву отважного жеребца. Ветер уже не свистел, а ревел, по небу побежали облака, ураган вырывал воздух из легких.

Он приказал немертвым развязать швартовые, потом направил ветер в паруса Темного Корабля, на которых были взяты десятикратные рифы. Твердые как железо паруса тем не менее выгнулись, когда в них ударил вихрь. Корабль напрягся, дрогнул и побежал вперед, голова змеи на носу пожирала ночь и лед.

### ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА. Путешествие Парящего над Волнами

Когда Холмы Дьюрина исчезли за горизонтом, большинство из них решило, что они в безопасности. Все выжившие, за исключением Талассы и Уртреда, улеглись на металлической палубе, покрытой соленой водой, и, как один, провалились в глубокий сон, как если бы их околдовали.

Но Таласса не могла отдохнуть: она управляла ветром, которых гнал их корабль на север. Закрыв глаза, она стояла на полуюте с руками, протянутыми к небу. Лицо было спокойно, руки направлены так, чтобы воронка ветра била в паруса.

Лед проносился мимо бортов барки. Уртред глядел на Талассу, впав с какой-то транс. Он очень давно не отдыхал и чувствовал, что глаза закрываются сами. Он тряхнул головой и проснулся. В безопасности ли они? От Фарана не скрыться нигде. Начиная с той первой ночи в Тралле, он, как тень, всегда следовал за ними — даже сейчас.

Они должны быть настороже. Уртред шагнул к планширу кормы и внимательно поглядел на юг, выискивая преследователей. Ветер врывался в прорези маски, не давая ему заснуть. На огромном ледяном покрывале не было видно ничего, за исключением двух следов полозьев, бегущих назад, к невидимым сейчас холмам, где они потеряли Бронзового Воина. Только сейчас он заметил весло, вделанное в корму. Если его опустить, оно коснется льда и будет действовать, как руль. Но сейчас никакой нужды в руле нет. Двойной след полозьев стелился за кораблем, прямой как стрела. Таласа вела их на север так точно, как если бы видела внутренним зрением где, за горизонтом, находится Искьярд.

Скоро они будут там. Несмотря на их потери, все еще может сложиться хорошо… В этот момент с кормы налетел порыв ветра и, как летающий черный серп, с неба слетела птица, ударилась о плащ Талассы и опять унеслась в ночь. Таласса, потрясенная внезапной атакой, пришла в себя и опустила обе руки. Ветер мгновенно прекратился. Корабль задрожал, теряя скорость, стал переваливаться с одной стороны на другую. Таласса торопливо подняла руки. Ветер задул, но намного слабее и, похоже, не подчиняясь ей.

Уртред опустил рулевое весло, которое с жутким скрипом ударилось о лед, и нажимая на него одной рукой вернул судно обратно на курс, а второй крепко обнял Талассу. Ее лицо было бледным, а тело дрожало, как если бы ее коснулась сама смерть.

— Что это было? — спросил он, глядя в ночное небо над такелажем и спрашивая себя, вернется ли ворон.

— Голон, — ответила она, стискивая зубы, как если бы пыталась собраться. — Он украл у нас ветер и забрал его обратно на юг.

Уртред посмотрел на планширь, проверяя, не отклонились ли они от курса, которым шли до того, и немного повернул весло вправо, чтобы корабль встал парусами к ветру и можно было использовать тот слабый бриз, который у них остался. Тем не менее они все еще шли под парусами, хотя скорость упала по меньшей мере вдвое. Через несколько минут после того, как ворон украл ветер, в ясном небе над южным горизонтом появилась темная грозовая туча. Голон опять получил власть над ветром демона.

И что-то еще было не так. Несмотря на крики и скрип весла по льду ни один из их товарищей, лежавших на палубе, даже не пошевелился: они лежали как мертвые. Уртред отдал руль Талассе и спустился с кормы на палубу.

Джайал опирался о главную мачту, глаза крепко закрыты, рот приоткрыт, Зуб Дракона в руке. Как бы Уртред не тряс его, разбудить младшего Иллгилла было невозможно. Уртред подошел к Гарадасу, но не сумел поднять и его, как и всех его людей. Ничего нельзя было сделать. Свинцовая усталость навалилась и на самого Уртреда. Древняя магия. Смертельная апатия.

Он поторопился обратно к Талассе на квартердек. Она откинулась на поручни кормы, одной рукой сражаясь с веслом, а другой поддерживая ветер, который, несмотря на все ее усилия, быстро слабел. Облако на юге поднималось все выше и выше, страшное, лохматое, возможно такое, которое покрывало небеса после последней битвы богов.

— Я так устала, — прошептала она, покачнувшись. Уртред успел поймать ее, когда она начала падать и голос ветра упал до шепота.

Корабль пошел медленнее, нос повернулся, они начали описывать широкий полукруг. — Не спи, — прошептал он.

— Нет — я сейчас проснусь, Уртред, — ответила она, заставляя себя открыть глаза. — Помоги мне, дай поймать ветер. — Он опять взял весло одной рукой, поддерживая ее слабое тело второй. Один порыв, второй, потом устойчивый ветер наполнил хлопающие паруса. Он потянулся и схватив посильнее рулевое весло поставил его под нужным углом. Барка вернулась на старый курс и побежала вперед.

Оба устали до полного изнеможения, а плавный ход корабля навеивал сон. И каждый раз, когда Таласса на секунду проваливалась в него, ветер слабел.

Шли минуты, часы или, может быть, дни, а Парящий над Волнами скользил по бесконечному льду. Ночь продолжалась без конца, время остановилось.

Голова Талассы упала на грудь Уртреда, но он чувствовал, что она не спит, потому что ветер продолжал дуть. Он глубоко вдыхал запах ее волос, убегающий аромат, каким-то образом оставшийся, несмотря на ветер и холод. Он почувствовал, что его сердце превратилось в кузнечный горн, каждый удар сердца — как молотом по наковальне, летаргия исчезла.

Он начал рассказывать ей о прошлом, о Форгхольме, ничего не утаивая, рассказывал то, что не сказал за много молчаливых ночей, которые они провели вместе в Лесу Лорн. И она отвечала, вспоминая свою жизнь, все хорошее и все плохое.

Прошли часы, пока оба не почувствовали, что самое темное время ночи прошло. На востоке появилось еле заметное сияние, хотя небо в том направлении полностью загромождали толпящиеся друг над другом кучевые облака. Впереди, несмотря на темноту уходящей ночи, из мрака вынырнула неровная линия гор, в центре которой виднелось отверстие, окруженное высокими пиками. Вход в узкий проход. Уртред изогнул рулевое весло, направив корабль прямо к нему. Наверно это Железные Ворота, о которых говорил Бронзовый Воин. Железные Ворота: последнее имя для последнего места, крайней точке мира.

Он еще раз пошевелил рулем. За Железными Воротами находится Искьярд. Теперь не слишком далеко. Уртред содрогнулся, вспомнив слова отца: в этом затерянном городе боги потребуют принести им жертву, принести ее в жертву.

— Таласса… — начал он, но слова застряли в горле. Как это может быть? Всю долгую ночь он говорил с ней, но сейчас у него слов не было.

Ее руки опустились, ветер прекратился, судно тихо скользило вперед. Она повернулась. Уртред невольно подумал, что даже в темноте, устав от недосыпания, она выглядит такой красивой. Бледная кожа светилась, чистый белый цвет ее плаща только подчеркивал это.

Она посмотрела на него своими серыми глазами, глазами цвета арктического неба. В них были слезы, и тут он понял, что никогда не видел, как она плачет, она никогда не жалела себя, даже чуть-чуть, даже когда горела в лихорадке от укуса вампира и знала, что скоро сама станет одной из них.

Корабль скользил все медленнее, ветер слабел.

— Уртред, поддержи меня.

Теперь он прижал ее к груди, и, казалось, их сердца бились в унисон. Когда же рассвет? Он начал молиться: Старый Отец, Солнце, Ре. Пусть твои лучи принесут нам радость, пусть вырвут нас из темноты. Но темнота Железных Ворот становилась все ближе и ближе, а на востоке не было даже самого слабого лучика солнца. Джайал и горцы по-прежнему спали волшебным сном.

Таласса слегка отодвинулась и посмотрела на него. В ее глазах был вызов. — Уртред, мы почти у Железных Ворот. Мы даже не знаем, какие опасности ждут нас за ними. Исполни мой последний каприз.

— Любой.

— Покажи мне свое настоящее лицо.

Он оглянулся: все эти годы маска защищала его от мира, а мир от него. Теперь пришло время отбросить ее в сторону. Они почти у своей последней цели. Пришел день, о котором его предупреждал Манихей в тот день, когда он пришел в Тралл. Он должен, наконец, освободиться от последнего подарка учителя.

Уртред протянул перчатки, расстегнул стальные зажимы и распустил пряжки, державшие маску на лице.

Ему показалось, что душа поднялась к горлу, и, как птица, бьется там, полностью лишив его воздуха. Мгновение пришло. Он расстегнул последнюю застежку и левой рукой снял с себя маску. Потом медленно повернулся к ней и отбросил маску в сторону, чувствуя на лице воздух, ощущая его всеми своими шрамами. Ее серые глаза даже не мигнули.

Однажды она уже видела то, что находится за маской. В Лорне, в помещении, залитом святым светом Серебряной Чаши. Но там все было иначе. В том свете казалось, что все исцеляется. Теперь она видела его лицо таким, каким оно было на самом деле. Странный вызов — вот что он почувствовал, когда их глаза встретились: он ожидал ее реакции, ужаса, может быть крика, идущего прямо из сердца, такого, какой вырвался у Вараша в Тралле, когда он показал свое лицо этому предателю, Верховному Жрецу храма Ре, но вместо этого она протянула правую руку и тонкими пальчиками, такими бледными, ореховыми прутиками волшебника, коснулась его изувеченной щеки, его почти не существующих губ. Но щеки больше не были изувеченными; их больше не пересекали безобразные шрамы: ее пальцы прошлись по гладкой коже, пошли вверх, к носу, как если бы она вылепила их из глины, только прикоснувшись к ним. Теперь там, где еще совсем недавно были только шрамы, появилась здоровая плоть.

Слезы появились в его глазах, он моргнул и понял, у него есть веки, которыми можно мигать, что он может закрыть глаза. И она поднялась на носочки, закрыла свои глаза и поцеловала его в губы — ничего более сладкого он не пробовал за всю свою жизнь.

— Ты здоров, — выдохнула она, освободила его и отступила назад.

Он поднял пальцы правой руки, но только коснувшись холодной сталью кожи вспомнил: перчатки. А пальцы, они тоже исцелились?

Голова закружилась, он никак не мог вздохнуть. Уртред отвернулся и посмотрел туда, где должно было взойти солнце. Ветра почти не было, но лед озера по-прежнему достаточно быстро скользил мимо корабля. И он еще держал маску левой рукой. Его портрет, таким он был раньше. Когда-то Манихей создал ее, и пропитал магией. Но теперь магия ушла, как и ее творец. Маска — это то, кем он был. Ее лак потрескался и сошел, обнажив дерево. Время уловок и притворства, время скрываться — закончилось.

— Я не забуду тебя, — прошептал он, и, схватив маску за край, с силой бросил ее через край. Она полетела к горизонту, крутясь как диск, края вспыхнули, дальше и дальше, чем-то похожая на птицу. И, возможно, она будет лететь вечно, потому ее быстро проглотила темнота, еще висевшая над миром, и она исчезла из виду.

Он отвернулся от перил. Таласса стояла перед ним, радостно улыбаясь, и он улыбнулся в ответ. Улыбнулся? Разве он когда-либо улыбался? Не имеет значения. Он отстегнул перчатки и дал им упасть на палубу. Из под них появились пальцы, совершенно целые и здоровые. Он подошел к ней, взял своими пальцами ее, и она опять опустила голову ему на грудь.

В небе появился намек на что-то серое.

— Таласса, — прошептал он, и она, казалось, вырвалась из транса и посмотрела на него.

— Всю последнюю ночь мы говорили, я наполовину спал, наполовину бодрствовал: мне снился сон о нашем будущем, о том, что будет после Искьярда, когда солнце вернется.

— Будущее… — пробормотала она сонливо, как если бы эта мысль никогда не приходила ей в голову, а ведь действительно, они никогда раньше не говорили об этом.

Корабль уже шел неспешным прогулочным шагом. Горы поднимались все выше и выше, для того, чтобы разглядеть их вершины, надо было задрать голову вверх. Замерзшие водопады, похожие на серебряные драпировки, с каждой стороны отделанные черные камнями. Позади корабля, над плоской поверхностью льда, горой громоздились серые штормовые облака, убивая свет.

В центре барки, там, где на палубе лежали спящие горцы, просветлело, их фигуры стали появляться из темноты. Когда корабль пошел медленнее, половина из них зашевелилась, приподнявшись на локтях. Они затуманено смотрели вокруг, как если бы магия запечатывала их глаза только тогда, когда судно двигалась. Но остальные подозрительно не двигались.

Джайал тоже застонал и огляделся, наконец его взгляд остановился на Уртреде и Талассе, находившихся на корме корабля. Но для него и остальных рядом с Талассой стоял не жрец в маске, а какой-то незнакомец. Только плащ остался тем же самым: маска и рукавицы исчезли. Джайал поднялся на ноги, сжимая в руке меч. Два человека какое-то время глядели друг на друга.

— Уртред? — недоверчиво спросил воин.

— Ну, это же я, — ответил жрец.

Гарадас тоже встал и глядел на незнакомца. — Где твоя маска?

— Ее больше нет — она ушла, навсегда. Я выбросил ее за борт, — ответил Уртред. — А теперь займись своими людьми. Некоторые из них не шевелятся.

Гарадас повернулся и увидел безжизненные тела, лежавшие посреди палубы. Он топропливо подошел к первому и встал перед ним на колени. Уртред положил руль на планширь кормы и подошел к нему. Плащ горца лежал в стороне. Лицо было обезображено сине-серыми пятнами. Чума. Рот открыт. Без сомнения он умер во сне.

Гарадас быстро вскочил на ноги и отступил назад. Он отдернул рукава своего плаща, но руки оказались чистыми, без пятен. Но взгляд, которым он посмотрел на Уртреда, сказал все. В ограниченном пространстве корабля будет чудом, если они не подхватят болезнь.

Таласса подошла к ним. — Не слишком близко! — предупредил ее Уртред.

Сам жрец повернулся к следующему. Гарадас тоже подошел к нему, перевернул на спину и немедленно отшатнулся. Человек был еще жив. Самлак, помощник старосты. Пурпурные пятна усеивали все лицо, вплоть до песочной бороды — белый гной тек из носа и рта. Он тяжело и трудно дышал. Остальные горцы, сообразив, что случилось с их товарищами, столпились вдали, прижав плащи ко ртам.

— Как я и думал, — прошептал Уртред. Тепло, охватившее его несколько минут назад, исчезло, рассвет все не хотел наступать, похоже он не настанет никогда. Чума: она опустошает города и страны по всей земле, ослабляет народы, делает их легкой добычей Червя.

И вот она на борту корабля: убьет всех за несколько дней. Сейчас некоторые, наверно, еще не заражены; быть может ветер защитил их от спор болезни. Но трое уже мертвы. Уртред вгляделся попристальнее в умерших, и увидел, что их руки и лица в порезах, там, где их достали когти немертвых. — Мы должны выбросить их за борт прежде, чем еще кто-нибудь заболеет.

— Нет, мы должны похоронить их в Годе, — угрюмо ответил Гарадас. — Там они отдадут свои кости священным орлам Ре.

— Здесь нет никаких орлов, — ответил Уртред, глядя в мрачное небо. — Я видел только ворона, тварь Исса, и того послал сюда волшебник. Но холод сохранит их тела до Второго Рассвета, когда они воскреснут. Давайте завернем их в паруса.

Выжившие горцы оторвали куски от парусов и тщательно завернули в них трупы. Когда все было готово, они привязали завернутые трупы к веревкам и опустили их на лед. Корабль скользил вперед, и свертки быстро остались сзади.

— Может быть вы найдете путь в Зал Белой Розы, — пробормотал Уртред, когда они скрылись во тьме.

Сзади послышалось тихое «Аминь», он повернулся и увидел Джайала, стоявшего рядом, держась за ванты. Он глядел на быстро исчезающие тела. Лицо юного рыцаря было очень бледно. Из-под разрывов плаща выглядывала засохшая кровь.

— Ты ранен, — сказал Уртред.

Джайал посмотрел на него невидящим взглядом. — Это только царапина, — ответил он. — Займись теми, кто нуждается в помощи.

Таласса наклонилась на Самлаком. Когда подошел Уртред, она печально посмотрела на него. Слов не требовалось: помощник старосты дышал все тяжелее; скоро он умрет.

Корабль все еще медленно скользил по льду. В сером свете так и не наступившего рассвета они увидели, что горы сложены из красно-ржавого песчаника, изломанные каменные пласты скручивались и изгибались, образуя странные образования, напоминавшие о конце прошлого мира. Прямо перед ними вздымался отвесный утес — проход в нем напоминал глубокую щель в массивной каменной плите.

— Бери руль, — крикнул Уртред Гарадасу. Староста кивнул, высвободил рулевое весло и направил корабль в высокий и узкий проход. Вход в него был шириной в милю, но света почти не было, и глубокие тени поглощали тот, что был. Сзади все еще дул легкий бриз. Сейчас корабль скользил по слегка покатой ледяной ленте, небо казалось тонкой полоской над нависшими склонами утесов. Ущелье изгибалось перед ними, шипение полозьев по льду эхом отдавалось от высоких склонов с каждой стороны.

Уртред повернулся к Талассе и заглянул глубоко в усталые серые глаза. — Тебе понадобится вся твоя сила — отдохни, — сказал он.

— Я должна помочь тем, кому смогу, — прошептала она. Он вспомнил ее на площади в Годе, в тот день, когда они уходили в Лорн, исцеляющей больных и хромых. Но что она может сделать для жертв чумы?

— Дай мне воды, — тихо сказала она. Уртред снял с пояса фляжку, отвинтил крышку и, встав на колени, отдал ей. Таласса, не обращая внимания на опасность, приподняла голову Самлака и начала молиться, благодаря Ре за чистоту потока, из которого была взята вода, за прозрачность ветра, живительную силу солнца и вообще за всю природу, которая помогла этой воде появиться на свет. Потом она нежно поднесла фляжку к губам Самлака. — Пускай вода вымоет яд из тебя, — взмолилась она, наклоняя горлышко так, чтобы жидкость закапала в рот человека. Вода побежала вниз, смочила бородатый подбородок. Самлак застонал, потом неуверенно открыл глаза и узнал ее. — Миледи… — прошептал он.

Таласса улыбнулась. — Отдыхай, поспи. Зло вышло из тебя. — Она осторожно положила его голову на палубу, потом встала, грациозно изогнув свое длинное тело под белым плащом, дыхание Уртреда застряло в горле.

Таласса подошла к следующему. Каждый из них получил глоток воды. Закончив с последним, она встала и подошла к Джайалу. Юный воин стоял на носу, мрачно глядя на стены ущелья, проплывавшие мимо.

Таласса протянула ему бутылку с водой. — Выпей и вылечи себя, ты ранен.

Он посмотрел на протянутую фляжку, как на эмблему Хель.

— Я совершенно здоров, — сухо ответил Джайал. — И мне не нужно ни твоей воды, ни твоей заботы.

— Не исключено, что ты заражен.

— Только не я, — горько ответил он. Выражение ненависти пролетело по его лицу, как если на него упала тень Двойника, потом исчезло. Он снова стал самим собой.

— Джайал, — начала она.

Но он тряхнул головой, резко обрывая ее. — Нет, — сказал он. — Неужели ты думаешь, что можешь вылечить меня? Ты забыла: я — Джайал. Я проклят. Болезнь и физические мучения — ничто по сравнению со страданиями мой души. Это тело для меня ничего не значит, оно вообще не мое, а украдено у этого ублюдка; оно во всем противоположно моему, и тем не менее мое. Я хочу только одного — смерти.

— Еще есть надежда; Искьярд совсем близко. Там ты сможешь победить Двойника; почему бы тебе не выпить? — настойчиво сказала Таласса.

На какое-то мгновение его ледяной взгляд смягчился, и Джайал слегка успокоился. Он протянул руку, взял фляжку и какое-то время задумчиво глядел на нее. Потом, одним быстрым движением, выбросил ее за борт корабля. Бутылка ударилась о поверхность и заскользила по льду к одному из отвесных утесов.

— Вот так, — сказал Джайал, глядя как она исчезает, — хватит с меня твоих зелий. Кончено. Если мне суждено умереть, значит это судьба. Я подохну, и вместе со мной эта тварь, тоже. — Он повернулся ко всем остальным, которые глядели на него, как если бы он окончательно сошел с ума. — Возможно я действительно заражен. Так что держитесь от меня подальше, если хотите жить. — Уртред шагнул вперед, слова протеста уже рвались изо рта, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, сзади раздался крик, и он повернулся.

Один из горцев не отводил взгляд от фляжки, лежавшей на льду уже далеко от них. Он и закричал, да так, что все испуганно обернулась. Позади них, не дальше мили от внушительного V-образного входа в Железные Ворота, они увидели черное пятно — корабль, такой же как и их, входящий в щель между двумя массивными утесами. Пока они смотрели на него, край темного штормового облака накрыл утесы, скрыв корабль из виду. Через несколько минут барка опять появилась, на этот раз намного больше.

— Нам нужно больше ветра. — Уртред поглядел вперед. Ущелье бежало прямо на север. Других выходов нет, только тот, что впереди. И слабый намек на рассвет уже исчез.

Таласса поторопилась обратно на корму и опять подняла руки; складки плаща из шерсти яка поднялись над плечами, как птичьи крылья. Но в ответ дунул только слабый порыв ветра. Паруса хлопнули раз, второй, но тут с юга налетел порыв холодного воздуха, немного подняв скорость. Они по-прежнему катились вперед, но мучительно медленно. Темный Корабль и несущее его темное облако быстро нагоняли.

Через час или два Фаран их схватит.


Там, где только что были два холма, остался один; другой, Малигар, лежал на нем, каждый камень, каждый раздробленный валун, он чувствовал их, как человек чувствует камешек в сапоге, по острой, специфической боли. Но его создали боги, и его мозг воспринимал каждую боль как особую, идущую только от этого и не от другого, так что он чувствовал на себе все эти тысячи и тысячи кусков, различных, как драгоценные камни. Он знал, что его правое плечо выбито из сустава, чувствовал боль от тысяч камней, собравшихся за кирасой и давивших на грудь, знал и то, что одна из его лодыжек вывернута на девяносто градусов по отношению к тому, как одна должна быть.

Но он все еще жив, а пока жив — есть надежда, в точности как тогда, когда он лежал пять тысяч лет, дожидаясь прихода Маризиана, и надеясь, что все-таки опять увидит солнце. Да, он может пролежать еще пять тысяч лет, пока не придет следующий Маризиан, а может быть десять тысяч или сто, какая разница — годы ничто: он почти бессмертный, можно и подождать.

Но тут он вспомнил: Светоносица. Ее время пришло: он должен помочь ей, вот почему Маризиан поднял его из земли. И сейчас он должен высвободиться из могилы, сам.

Он приподнял оставшуюся хорошую руку, чувствуя, как камни сопротивляются и упираются, напряг мускулы и выбросил ее вверх.

Если бы кто-то стоял на разрушенных холмах, он бы подумал, что из каменной осыпи, накрывшей проход, забил гейзер, потому что камни и осколки взлетели в воздух на добрые сто футов. Потом появилась могучая рука, все еще державшая серебряный молот, сиявший даже в слабом предрассветном свете. Потом наружу пробился огромный шлем, и по склонам потекла, бурная каменная река: огромные валуны и небольшие камни, все покатились вниз, все быстрее и быстрее, пока не оказались на замерзшей поверхности озера, опять вдребезги разбив лед.

И вот из кучи битого камня появилось все тело. Из глубин разбитого плечевого сустава били странные вспышки света, но гигант медленно выпрямился, голова на шарнирах повернулась направо и налево, глаза открылись и рубиновые лучи прорезали темноту прохода.

Первым делом он посмотрел на лед. Ничего: Парящий над Волнами и Темный Корабль давно ушли, исчезли за горизонтом. Но расстояние — не помеха для почти бога; он чувствовал, что обе барки там, за изгибом земли. И еще, в воздухе висели слабые следы демонов, похожие на ленты эфира: Хдар, Страг и Спиндель.

Талос посмотрел на озеро.

На поверхности чернильно-черной воды крутились и ныряли куски льда. Времени почти нет — Светоносица в опасности. Он резко вернул лодыжку обратно на место, и запихнул, насколько это было возможно, вылезший металл в плечевой сустав. Спустился на берег озера, на мгновение остановился и посмотрел на горизонт, в направлении невидимых кораблей, потом стал медленно входить в озеро, льдины ударялись в его тело, разбивались об него, но он продолжал идти. Дальше и дальше, постепенно погружаясь в ледяную воду, пока голова не исчезла под поверхностью.

### ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА. Железные Ворота

По обе стороны от них высились ржаво-красные горы, упираясь прямо в узкую серую полоску — все, что осталось от неба в этом мрачном месте. Быть может рассвет и осветил вершины утесов, но здесь, на дне ущелья, надо было дождаться полудня, чтобы свет добрался до них. Пустынное место, может быть самое пустынное на умирающей земле. Никто не был здесь пять тысяч лет, с тех пор как Маризиан прошел здесь в противоположном направлении, убегая из Искьярда.

Ущелье сузилось и начало вилять как змея. Гарадас только успевал вертеть рулем из стороны в сторону. Парящий над Волнами шел по тонкой реке льда, и нависавшие с обеих сторон утесы опасно проносились в нескольких ярдах от бортов.

Ветер с юга дул уже целый час, усилившись в узком ущелье, но, несмотря на благоприятные для них условия, Темный Корабль, на мачтах которого висело темное облако, по-прежнему нагонял.

Когда они впервые увидели его, он был маленькой далекой точкой, сопровождаемой ураганом и скользившей в темноте по извилистому каньону, но, постепенно, он сожрал расстояние между ними и сейчас развевающиеся черные паруса корабля Немертвого Лорда заполнили всю ширину ущелья за ними; Темный Корабль был так близко, что были ясно видны лица вампиров, толпившихся на носу.

Впереди ущелье плавно изгибалось. Бронзовый Воин говорил о воротах, через которые они смогут пройти только при помощи магии меча. Но пока никаких признаков никаких ворот.

Гарадас поставил своих людей с луками вдоль задних поручней Парящего над Волнами, ожидая, пока Темный Корабль подойдет поближе. Буквально через несколько секунд Самлак натянул лук и выстрелил, но сильный ветер с юга схватил стрелу и она упала не долетев до корабля, черная тень которого секунду спустя легла на нее — расстояние между кораблями сокращалась с каждым мгновением. Еще полчаса, и Фаран нагонит их.

Какая-то фигура задвигалась на корме корабля вампиров. Высокий, одетый в кожаные доспехи, с лысой головой. Фаран Готон. Немертвые торопливо расступались перед ним, он не спеша прошел на нос и встал на бушприте, крепко схватился за линь кливера и внимательно посмотрел на людей, стоявших на корме Парящего над Волнами.

Горцы, увидев его так близко, послали поток стрел, но все они упали, не долетев до корабля. Староста крикнул, приказывая своим людям прекратить стрелять. Через полчаса им понадобится каждая стрела.

Расстояние сократилось настолько, что было видно даже выражение лица Фарана. В конце концов его глаза остановились на Уртреде. "Знает ли он кто я?" спросил себя жрец. "Фаран никогда не видел меня без маски, а без нее меня вообще невозможно узнать."

Тем не менее Лорд-Вампир не отрывал от него глаз. Мир закружился вокруг Уртреда, и он почувствовал, как невидимые гипнотические стрелы летят через разделяющие их пространство и ввинчиваются прямо в мозг: он услышал голоса — они шептали, уговаривали, приказывали. Глаза жреца стали стекленеть.

Внезапно на корму прибежал Джайал, вырвав Уртреда из транса. Его лицо перекосило волнение, голос дрожал.

— Ворота, путь в Искьярд, впереди! — крикнул, задыхаясь от возбуждения. Все глядели на преследующий их корабль, но тут, как один, повернулись и поглядели туда, куда он указывал, мимо наполненных ветром парусов Парящего над Волнами. Далеко впереди небо горело золотом, так непохожим на слабый солнечный свет, омывавший вершины утесов.

— Фарану нас не поймать, — проворчал Джайал, вытаскивая из ножен меч. — Только Зуб Дракона может открыть ворота в Искьярд; так сказал Бронзовый Воин, — добавил он, ловя серый свет обнаженным лезвием меча. Немедленно цвет стали изменился. Теперь он светился золотым, точно таким же, как и странный свет в небе. — Видите? Меч отвечает; он живой. Он знает, что почти дома.

Уртред опять посмотрел вперед. Корабль огибал очередной выступ извилистого каньона, и внезапно свечение впереди обрело форму. Над ущельем он увидел золотой мост, из которого били лучи света, создавая над дном каньона золотую и серебряную пелену. Через мерцающую завесу ничего не было видно.

— Время пришло, — Джайал повернулся к Талассе. На его молодом и, одновременно, старом лице появилось выражение печали, таким взглядом он не глядел на Талассу с тех пор, как вернулся в Тралл.

— Время для чего? — спросила Таласса.

— Для расставания, Таласса.

— Почему? Меч перенесет всех нас в Искьярд.

Джайал покачал головой. — Нет. Пока я глядел на мост, в моем сознании зазвучал голос, голос Маризиана. Он сказал мне, что меч перенесет меня в город, туда, где Маризиан нашел его, глубоко под землю — перенесет меня, но не вас. Так что прощай. Может быть я опять увижу тебя в другом мире, если Ре решит, что я заслужил Зал Белой Розы. Отец и Мордехай заняли мою жизнь у смерти, при помощи Теневого Жезла. Я с удовольствием отдаю ее обратно, так как небытие лучше, чем жить с проклятием, как я жил последние семь лет.

— Но благодаря Жезлу ты выжил, иначе ты бы умер на поле Тралла.

Джайал опять покачал головой. — Нет. Когда я воскрес в палатке отца, то уже все знал. Магия не может вернуть жизнь мертвому. — Он повернулся к Уртреду. — Я тебя просил об одной услуге, ты не забыл?

— Помню, — ответил Уртред. — Если я найду Жезл, я должен похоронить его там, где никто и никогда не найдет его.

Джайал очень серьезно кивнул. — Точно! Пускай никогда ни один человек не станет тем, кем стал я. Когда я вернулся в Тралл, ко мне вернулись и воспоминания — те самые, которые я подавлял. И вместо надежды меня охватило отчаяние — я понял, что стал призраком самого себя, остаток моей жизни занят у него, у тени. Как он использовал меня, как играл со мной! И все только из-за магии Жезла.

— Но ты все еще можешь использовать жезл против Двойника, вернуть его обратно в Тени.

Джайал покачал головой. — Жезл у Двойника, а он никогда не расстанется с ним, пока не завладеет этим телом, а я не перенесусь в сломанное, которое оставил ему на поле Тралла. Смогу ли я выдержать боль ран, с которыми он жил последние семь лет? Возможно нет, ведь Двойник во всем противоположность мне. В сражении с болью он невероятно силен. А этот сосуд? Это тело, которое я ношу? Почему бы мне не перерезать запястья или прыгнуть из корабля, чтобы сломать все кости этого украденного тела? Тогда он умрет, потому что может жить только пока живо его старое тело.

— Но, друзья, я трус. Отец знал это еще тогда, в Тралле, знал, что без темноты брата я не настоящий.

— Но ты сражался в битве, прошел через множество опасностей, чтобы достать меч, вместе с нами добрался до верхушки мира. Как ты можешь называть себя трусом? — удивился Уртред.

— Совесть, жрец, проклятая совесть: я могу сделать, но не делаю. Но теперь все кончено, судьба решила за меня. Смотри, что унаследует Двойник! — выплюнул Джайал со странным блеском в глазах и рванул рукав своей туники. Почти всю руку покрывали большие, зелено-коричневые пятна, похожие на синяки, но из их гниющих сердец сочилась зловонная жидкость. Все, стоявшие на корме, невольно отскочили назад.

— Чума, — с мрачным удовлетворением сказал Джайал. — Мой подарок ему.

— Ой, Джайал, почему же ты не выпил, почему не хочешь вылечиться? — спросила Таласса.

Он покачал головой. — Все кончено, миледи. Лекарство, жизнь, все.

— У меня еще есть магия: тебя можно спасти. Живи, — умоляюще сказала Таласса.

Кривая усмешка перекосила лицо воина. — Жить? Я же сказал тебе: это не жизнь. Прощай.

И он пошел обратно на нос Парящего над Волнами; Таласса, неуверенно, шагнула за ним, но ветер немедленно прекратился и Темный Корабль сзади резко сократил расстояние. Она остановилась, глядя на уходящую фигуру Джайала. Пока они говорили, сияющая золотая вуаль становилась сильнее и сильнее, и, достигнув носа, он стал только темным силуэтом на ее фоне, потом свет взорвался ярким пламенем, и золотое сияние поглотило его.

До восхода оставалось еще несколько мгновений. Уртред повернулся. Небо на востоке осветилось, на всю длину Железных Ворот. Пурпурные и золотые полосы побежали по серым облакам, нависшим нас ущельем. Змея на носу корабля Фарана была только в пятидесяти ядах позади. Рядом с Немертвым Лордом стоял Голон, и, как раз тогда, когда Уртред посмотрел на него, руки волшебника задвигались в воздухе: очередное заклинание.

Гарадас, который вел корабль вокруг очередного выступа ущелья, внезапно тревожно вскрикнул: руль в его руках стал извиваться, как живой. Староста вцепился в него, но у руля появилось свое собственное мнение, он вырывался и прыгал в стороны. Парящей над Волнами начал опасно раскачиваться из стороны в сторону.

— Магия, — крикнул Гарадас. — Стреляйте парни, достаньте волшебника.

Горцы поспешно натянули луки и осыпали стрелами нос Темного Корабля, на котором толпились вампиры, закрывая руками глаза от золотого сияния, как если бы это было самое яркое солнце. На этот раз стрелы долетели. Одна из них вонзилась в деревянную голову змеи на корабля Фарана, другие ударили в самого Немертвого Лорда, но тот быстрым движением руки в боевой рукавице отбил их в сторону.

Парящей над Волнами все еще качался из стороны в сторону. А Голон уже приготовил другое заклинание: с последним щелчком пальцев он его высвободил. Магической шторм захлестнул палубу судна. Спокойно лежащие веревки и свободные концы такелажа изогнулись, перекрутились, поднялись в воздух и начали щелкать во все стороны, как змеи, ударяя по лучникам и выбивая луки из их рук; один человек даже упал за борт. Секундой позже конец одной из нижних рей корабля Фарана прошел у него над головой.

Уртред оглянулся: золотой занавес заполнил весь горизонт. Джайал был где-то на носу, исчезнув в волшебном сиянии. В пяти сотнях футов над ними висел золотой мост, из которого падала световая завеса. Только теперь он увидел массивный камень, свисавший из него, но не доходивший до дна ущелья. Они были уже почти под ним.

Корабль по-прежнему замедлялся, паруса теряли ветер, дрожа, как в кандалах. Сейчас между ними и Фараном не больше пятидесяти футов. В Немертвого Лорда летело множество стрел, но он, не обращая на них внимания, гордо стоял на бушприте: стрелы замедлялись в воздухе, подлетая к нему, и уходили в сторону, отражаемые охранным заклинанием. Гарадас закричал и отбросил рукоятку рулевого весла: по его лицу и рукам побежали черные скорпионы. Барка начала поворачиваться к правому утесу.

Взгляд Фарана перепрыгнул на еще стоявших людей. Уртред опять почувствовал, как голова закружилась, под влиянием гипноза он сейчас потеряет сознание. Он встряхнулся и попытался крикнуть, предупреждая об опасности, но опоздал: один из горцев отбросил лук и достал топор, висевший на поясе. Сильным ударом он обрушил его на шею соседа, который упал, как зарезанный бык. Свихнувшийся человек повернулся, глядя вокруг себя пустым безумным взглядом, и стал рассыпать удары направо и налево. Он сражался с силой двух людей, и его друзья толпой навались на него.

Уртред проскользнул мимо них и схватился за рукоятку руля, прямо перед ним чернела стена ущелья. Сошедший с ума человек лягнул ногой, заставив Уртреда закрутиться. Внезапно сияние моста исчезло, как если бы золотой свет сменился другим, обычным. Перед глазами Уртреда на мгновение мелькнул нос корабля: удивительно отчетливо он увидел Джайала, в последний раз. Рыцарь поднял меч вверх, к камню.

В следующее мгновение один из канатов выгнулся и сбоку ударил Уртреда по голове. Бортовые утлегари Парящего над Волнами ударились об утес и с треском сломались, дерево и железо полетели на лед. Корабль содрогнулся и опрокинулся на бок, главная мачта сломалась. Спутанный клубок из рангоутов и канатов рухнул за борт, увлекая корабль дальше по ущелью, люди отлетели к поручням на корме, палуба встала под углом в сорок пять градусов. Уртред держал Талассу, пока они скользили по палубе в кучу парусов и такелажа. Отчаянным усилием он стряхнул с себя обломки. Каким-то образом они все еще ползли вперед, хотя свешивавшийся сзади такелаж действовал как гигантский тормоз. Бушприт корабля Фарана уже навис над их кормой, на нем толпились вампиры, готовые прыгнуть вниз. Над ними прошла тень — тень моста. А потом мир взорвался золотым светом.

Вампиры, прыгнувшие на Парящего над Волнами, испарились. Темный корабль и ущелье исчезли. Горизонт выгнулся наружу, взорвался, и унесся за пределы зрения. Все вокруг стало ослепляюще белым.

Зрение Уртреда постепенно прояснилось. Парящий над Волнами скользил вперед, все еще лежа на боку и волоча за собой обломки дерева и обрывки канатов.

Корабль скользил все медленнее и медленнее, пока не закрутился на месте и, наконец, не остановился. Они находились в обширной ледяной пустыне, повсюду крутились маленькие снежные вихри, дул слабый ветер. И никакого следа Джайала. Только там, где он стоял на носу, осталась единственное выжженное пятно. Тишина, нарушаемая только воем ветра. И этот вой шел ни с севера, юга, запада или востока, но со всех сторон, сходясь на остатках разбитого корабля, как если бы мертвые духи слетались сюда для того, чтобы посмотреть на захватчиков, проникших в их мир.

Уртред встал, вытащив себя из кучи обломков, ледяные пальцы ветра трепали его изодранную одежду. Холод пробирал до костей. Заваленная обломками палуба и мервые жители деревни Года были покрыты серым налетом инея. Некоторые горцы зашевелились. Одним из них оказался Гарадас. Он изучающе взглянул на руки, ища скорпионов, только что бегавших по его рукам и лицу — но они исчезли. Помимо него выжили еще двое горцев: Самлак и человек по имени Остман.

Уртред помог Талассе встать на ноги, а Самлак по остаткам канатов и надстроек взобрался на нос и оттуда поглядел вперед. — Башни! Похоже на город, — крикнул он.

Уртред напряг глаза. В Железных воротах был почти рассвет, но здесь небо только слабо посерело. Значит они находятся еще дальше на север, во многих лигах от ущелья. На краю ледяной равнины стояли черные силуэты. Штук сто, не меньше. А за ними в небо быстро поднималась сияющая звезда, которую он никогда не видел раньше, и поднималась она быстрее, чем любая другая звезда, которую он видел раньше.

— Да, это город, — сказала Таласса. — Но что это за звезда? Я никогда не видела похожих на нее.

Оба повернулись к старосте, который лучше них знал созвездия северных переделов мира. Но Гарадас только пожал плечами. — И я — смотрите, как быстро она движется. Возможно это знак, посланный Ре. — Пока они смотрели, звезда остановилась прямо над башнями посреди горизонта.

Уртред посмотрел на Талассу, и она вернула ему взгляд, ее серые глаза не колебались. — Да, возможно это знак, — сказал он. — Ре послал звезду приветствовать Светоносицу на пороге Искьярда. — Он задрожал, вспомнив пророчество отца, и, чтобы скрыть дрожь в руках и ногах, резко добавил. — Холодно. Давайте выберем все, что сможем из этой кучи и пойдем в город.

Все засуетились, заходили по палубе, избегая тел умерших товарищей, выбирая все, что можно из их рюкзаков и подбирая упавшее оружие, и даже вырезали куски материи из парусов, чтобы использовать их как дополнительные плащи. В конце концов все было готово. Пробиваясь через воющий ветер они пошли на север, на свет звезды. Еще немного, и они окажутся в Затерянном Городе.

### ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА. Галерея призраков

В мгновение ока Джайала бросило в пространство, так же как и тогда, когда, перенесенный силой Зуба Дракона, он летел вместе со всеми из Тралла в Году. Но на этот раз, вынырнув из темноты бессознательности, он проснулся один, в каком-то алькове.

Было холодно — лед покрывал окружавшие его стены. И он по-прежнему обеими руками сжимал меч. Зуб Дракона слабо светился. Как и тогда, в Железных Воротах, внутри зазвучал голос, шедший от самого меча. Голос того, кто когда-то владел им: голос Маризиана. Голос сказал Джайалу, что тот находится в подземном мире, в том самом месте, откуда Маризиан начал свое великое путешествие пять тысяч лет назад. И где закончится его путешествие. Двойник не мог бы далеко. Голос Маризиана умер, и теперь, как назойливый шепот, Джайал слышал внутренним слухом другие призрачные голоса, множество голосов, хлынувшее в его сознание.

Серый свет лился через темноту перед ним, как бы просачиваясь через толстую ледяную плиту. Джайал поднял Зуб Дракона и клинок полыхнул, осветив все вокруг. Он увидел длинный зал, похожий на нёф какого-то храма, бежавший налево и направо от того места, где он стоял. Нёф был по меньшей мере сто футов в ширину, стены сделаны из серого камня. Очень высокий сводчатый потолок почти терялся холодной полутьме. На противоположной стене Джайал увидел бесконечную линию альковов и пьедесталов, похожих на тот, на котором он стоял. И каждый из них был занят.

Какое-то время он стоял не двигаясь; оказалось, что с его волос и бровей свисают сосульки. Ладони, которые он видел в свете меча, были очень бледными и синими, возможно от холода, черными пятна перешли и на них. Чума быстро распространялась по телу. Он должен как можно скорее найти Двойника и покончить с проклятием, которое Жезл принес в мир семь лет назад. Иначе бесчестье навсегда запятнает славное имя Иллгиллов.

Честь? А что это такое? Во всяком случае не подвиги в битвах, потому что он всегда сражался изо всех сил, а зло все равно победило.

Нет, если честь жива, она живет в личностях, схваченных железными челюстями судьбы, в безнадежных поступках, без надежды на искупление или вознаграждение. Честь в том, чтобы отказаться от себя и от всех своих надежд; от всего хорошего. Честь в том, чтобы протянуть руки к пустоте, черноте — и обнять ее.

Бубоны пульсировали на спине, в паху и в подмышках, Хдар резвился внутри него; демон, безжалостный демон. Глухая боль, усиливавшаяся с каждым часом. Неужели это именно то, что ощущает Двойник — никогда не заканчивающаяся боль искалеченного тела? Интересно, скоро ли он умрет? А может быть из-за проклятия он не может умереть, как не умер Двойник на поле Тралла? А перед концом он вообще станет чудовищем, вызывающим отвращение одним видом. Масса черной, покрытой струпьями плоти, истекающей гноем, лицо все в язвах, глаза вытекли — и этот монстр будет жить и дышать.

В любом случае он не сумеет отомстить, если не успеет добраться до Двойника. Он должен найти его. И быстро. Возможно сам Двойник приведет его к себе. Джайал еще немного подождал, надеясь что голос Двойника зазвучит у него в голове и, как это было в последние несколько недель, начнет командовать — скажет, куда идти, потом эта тварь возьмет Жезл и воскреснет в его теле. Тем не менее — достаточно странно — в первый раз за много дней голос решил помолчать и только духи шептали не переставая.

Рукоятка меча обожгла ладонь. Прямо на глазах она из золотой, которой была в Железных Воротах, стала медно-красной и засветилось медным светом, как в подземном городе под Траллом, или как тогда, когда Эревон, умерший Бог Луны, благословил меч на своей могиле в Лорне. Меч, старый друг, бывший с ним все эти годы с того момента, когда он впервые взял его в руки в башне волшебника в далекой Орморике: все это время он не представлял себе его настоящую силу и знал только тепло клинка, который мог резать камень, но сейчас понял, что ум и знания Маризиана переходили из рукоятки прямо к нему, говорили с ним, вели его. Нимб света сверкал вокруг Зуба Дракона, и, когда глаза Джайала привыкли к темноте, а в голове прояснилась, он увидел плавающую в воздухе картину. Он ясно видел и холодный серый нёф, но прямо перед ним висела не очень отчетливая карта, нарисованная серыми линиями на нимбе, и, присмотревшись, он различил план и башни города, подземные уровни, спиралью уходящие далеко вниз, к центру земли, вместе складывавшиеся в подземную воронку, а почти в центре водоворота он почувствовал, как бьется энергия, отвечающая мечу. Теневой Жезл. Сверкает далеко внизу. Да, далеко, но не слишком. Он только должен спуститься по ясно видной дороге, и начинается она здесь, в этом зале.

Джайал почувствовал, что его ноги заледенели: он попытался поднять сначала одну, потом другую, и каждый раз раздавался треск льда; он примерз к полу алькова.

С трудом сойдя с пьедестала, Джайал окунулся в холодный свет нёфа; теперь он видел, что бесконечная линия альковов вытянулась вдоль стены огромного зала. И в каждом стояла молчаливая замерзшая фигура. Внезапно он понял: это его братья, воины, такие же как и он сам. Возможно он будет не один.

Какой-то импульс толкнул его к алькову в противоположной стене нёфа, находившемуся прямо перед ним. Он поднял Зуб Дракона повыше, чтобы свет мог осветить лицо статуи. Бледное лицо, покрытое блестящим льдом, глаза открыты, глядят не отрываясь. Сердце Джайала упало: он узнал лицо. Фуризель, его сержант в легионе: человек, который подобрал его несколько месяцев назад в Тралле, в ту ночь, когда он искал Талассу, когда потерял и нашел Зуб Дракона. Тот самый Фуризель, чей труп он позже нашел в доме на Серебряной Дороге. Фуризель стоял прямо, с руками, положенными на головку эфеса двуручного меча. Почему его тело оказалось здесь? Клинок в руках Фуризеля засветился. Джайал отступил обратно, сердце билось, как сумасшедшее. И тут он увидел, что мечи воинов во всем нёфе начал светиться, отвечая на свет Зуба Дракона.

А потом из каждой ниши начали выходить тени, тени, отбрасываемые мечами. Или это обман зрения, фантомы движущегося света? Тени подходили к нему. Он невольно отступил назад, в центр нёфа.

На серых призрачных телах материализовались лица, знакомые лица. Лица его товарищей, погибших на поле Тралла: Вортумин, Ядшаси, Эдрик, Полюсо. Неужели эти погибшие воины не заслужили место в теплом раю Ре? Вместо этого они здесь, заключенные в этом холодном месте, пристройке к Миру Теней. Да, это не Зал Белой Розы. И они прокляты: их кости остались гнить в земле.

Серые призраки приближались, окружая его. Потом, как один, они подняли мечи и направили прямо на него.

Холод пробежал по шее. За кольцом призраков, окружившим его, Джайал увидел одну единственную фигуру, медленно плывущую к нему из самого конца нёфа. Фигура приближалось, совершенно беззвучно. Хотя все остальные призраки были серыми, этот еще сохранил следы краски, как если бы время и смерть еще не успели стереть с него последние следы жизни. По мере того, как он приближался, ряды призраков раздавались перед ним, а потом, клубясь как облака, вновь выстраивались за его спиной.

Джайал увидел достаточно. Он уже понял, кто идет.

Лицо призрака изменилось, стало почти неузнаваемым из-за ожогов и седой бороды. Но выцветшие черно-красные доспехи остались теми же самыми, которые он носил на поле Тралла, а светящиеся глаза было невозможно не узнать.

Да, отец, призрак отца, вот кто пришел к нему. Чтобы повести в то место, где он умер, где Двойник ждет его, Джайала Иллгилла.

### ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Последний вызов

Исчез… Перед Темным кораблем простирались только Железные Ворота. И никакого следа Парящего над Волнами. Ветер-демон тоже исчез. Корабль Фарана застыл на месте, поддерживаемый только полозьями. Позади, на конце ущелья, небо исчертили красные полосы. Восход, уже скоро. И негде укрыться, ни на корабле, ни в ущелье.

После вспышки ослепляющего света Фарану потребовалось несколько минут, чтобы опять начать видеть, хотя темные пятна все еще плавали перед глазами. Он тяжело сел на скамью на носу Темного Корабля, среди стрел горцев, которые утыкали фальшборт и мачты.

Голон стоял перед ним, глядя на Железные Ворота: лицо волшебника было смертельно бледным.

Фаран заставил себя подняться. — Куда они делись? — спросил он мага.

Голон вынул пурпурную гемму из плаща и вытянув перед собой руку, нахмурился, концентрируясь. Гемма качнулась на север, вдоль Железных Ворот.

— Искьярд, — прошептал он, обращаясь к Фарану. — Прямо перед вспышкой я видел комету, аркой пронесшуюся по небу. Зуб Дракона перенес их туда, как и в Тралле. Корабль, людей — всех.

— Сколько до города? Лига, сто?

Голон покачал головой. Он посмотрел на темные утесы, склонившиеся над их головами. — Только боги могли путешествовать по этому месту. Для нас это тюрьма. Мы можем вечно идти под парусами, и никогда не окажемся в Искьярде.

— В каждое место есть своя дорога, — возразил Фаран. — Должен быть путь и отсюда.

— Только обратно, убегая от поднимающегося солнца, или вверх, — ответил Голон, указывая на узкую щель неба над ними.

— Вверх? — Фаран тоже посмотрел на нависшие утесы. Золотой свет утра уже омыл их вершины. — Если бы небо всегда было темным, у нас хватило бы времени, чтобы забраться вверх по скалам. Но идет солнце, нет тени, спрятаться негде.

— Остается только одно.

— И что это?

Волшебник опять посмотрел на своего хозяина. Чума распространялась быстро, ее семена бежали по венам, пятнали кожу. Он пытался отрицать очевидное, не обращал внимание на пятна, на чужое присутствие, на онемение и гной, но вены горят — это невозможно отрицать. Куда такие как он идут после смерти? Допустит ли его Князь Исс в пурпурные залы? Или, воющий призрак, он навсегда останется в бездне?

Занятия магией почти не оставляли время для раздумий на эту тему. Еще только что он держал в повиновении демона ветра, который привел их корабль сюда, подгонял его ярость, сражался, но все это было до вспышки. А теперь они стоят, напряжение погони схлынуло, и ему осталось только одно: смертельный холод, который покончит с ним, очень скоро.

Небо светлело, и лучи солнца начали проникать вниз, освещать утесы. Еще полчаса, и свет доберется до дна каньона. Фаран и орда вампиров превратится в туман, сгинет без следа. Но Фаран не отрывал свой взгляд от него, и он опять почувствовал, что эти глаза вот-вот оторвут душу от мозга и сожрут ее.

— Голон, нам надо заклинание, быстро. — Несмотря на гипноз Голон отметил напряжение в голосе хозяина.

Он отвел глаза от Фарана и уставился на палубу, на выцветшие и порванные пурпурные сандалии, как если бы они принадлежали не ему, а кому-то другому. Он носил их не снимая с того дня в Тралле, когда по всем улицам города искал жреца в маске.

Остался только один вызов, последнее заклинание, которое могло спасти хозяина. Не один демон, но толпа: те самые твари, которые натягивают край ночи на землю, пожирая свет Ре. Посвященные Исса, как драконы Харкена посвящены Ре. Это оставит ущелье и весь мир в темноте, навсегда.

Но он, который вызывал Некрона и Ахерона, Хдара и Страга, боялся даже произнести вслух имя этих созданий, не то, чтобы призвать их; право вызова всего этого пантеона принадлежало только Лорду Иссу, и никому другому, тем более слугам, вроде Голона.

— Ну, — подсказал Фаран, возвращая его к действительности. Голон сообразил, что он куда-то уплыл, вырвался из оков гипноза вампира. Раньше такого с ним не случалось. Не была ли это сила смерти? — Какой ответ есть у тебя? — нетерпеливо спросил Лорд-Вампир.

— Нет никакого ответа, милорд, только… — волшебник замолчал.

— Только?

Голон посмотрел вверх и опять наткнулся на взгляд Фарана. Да, либо это сила смерти, либо то, что Фарана частично ослеп после той вспышки света, которая отправила Порхающего по Волнам в Искьярд: глаза вампира были полузакрыты, их гипнотическое воздействие почти не чувствовалось. — Милорд, я не должен даже говорить об этом, — сказал Голон колеблющимся голосом.

— Говорить о чем? Выкладывай, человек.

Голон сглотнул. — Если я выполню ваш приказ, нас проклянут даже в пурпурных залах и на звездах.

— Мы оба и так прокляты, ты и я, — опять прервал его Фаран, — ради славы Червя и поражения Огня. Таков договор, который мы заключили в Тире Ганде, когда Старейшины приказали мне идти на Тралл: Исс победит, чего бы это не стоило. С тех пор я держу свою клятву. Я взял на себя даже проклятие Ахерона — мы с тобой осуждены одинаково, нас нельзя проклясть еще больше. Говори, что это за жертва, что за цена, которую мы должны уплатить. Светоносица не должна ускользнуть.

Голон закрыл глаза. — Очень хорошо. Слушайте, милорд, и вы поймете мой страх. Демоны, о которых я говорю, принесут вечную тьму, Полночь Конца Времени.

— Все, кто читал Книгу Червя знает эти имена, но знает и то, что будет проклят, если даже тихонько пробормочет их, потому что только Лорд Исс может произнести имена этих созданий вслух. — Голон опять посмотрел в небо. — Я сейчас процитирую вам соответствующий отрывок.

— В золотом веке мира не было циклов, никогда ночь не сменяла день, а день — ночь; но королевства, которыми правили боги, уже существовали. Там, где жил Ре, всегда светило солнце, в королевстве его брата, Эревона, всегда была полночь и сияла полная луна, а во владениях Исса царила вечная тьма, не освещаемая ни солнцем ни луной. Но потом пришли войны богов, и каждый стремился распространить свою гегемониюна других, и Ре послал своих огненных драконов, везущих карету солнца, в королевство Исса, а Исс послал свои создания, чтобы они натянули шатер ночи над королевством Ре.


— Так сказано в книге закона. Теперь у драконов Ре нет такой силы, которая была когда-то: никто не видел и не слышал их, пока мы не растревожили их гнездо под Палисадами. Но каждый день мы видим силу созданий Исса: они летят вокруг света все быстрее и быстрее, длительность дня незаметно сокращается. Через тысячу лет, или через тысячу тысяч, они догонят свой хвост. И тогда темная ночь протянется от одного горизонта до другого, настанет вечная темнота, солнце никогда не взойдет и время закончится.

— Но ты можешь призвать эти создания? — спросил Фаран.

— Да, это в моей власти. Но прежде, чем я сделаю это, обдумайте, милорд, одно соображение: если я вызову демонов, то уничтожу пророчество — сама ткань судьбы распустится, время ускорится, я заставлю поторопиться самого Лорда Исса. То, что все равно должно будет случиться, пускай через эоны времени и постепенно — наступление вечной ночи — произойдет немедленно. И как раз тогда, когда главный враг Исса, Светоносица, еще жива; когда последователи Ре еще не потеряли надежду. Пусть она умрет, у них не останется никакой надежды и некому будет остановить приближающееся королевство Исса.

— Ты говоришь, что мы должны ждать? Но как мы можем ждать, если свет дня будет здесь через несколько минут? Скоро он уничтожит нас, Светоносица сбежит, и приход Исса окажется под угрозой? — сказал Фаран, махнув рукой на подползающий свет.

Голон посмотрел ему в лицо, неминуемая смерть освободила его язык, дала ему мужество, так не хватавшего в последние годы, ответить своему повелителю. — Возможно лучше умереть, чем подвергнуться проклятию, которое неизбежно последует за вызовом этих демонов. Оно уничтожит все остальные проклятия на наши головы, и заменит их собой. Тогда моя душа никогда не войдет в Серый Дворец. А что с вашей, которая уже там? Подумайте об этом: придет сам Исс, выдернет ее из вершины пирамиды и выбросит из Дворца — она станет бродячей тенью и будет скитаться в Мире Теней до тех пор, пока земля не сгорит дотла, ее пепел не остынет и не останется ни богов ни людей. Теперь скажите мне, милорд, разве гибель не лучше?

Голон остановился и внимательно посмотрел на своего повелителя. Ему показалось, что в Немертвом Лорде идет внутренняя борьба; бледное лицо стало смертельно бледны, превратилось в маску двухсотлетнего трупа, лишенную малейших следов жизни и надежды.

— Дольше вечности страдать невозможно, — прошептал Фаран. Он придвинулся ближе к волшебнику. — Приведи мне демонов. Взамен я дам тебе Черную Чашу. Ты умираешь, у тебя чума, разве нет?

Голон невольно отступил от него. — Вы думаете, я не знаю?

Фаран усмехнулся и понюхал воздух. — Да, я чувствую ее. Если бы ты был такой, как я, ты бы тоже почувствовал. Сотни тысяч запахов дня, некоторые приятные, некоторые ужасные, но этот сочится через поры твоей кожи. — Голон повесил голову. — Что тебе терять? — продолжал Фаран. — Помоги мне, и вместо смерти будешь жить вечно, как и я.

— Даже называть имя этих демонов — ересь.

— Что, ты не в состоянии произнести это имя вслух? Тогда я произнесу его вместо тебя: я не боюсь проклятия. Даже если Бог рассердится, он никогда не выбросит меня из Серого Дворца, потому что я его избранник, я тот, чьи действия принесут ему вечную победу.

Он глубоко вздохнул и уставился в небо, как если бы именно оно грозило им тяжелой карой. — На самом краю занавеса ночи, — продекламировал он, — летают тысячи тысяч слуг Исса, неся за собой на своих рогатых ногах темноту. Эти создания именуются Атанор.

Сердце Голона замерзло в груди, когда он услышал это имя, он тоже уставился в небо, чтобы увидеть, какому наказанию подвернет Бог хозяина за его упрямство. Но ничего не произошло, и только свет рассвета продолжал медленно подползать к ним.

В затуманенных глазах Фарана мелькнул триумфальный блеск. — Видишь! Я назвал их, и мы оба живы. Теперь нам нужна твоя сила. Солнце почти у нас над головой. Мы не можем ждать: зови их, немедленно.

— Но, повелитель, это прерогатива одного Исса…

Фаран резко оборвал его. — Пускай обычные люди ищут господина и повелителя мира; великий человек не обращает внимания на колебания, попирает любую силу, даже божественную. Как вообще могло бы человечество идти вперед без вдохновения тех, кто сами почти боги?

Голон не ответил, хотя после еретических слов Лорда-Вампира по его спине пробежал неприятный холодок.

— Мы ускорим приход тьмы, который и так неизбежен — вот и все, — продолжал Фаран. — Тогда все создания, которые боятся солнца, Братья, хобгоблины и тролли, которые вынуждены жить под землей в темных пещерах, проклятые духи деревьев, каменные гиганты, замерзающие на солнце, призраки и приведения, живущие только в темноте — все они не только поблагодарят нас, но и с радостью присоединятся к нам, к нашему делу. И Исс, тоже, когда победителем спустится на землю в своей карете, разве не поблагодарит нас за то, что мы сократили время его ссылки на звездах? Разве он не поднимет наши души и не поместит их на верхушке пирамиды в Сером Дворце, откуда мы будем смотреть сверху вниз на всех остальных его слуг? И разве он не проклянет всех остальных, и главным образом Маризиана, который написал пророчества и напустил в них столько туману, что только я, Фаран Гатон, сумел избавиться от него? Да, сам Исс поблагодарит нас, Голон.

Голон не ответил, но задумчиво повесил голову. Он-то знал, что слова Фарана — бред сумасшедшего, не способного увидеть неизбежность проклятия, которое неотвратимо последует вслед за вызовом. Почему Исс должен заботиться хотя бы об одном избранном, вроде Фарана? В глазах Бога он не больше насекомого, крошечная жужжащая помеха, которую Исс прихлопнет, как только появится на земле.

Тем не менее у Фарана все еще есть кое-что, что должен иметь Голон: Черная Чаша. И хотя план князя совершенно безумен, и нет никаких сомнений, что они оба будут прокляты, не лучше ли быть проклятым, но живым, чем благословенным, но мертвым?

— Ну, ты все равно молчишь, — проворчал Фаран. — Неужели ты просто боишься вызвать их? — Он указал на восток. — Я назвал их, но что хорошего в имени? Мой язык не в состоянии вызвать их, только твой. Каждую минуту солнце еще ближе подползает к нам, и скоро настанет момент, когда его треклятое лицо осветит нас и мы оба погибнем. Атанор уже прошли над Астардианским Морем и над краем мира. Если ты знаешь слова ритуала, возврати их сюда и накрой нас темнотой.

Странно, но Голон, которого никто не видел смеющимся с того дня, как Фаран призвал его в свой дворец в Тире Ганде, позволил себе безрадостный смешок. — Милорд, любой жрец Исса знает слова этого заклинания, потому что каждый день и каждую ночь мы ждем прихода Князя, и его вечной тьмы. Этими словами мы будем приветствовать его той страшной ночью.

— Голон, я никогда не интересовался молитвами, ведь тогда я мог взять с собой любого проповедника Материнского Храма Тире Ганда. Я выбрал тебя, потому что у тебя есть сила, ты можешь молитву превратить в действие, скучный текст — в магию.

Улыбка прошла по лицу Голона. — Сила? — повторил он. — Да, у меня есть сила, которая приходит вместе со знанием, а этого знания, милорд, вам лучше всего опасаться. — Он так сильно сжал кулаки, что костяшки пальцев стали выглядеть белыми, даже в темноте. — Я долго учился, изучал старинные книги и манускрипты с именами демонов. Изучал так долго, что эти имена взывали ко мне из пергамента перед глазами, звали меня из их домов на звездах. Они искушали меня, эти голоса, просили вызвать их на землю, без всяких охранных заклинаний. Они убеждали, они жаловались. Я чувствовал, что моя решимость слабеет, но точно знал, что случится, если уступлю им: разве я не видел шесть моих братьев, растерзанных на куски?

— А когда я уже не мог больше выдерживать смех и насмешки демонов, то убегал из моей башни, прижимая руки к ушам и пытаясь заглушить их голоса, а потом отправлялся бродить по окрестным пустошам над Тире Гандом и, иногда, проводил там целый день, вплоть до сумерек. А когда на землю наползала темнота, приходили голоса этих, в тысячу раз более сильные, чем голоса других демонов, похожие на крики летучих мышей. И я глядел вверх и видел, прямо над краем ночи, их, Атанор. В тысячу раз могущественнее, чем другие, и только у Исса есть право сковать их узами и подчинить своей воле; в тысячу раз более опасные чем те, что убили моих братьев.

— Они ничего не сделают тебе — они увидят, что мы исполняем волю Исса.

— Нет, уверяю вас, милорд, мы поплатимся своими душами, — яростно ответил Голон.

Фаран подошел поближе. — Солнце быстро стареет, идет вечная ночь. Ты уже высох: в душе, в мыслях. Ты слишком много времени прожил в заплесневелых библиотеках, ломал голову над теологическими проблемами, искал смысла в книгах Червя и дошел до точки. Наш повелитель живет не в тенях библиотек и не на пыльных страницах книг. Он на звездах. Он там, а мы здесь, поэтому он нуждается в нас, и мы должны действовать, выполнять его волю. Покажи, что ты верный слуга, а не тот, кто проглотил великое множество пыльных томов и подавился ими.

На этот раз Голон не отступил назад, а поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, на что никогда не осмеливался раньше. — Возможно ты прав. Но что хорошего в твоих словах? — Он засучил рукав и показал Фарану руку, всю в чумных нарывах. — Видишь? Я умру тогда же когда и ты, когда свет солнца накроет нас.

— Да, твоя магия не спасет тебя, — с усмешкой сказал Фаран, — но только это. — Он достал из своего темного плаща Черную Чашу. В полутьме ущелья ее поверхность казалась непроницаемо черной. — Сделай то, о чем я тебя прошу, и она твоя.

Голон поглядел на Чашу. Его заветное желание. Но потом он вспомнил сцены в могиле в Черных Копях и спросил себя, действительно ли он ее хочет?

Фаран заметил его колебания. — Ну же, мы только ускорим неизбежное. Быстрее! Мы будем жить в вечной тьме и сам Исс благословит нас. — Он поднял Чашу, не сводя глаз с Голона. — Из всех нас только у тебя есть живая кровь, наполни Чашу и пей.

Огонек триумфа сверкнул в глазах Голона, когда он взял Чашу в руки, но внутри все заледенело от страха. Неужели так себя чувствуют все, кто сталкивается с необратимостью Жизни в Смерти? Он тяжело сглотнул и достал из пояса обсидиановый нож. Потом встал на колени и поставил Чашу на палубу перед собой. — Пусть моя кровь дарует мне вечную жизнь, — прошептал он.

Потом Голон сделал надрез на запястье, пурпурно-красный поток заструился в горлышко кубка, нож выпал из его руки и со звоном ударился о палубу. Схватив Чашу обеими руками, он уставился в ее глубины, которые, как водоворот, затягивали внутрь.

— Скорее, — приказал Фаран. — Свет уже почти здесь. Надо, чтобы ты выполнил свою часть сделки. — Голон взглянул на небо. Идет солнце, символ врага. Тем не менее, откровенно говоря, когда после многих мрачных часов учебы он возвращался в свою одинокую башню, или приходил из подземелья под храмом в Тире Ганде, разве солнце не радовало его? Нет, это была ересь: теперь он будет любить только темноту. Голон закрыл глаза, поднес кубок к губам и одним быстрым движением осушил его.

Потом откинул голову и стал ждать. Что произойдет? Глоток самой горькой желчи, вот то, что огнем пробежало по его крови прямо в сердце: потом наступила внезапная тишина — мир закружился. Чаша выпала из его рук и упала на палубу, присоединившись к ножу.

Фаран, стоявший рядом, поддержал волшебника, не дал ему упасть. — Мужайся, человек: смотри, это работает, — сказал он. — Но торопись, идет восход.

Сердце Голона чуть ли не остановилось, дыхание замерзло в груди — но он не потерял сознание. Тем не менее он чувствовал, как кровь засыхает в венах. Голон потряс головой, пытаясь прояснить ее. Глаза невольно сузились, свет, отражающийся от склонов утеса, показался слишком ярким. Рассвет. Слабый серый свет на восточном конце Железных Ворот. Солнце поднимается и очень скоро он испарится, превратится в туман.

Язык во рту странно удлинился, как если бы его вытащили; кожа похолодела, стала ледяной, как смерть. Внутри была пусто: осталось только одно страстное желание: крови, свежей крови. Все остальное, заботы, мечты и надежды, забыто. Душа ушла, отправилась к Князю Тьмы: теперь она останется в Сером Дворце, навсегда. Он превратился в Живого Мертвеца.

Он наклонился, подобрал кинжал и Чашу, а потом, поддерживаемый Фараном, медленно пошел вперед, пока не оказался на бушприте. Фаран указал на запад.

— Там — далеко, на другой стороне мира, Атанор. Вызови их.

Голон кивнул. Он сбросил плащ. Больше он не чувствовал жестокий холод, как если бы его кожа задубела. Из раны на руке еще текла тонкая струйка крови. Он встал на колени и оросил ею палубу между бушпритом и фок-мачтой. Кровь шипела на деревянных планках, выжигая на нем дыры.

Потом кончиком ножа Голон начал вырезать вокруг этого места замысловатый символ, выгнутый и крестообразный.

Шли минуты, становилось все светлее. Руна стала сложной и запутанной, и начала напоминать паучью сеть, только еще больше вытянутую и замысловатую, ее нити протянулись через палубу к поручням и бушприту, и обратно, к фок-мачте. Настоящее произведение искусства — оно должно было стать трудом всей его жизни, а пришлось нарисовать за несколько минут. Руна уже зажила своей собственной странной жизнью, притягивая взгляд своими эллипсами и кривыми.

Наконец он закончил. Голон поднял глаза к небу и увидел, что ему осталось несколько мгновений: свет солнца почти над ними. Как он ненавидел этот золотой свет; как он хотел, чтобы вернулась сладкая чернота ночи. Он приведет ее назад. Голон посмотрел на Фарана: странно, эти глаза, которые властвовали над ним всего несколько часов назад, теперь не значили ничего.

Теперь Голон так же велик как и его повелитель. Печаль и пустота. Как плохо Фаран использовал дар, которым обладал он, Голон! Уступить смертным желаниям, когда есть только одно наслаждение — кровь. Из-за свой слабости он подверг опасности все: даже если бы ему удалось схватить ее, он оставил бы ее в живых. Светоносицу, главного врага Исса, в живых!

Нет, он не такой как Фаран. Он будет жить вечно. А когда придут столетия темноты, помнить будут именно его имя, имя Голона, а Фарана забудут.

— Начинай ритуал, — скомандовал Фаран.

Два вампира уставились в глаза друг другу. — Для ритуала мне нужна кровь, — наконец сказал Голон.

— А что плохого в той крови, которая в Чаше? — спросил Фаран.

— Она моя, — ответил волшебник.

— Ты хочешь другую кровь? — с кривой усмешкой ответил Князь. — Но эта в Чаше — последняя живая кровь на Темном Корабле, и на лиги вокруг.

Голон посмотрел на медного цвета сосуд, лежащий на палубе. Да, его кровь все еще там, у самого горлышка, хотя глубины, как всегда, не видно. По спине пробежал холод. Его кровь? Он почувствовал, что события ускорились, вышли из-под контроля. Вызыватель демонов никогда не должен пользоваться собственной кровью, если может обойтись без этого. Любого другого: раба или жертвы. Но однажды он уже нарушил это непреложное правило: вызвал Спинделя, разбрызгав свою кровь на поверхности озера. Но Спиндель в конце концов младший демон: Атанор в тысячи раз сильнее.

Но кровь нужна. Солнечные лучи скоро сожгут его, здесь от них не спрятаться. Даже если они спустятся с корабля и заберутся под корпус, лучи доберутся до них, отражаясь ото льда. Теперь деваться некуда: он должен сделать это, он один из них, немертвый; их судьба — его судьба.

Из всех семи братьев он был самым осторожным и скрупулезным, поэтому и выжил; но сейчас он знал, что идет на риск куда больший, чем шли они, а их убили.

— Очень хорошо, — ответил он, повернулся, поднял руки к уходящей на запад ночи и запел слова заклинания таким дрожащим голосом, что любой, услышавший его сейчас, сразу бы понял, что это голос мертвого человека.

— Придите, Атанор, жеребцы ужаса, везущие карету тьмы: нить Галадриана порвана, Ре странствует в глубинах ночи; приди, Тьма, и поглоти свет, навсегда.

Мертвой рукой Голон поднял Чашу и выплеснул из нее кровь на руну.


Тишина, полная тишина опустилась на корабль, и только ветер зловеще свистел по льду, но вот в рассветном небе появились огромные тени, чем-то похожие на перистые облака. Послышалось странное гудение. Со скал над их головами начали срываться вниз огромные глыбы и разбиваться о ледяную поверхность, воздух наполнился крутящими обломками камня. Солнце как раз достигло края утеса над ними, но тут они увидели, как вокруг него появилась темная аура, которая остановила его, потом сияющий шар исчез, осталось только быстро слабевшее сияние. Небо постепенно становилось фиолетовым.

А потом воздух разорвали пронзительные крики. Темные формы, похожие на стаю перелетных птиц, пронеслись над ними, потом вернулись, и стали кругами спускаться к кораблю. Все ниже и ниже. Вампиры глядели, загипнотизированные небывалым зрелищем. Голон все еще стоял с Чашей в руке. Темные создания приближались, становилось все холоднее и холоднее.

Сорок лет осторожности исчезли, как будто их и не было, потому что в момент триумфа, когда он исполнил свое заветное желание, высочайший вызов, он сделал роковую ошибку. Приманкой была его кровь. Теперь Атанор пришли за ним. Он и только он — их жертва.

Темные фигуры уже парили над их головами, ущелье погрузилось в абсолютную темноту; вместе с тенями пришел замораживающий холод, черный лед мгновенно покрыл палубу, даже ветер перестал выть. А потом Атанор бросились вниз и облепили Голона. Без единого звука. Волшебник успел издать только агонизирующий предсмертный крик.

### ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. В Тире Ганде не рассвело

Тире Ганд: рев костяных рогов объявил, что до рассвета остался час; немертвые, толпившиеся на улицах, заторопились в дневные укрытия.

Старейшины, руководившие жизнь всех жителей, духовной и повседневной, собрались в увитом плющом склепе, находившимся под гигантской ступенчатой пирамидой Исса на самом высоком из семи холмов города. Стражи храма и обычные жрецы отправились в пахнувшие плесенью катакомбы, прятавшиеся в холме, как соты в улье: кладбище Тире Ганда со дня основания города.

Все остальные слои общества тоже готовились пережить дневные часы. Низшие, миряне, торопились в подвалы своих домов, торговцы опускали тяжелые ставни на окна магазинов и неторопливо шли в сводчатые залы, где вдоль стен стояли стеклянные бутылки с рубиновой жидкостью: кровь, жизнь города. Но знать не снисходила до жизни в хаосе и трущобах нижнего города. Когда загремели рога, их понесли в носилках с закрытыми жалюзями в особняки на другом берегу Фуркса, великой реки, ограждавшей город с запада. Извивающиеся змеи паланкинов, перед которыми не несли ни фонарей ни факелов, пересекали реку по трем семипролетным мостам: Мост Зрелищ, Путь Пустой Короны и Мост Встающей Смерти.

На болотистой почве противоположного берега последние дневные правители города выстроили себе роскошные дворцы с множеством готических шпилей и крутыми крышами. У дворцов был только один вход, а окон не было вообще. В садах росли плачущие ивы и ядовитый плющ, по шпалернику вились ползучие растения, а множество тенистых деревьев и кустов даже в самый полдень создавали полумрак на покрытых росой лужайках.

И только одно здание отличалось от всех.

Некоторые носилки прошли прямо перед внушительным особняком, стоявшим рядом с концом Моста Зрелищ, почти на самом берегу реки. У этого здания, в отличии от остальных, были окна, сейчас заделанные досками: быть может когда-то здесь жил живой человек, давно, не меньше двухсот лет назад. Толстые плети плюща висели на гаргульях, сторожившие ворота, а когда-то ухоженный сад по колено зарос бурьяном.

Знать Тире Ганда никогда не любила своего соседа, да у нее и не было причин любить его. Человек, который владел этим особняком, был выскочкой и смертным, умершим естественной смертью, в отличии от настоящих аристократов, ставших живыми мертвецами больше тысячи лет назад. Только влажный воздух реки заканчивал их вторую жизнь, суставы сгнивали, переставали держать головы и ноги, и, наконец, части тел падали, не в состоянии соединиться с туловищем. Тогда их семьи переносили рассыпавшие части в самые темные склепы и оставляли там бормочущие черепа и дергающиеся ноги, пока второй сон не успокаивал их навсегда.

Но этого обычного человека, который жил и погиб от ножей убийц, возвысили до аристократа. Неудивительно, что знать Тире Ганда не любила его и завидовала его влиянию на Старейшин. И даже когда он погиб, его статус только увеличился, потому что Старейшины даровали ему Жизнь в Смерти, напоив из Черной Чаши.

Гниющие стены и башни особняка, заплесневелый пирс, торчащий из медленно текущей серой воды Фуркса, заброшенный сад, по краям которого росли плакучие ивы, все это когда-то принадлежало генералу города, Фарану Гатону Некрону, завоевателю Тралла. Именно ему дали выпить из того, что являлось величайшим сокровищем города и что возвратило его к жизни: из Черной Чаши. Возможно один или два из тех, кого несли сейчас перед домом, вспомнили о нем и спросили себя, что случилось с ним в далеких западных землях.

Из Тралла давно не было никаких новостей. Старейшины отправили разведчиков из армий, стоявших в Суррании. Они вернулись месяц назад. Город в руинах, живых нет. От Фарана Гатона не осталось и следа. Умер ли он второй смертью? Трудно поверить: военный гений, обладавший заносчивой уверенностью в себе — ни у одного из жителей города даже близко не было таких способностей. Из всех них он казался идеальным кандидатом на роль завоевателя западных земель. Мало кто горевал о его исчезновении, потому что если бы он остался жив, то однажды вернулся и бросил вызов Старейшинам. А так лет через пятьсот его особняк тихо утонет в болотах, и те же самые лорды будут ездить мимо, не удосуживаясь вспомнить о своем бывшем коллеге.

Паланкины аристократов гордо проследовали в ворота их особняков, из темных залов лорды и леди спустились по мраморным лестницам в мокрые склепы, где обычно проводили дневные часы, ругая сырость, которая сочилась через каменные стены и из-за которой гнили их тела, и которая однажды сделает их похожими на все живые существа.

Прошел час. На улицах города не осталось никого, настала полная тишина. Тире Ганд находился восточнее, чем Железные Ворота. Здесь восход начинался на час раньше. Небо посерело и, постепенно, над восточными болотами стало всходить солнце. Тем не менее свет поднимавшегося пурпурного диска едва проникал под туман, струившийся из высокогорных долин и реки Фуркс. Серые улицы города стали мокрыми.

В этот час дня все места, открытые небу, были пусты, за исключением тех людей города Старейшин, жреческой элиты, которую несколько пренебрежительно называли дневными жрецами бога Исса. Живые слуги Исса, приехавшие отовсюду, они надеялись в Оссии достичь Жизни в Смерти, со временем. Поколение за поколением они появлялись здесь, старились и умирали, но только считанные единицы получали последнее причастие и становились Живыми Мертвецами.

По улицам ходили только живые рабы, занимаясь своими делами и в полном отчаянии наклонив головы пониже: они отлично знали, что в любой момент их жизнь может закончиться кровавым пиршеством их хозяев.

Огромное здание Материнского Храма Червя возвышалось над городом. Нижние ярусы храма образовывали пирамиду, служившую тромпом купола собора.[20] Между четырьмя арками, поддерживавшими купол, находились четыре апсиды, в которых висели тысячи медных колокольчиков.

Далеко внизу, под ступенчатым потолком, сновали по своим делам дневные жрецы в пурпурных и коричневых плащах, почти невидимые в полутьме, звук их шаркающих сандалий эхом отдавался от стен огромного зала и напоминал вздохи умирающих.

Тем не менее и этой низшей жреческой касте было чем гордиться, несмотря на то, что мало кому из них довелось стать Живыми Мертвецами: согласно книгам пророчеств, им была суждена особая честь: как единственным живым аколитам, находящимся в храме во время рассвета, им предстояло первым увидеть приход вечной ночи Исса, величественного зрелища, когда сначала на небе появляется горящая колесница Ре, а потом вечная ночь навсегда поглощает ее.

Каждый день на протяжении многих поколений назначенный жрец ждал этого события, жадно глядя в небо. Этим утром им оказался совсем юный аколит. Он стоял на шаткой платформе, подвешенной под линией стеклянных фонарей, висевших под сводом храма. Под ним лежала головокружительная пропасть глубиной в двести футов, заканчивавшаяся вделанной в пол храма большой мозаикой Червя, пожирающего свой хвост. А перед ним на металлических цепях висел главный бронзовый колокол храма, радиусом в двадцать футов. Он еще никогда не звенел, потому что не настал день исчезновения солнца.

Жрец находился на самой высокой точке города, только немного ниже унылых серых пустошей за его спиной, на которых, как сломанные зубы, торчали башни волшебников.

Под ним простиралась Оссия: спутанный клубок наполненных туманом улиц Тире Ганда, раскинувшегося на семи холмах, коричневые поля, унылые воды реки, а сзади угрюмые безлесые пустоши. Густой серый туман затянул горизонт, но, когда солнце начало подниматься, небо слегка просветлело, из теней появились новые, еще более мрачные детали ландшафта.

Внезапно ему показалось, что он услышал слабый грохот, и вся башня с фонарями стала раскачиваться взад и вперед — угрожающее движение, особенно учитывая высоту, на которой он находился. Зубы во рту клацнули и задрожали, стеклянный купол затрещал и начал раскалываться.

Дневной жрец повернулся в сторону всходящего солнца. Небо к востоку от пурпурного шара, которое должно было быть фиолетовым, опять стало черным. Вокруг солнца стоял ореол темноты, как будто началось затмение. Полосы темноты, летевшие по небу с востока, наползали на него, поглощая немногий еще оставшийся на небе свет. Темнота уже затопила пустоши и катилась на Тире Ганд, похожая на огромную волну, стремительно погружавшую город в тень.

Воздух стал душным, веки молодого аколита отяжелели. Он почувствовал себя таким усталым, как будто глубокая полночь настала опять… Он потряс головой, стараясь проснуться.

Что же случилось? Неужели настал последний день? Неужели Исс в конце концов победил? Он должен действовать. Поднять Старейшин из могил.

Аколит, не думая, схватил язык огромного колокола, висевшего перед ним, и яростно дернул его. Раздался громкий звон, потрясший хлипкую платформу; с сухим треском ослабевшее стекло купола раскололось, обломки хрусталя, как снежные хлопья, медленно полетели вниз на мозаичный пол нефа.

Звуковая волна ударила по храму, достигнув тысячи более маленьких колокольчиков, висевших в каждой нише и на каждой колонне, и они в свою очередь зазвенели, наполнив обширные площади и улицы звуковой какофонией.

Под городом, в темноте катакомб, тысячи еще более маленьких колокольчиков, подвешенных над саркофагами Старейшин, подхватили их звон и начали звякать без перерыва. Глаза правителей города открылись, они уставились в темноту: колокольчики предсказывали, что пришла Бесконечная Ночь. С непривычной скоростью они приподнялись на худых локтях и спустились на мраморные полы их могил.

Стражи как можно скорее открыли бронзовые ворота склепов и Старейшины, шурша заплесневелыми одеждами, выскочили наружу и уставились в небо. Из-под черного нимба, окружившего солнца, не выходил даже самый слабый лучик света. Все было абсолютно темно. Как один, они упали на колени и подняли руки, благодаря Лорда Исса: он вернул мир в изначальную темноту, из которой тот вышел, мир, который они теперь унаследуют, в котором больше нет места обжигающим лучам солнца.

По темным улицам Тире Ганда понесся рев костяных рогов, забили барабаны, мрачный, но на этот раз триумфующий звук, величественный рефрен к продолжающемуся колокольному звону.

### ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА. Искьярд

И опять Таласса зажгла шарик мягкого зеленого света. Потом она, Уртред и три выживших горца, Гарадас, Самлак и Остман, бросив остатки Порхающего над Волнами, ушли в тундру, к далеким башням и единственной звезде, как маяк сверкающей над руинами города.

Было все еще темно, и только теперь они осознали, как далеко перебросил их меч. В Железных Воротах уже взошло солнце, но здесь, на крайнем севере, на небе не было и намека на рассвет. Возможно здесь свет вообще появляется на пару часов в день. Небо было абсолютно черное, никаких звезд, за исключением той, что вела их, жесточайших холод приникал даже в кости и щипал каждый дюйм обнаженной кожи. Мало помогали и куски парусного полотна, которыми они обмотали себя, пытаясь утеплиться. Много столетий ветер косой выравнивал землю, и теперь лед и снег под их ногами были совершенно гладкими, а сам ветер со зловещим свистом дул им прямо в лицо. Постепенно и башни и звезда исчезли из виду, ветер превратился в бешенный ураган, вдалеке носились ледяные дьяволы. Тем не менее они шли и шли вперед, следуя за мигающим светом магического шара Талассы.

Ледяные дьяволы кружились все ближе и ближе: приблизившись, они стали напоминать крутящуюся юлу в рост человека. И чем дальше шли люди, тем ближе подходили ледяные дьяволы, тем громче и громче становился их вой, пока отряд не окружила стена воющих белых вихрей; куда бы они не смотрели в их лица впивались кусочки льда, звук оглушал. Таласса и остальные остановились, боясь двигаться дальше.

— Веди, — умоляюще сказал Гарадас, — прежде чем мы все сойдем с ума.

Таласса крепко взяла Уртреда за руку и потянула вперед, подняв вторую руку перед собой и открыв ладонь наружу: окружившие их дьяволы отшатнулись в сторону, образовав подобие улицы. Как если бы волны ледяного моря раздались и белой стеной застыли по сторонам их пути.

Лицо Уртреда, которое больше не защищала маска, непривычно заледенело от холода, на недавно родившихся бровях и ресницах повисли сосульки. Ему показалось, что в крутящихся колоннах снега он разглядел лица: духи, его мертвые — Рандел, принесенный в жертву в темных внутренностях святилища; Сереш, умерший в подземном мире; тысячи тех, кто добровольно сгорел в храме после того, как мертвые встали из могил; Фуртал, погибший на болотах, Аланда, их верный проводник; его отец, так неожиданно найденный и еще более неожиданно потерянный; люди Лорна; мертвые жители Годы, которые доверчиво пошли вслед за ним и пересекли полмира только для того, чтобы умереть…

Еще и еще, лица наклонялись к нему. Он слышал их голоса: бессвязные, угрожающие, обвиняющие, проклинающие…

Голова закружилась. Голоса, кажется, кричали: почему ты жив, когда мы погибли? Вина ела его душу, захотелось умереть, сдаться и присоединиться к ним, бродящим по бесконечной тундре Искьярда — к куда более достойным жить, чем он. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не слышать сводящего с ума воя…

А потом тишина, внезапная тишина, духи исчезли, мгновенно. Свет звезды опять наполнил ночное северное небо, пылающий, дарящий надежду, а под ним, внезапно возникнув на горизонте, темнели башни и минареты Искьярда.

Прошло несколько мгновений и сотни языков пламени разорвали ночь, раздался рев, как будто само небо разорвалось на куски: рев драконов, тот самый, который они слушали над Долиной Призраков и Равенспуром. Темный горизонт стал золотым. Тундру залил сильный свет.

Массивная гранитная стена, через каждые несколько метров усеянная высокими круглыми башнями, тянулась налево и направо. Слежавшийся снег доходил до половины ее высоты. Небо пылало, освещенное потоками пламени, лившихся из сотен высоких мест: башен, крыш громадных зданий и даже верхушек пирамид, стоявших внутри стен. Какое-то время все был видно, как днем, потом опять стало темно.

Горцы, устрашенные, упали на колени, рты разинуты, нижняя челюсть отвисла. Но Уртред не шелохнулся: за секунду до того, как ударная волна звука и вспышек света достигла его, он услышал зов. Зов запел в его крови, разорвал вцепившуюся в душу паутину отчаяния, вновь зажег внутренний огонь. Как когда-то в Форгхольме и потом на краю Лорна, он стал таким же, как они. Он — их брат, и всегда был им. Разве его кровь не кипит, как у них, разве он не их родственник?

Драконы из Логова Харкена. Как если бы он всегда знал, что они будут ждать их здесь, в Искьярде — и, что бы не случилось, последуют за ними. Он чувствовал, как их сердца бьются в ожидании, а сейчас и в возбуждении. Они могут видеть то, что не видит он: враги приближаются, скоро битва. И тогда Уртред поведет их, как когда-то водил Харкен. Братья по огню…

Но сначала они должны войти в город. Уртред прищурился и посмотрел на стену. Прямо перед ними находились массивные каменные ворота, их нижняя часть терялась в сугробах, гладкая и пологая ледяная насыпь вела резко вверх к просвету между полуоткрытыми створками двойных ворот, с верхней перекладины которых свисала решетка из прозрачных сталагмитов. В просвете виднелась черное небо.

К этому моменту горцы слегка пришли в себя после шока от драконьего огня. — Идите за мной, — скомандовал Уртред и полез вверх по ледяному склону. Таласса следом.

Ветер столетиями сглаживал снег и превратил его в гладкий ледник, так что карабкаясь, Уртреду пришлось перчатками вырывать ямки для рук и ног. Наконец он добрался до места, где откос выходил к дыре в открытых воротах и темной ночи за ними. Он помог Талассе подняться и потом тщательно проверил дорогу.

Свисавшие сверху огромные сталактиты, не меньше двадцати футов в длину, закрывали проход. Уртред потянулся вперед и когтями перчаток схватил ледяное копье, висевшее прямо перед ним. Лед сломался со звуком, похожим на треск ломающихся костей. Драконы остались молчаливы, хотя он чувствовал, что их сердца бьются в унисон с его, знал, что создания Ре ждут, сумеют ли они войти.

В узкую открывшуюся щель Уртред увидел крутой ледяной скат, ведущий на ту сторону: северная звезда освещала большую покрытую снегом площадь. По каждую сторону от нее, за массивными зданиями и колоннадами, он видел далекие стены города.

Таласса стояла за ним на ледяной полке. — Я принесу еще немного света, — прошептала она и открыла руки звезде. Внезапно свет, который всю ночь сопровождал их и сейчас парил над его головой, стал намного ярче, длинная тень Уртреда побежала по площади.

И как же далеко пробежала его тень! По чистому нетронутому снегу большой площади, не меньше мили. За колоннадой темнела громада пирамиды и сотни башен, которые вели их через снежную пустыню. На вершине каждой из них он увидел шевелящиеся тела и блестевшие в свете звезды металлические крылья драконов. Двести красных глаз следили за ними с высоты. Он почувствовал, как их сердца забились быстрее, когда они поняли, что приближается Светоносица. Еще один раздирающий уши рев, потом молчание, как если бы драконы ждали, что будут делать люди.

Уртред посмотрел на город. Куда идти? Где то, что они ищут? Он ничего не знал об этом месте; во всяком случае в книгах Манихея об Искьярде не было написано ничего, что и не удивительно, учитывая что Маризиан был последним человеком, побывавшим здесь, а происходило все это пять тысяч лет назад. Но Маризиан оставил им ключи — пророчества о Светоносице.

Слева от них, на расстоянии около мили, занимая почти половину края площади, находилась самая большая из всех пирамид, по меньшей мере в пять раз больше пирамиды в Тралле, в тысячу футов в высоту. На ее восточной стороне, выходящей на площадь, находилось здание с перистилем.[21] Возможно убежище, место для ритуального очищения пилигримов.

— Туда, — сказал он, указывая на здание.

Таласса повела кистью руки, посылая магический шар света через площадь к верхушке пирамиды, где он и повис, так что теперь казалось, что с фиолетово-черного неба светили вниз звезды-близнецы. В двойном свете звезды и магического шара стали видны завитки дыма, выходившие из далекой вершины, так похожие на дым, поднимавшийся из храма Ре в Тралле. Но это был не дым: свет обрисовывал далекие формирующие тела. Призрачные формы мертвых, просачивающихся в Мир Смертных из Мира Теней. Они извивались и крутились в ярком свете, а потом улетали в небо.

Уртред обернулся, защищая глаза от света звезд-близнецов. Он уже чувствовал в небе какой-то свет, чернота уступала место стальной синеве, и самый верх касавшихся облаков башен засветился розовым. Из вышины послышался рев одного из драконов, приветствовавшего своего повелителя, Ре.

По жесту Уртреда Гарадас достал веревку, спасенную из остатков Парящего над Волнами. Староста крепко завязал веревку вокруг набалдашника кинжала, который вонзил в ледяную полку как клин. Уртред убедился, что кинжал держит крепко, взялся за веревку одной рукой, предложил другую Талассе. Она подошла к нему поближе, и он осторожно спустился сам и спустил ее по крутому скользкому склону на пятьдесят футов вниз, на покрытую снегом площадь.

Когда их ноги коснулись земли, с вершины каждой башни послышался рев и вылетели языки пламени, потом послышался лязг бронированных крыльев, как если драконы были готовы ринуться в воздух — звук эхом отразился от покрытых снегом стен Искьярда.

Уртред почувствовал, как огонь в его венах отвечает на их зов. Все тело болело от желания присоединиться к ним: он вспомнил, как чувствовал себя, летая над Лорном: это была свобода.

Снег на площади был по колено глубиной, его ровная и нетронутая поверхность простиралась вплоть до подножия пирамиды. Отсюда здание перед ней казалось еще более величественным, чем с высоты над площадью. А сама ступенчатая пирамида выглядела как настоящая гора.

— Пошли, — сказала Таласса. — Хотя скоро рассвет, но где-то шевелится зло. Исс близко. — Уртред взглянул на орлиные гнезда странно молчавших драконов: их там по меньшей мере сотня. Неужели этого не хватит для того, чтобы победить зло, идущее в Искьярд? Тем не менее он чувствовал болезненную неуверенность: то, что приближалось, казалось темным и очень могущественным.

Таласса, по-прежнему освещенная светом далекой звезды, пошла через площадь, направляясь к восточной пирамиде, ее шаги оставляли одинокую дорожку на девственно-чистом снегу.

До здания было не больше мили, но им потребовалось не меньше получаса, чтобы добраться до него по глубокому снегу. Все больше и больше верхушек башен наливались розовым. Тем не менее, несмотря на такое приятное зрелище, в сердце Уртреда все равно сидел темный страх. Наконец они добрались до массивных ступенек, ведущих в здание с перистилем, которое они видели из городских ворот. Почему-то на ступеньках сугробов не было. Прямо над ними в колоннаде чернела щель. Таласса позвала к себе светящую сферу, та слетела с вершины пирамиды и затрепетала над ее головой.

Она начала подниматься, ноги в сандалиях тихонько ступали по камням. Уртред и трое горцев шли сзади: наконец они остановились наверху. Шар Талассы светил перед ними, и они увидели, что за колоннадой находится гранитная стена. Справа от них чернел вход в длинный коридор, погружавшийся во темноту.

Они подошли поближе, свет плыл перед ними. Вдоль коридора стояли сотни стеклянных зеркал, покрытых тонким слоем льда, которые отражали всклокоченных людей и свет, сверкавший за их спинами. Четверо мужчин посмотрели в зеркала и увидели себя, отраженными тысячи раз, в изодранной заснеженной одежде, с которой текла талая вода; они казались армией бродяг, которую вела богиня, одетая в сверкающий белый плащ.

Хотя мужчины отражались от зеркальных панелей бесчисленное количество раз, образ Талассы появился только однажды, из панели справа от конца коридора. В зеркале ее белый плащ сверкал как звезда. И это стекло показывало только ее отражение, но не Уртреда и горцев. Глядя в него создавалось впечатление, что в коридоре стоит она, она одна, и именно ей одной суждено пройти через дверь в неведомое. Жители Годы отошли назад, увидев это, и боязливо зашептались между собой. Уртред, тоже, вздрогнул, слегка испугавшись этой магии, но Таласса уже уходила от них, вниз по коридору к зеркалу.

Чем ближе она подходила к панели, тем ярче светилось ее отражение, и в конце концов показалось, что это не отражение, а божество, сияющее ярче, чем любая звезда, и такое же яркое, как солнце. Мужчины закрыли лицо руками, защищая глаза. Таласса достигла панели и коснулась ее руками. Последовала вспышка света, и панель исчезла в невидимой нише в потолке.

Теперь, когда второе отражение исчезло, они увидели, что за зеркалом находится еще один коридор, уходящий в темноту. Но прямо у порога лежало то, что на первый взгляд показалось кулем из костей и тряпок. Уртред подбежал к Талассе. Из свертка на них глядело сморщенное лицо мумии, кожа трупа была туго натянута на кости, рот разинут. Лицо немного усохло, но идеально сохранилось в холоде. Бархатная одежда, украшенная сложным рисунком: одеяние высшего жреца. Уртред встал на колени, изо рта выходил такой плотный туман, что он с трудом видел перед собой.

Какая-то краска, хотя и выцветшая, еще держалась на одежде: оранжевая и красная. Цвета жреца Ре. Одна рука вытянута и еще покрыта сморщенной коричневой кожей. Рука сжимала желтоватый свиток, как если бы мертвый человек предлагал его тому, кто следующим войдет в дверь.

Перо и чернила лежали на полу рядом с ним. Уртред нежно высвободил свиток из руки скелета. Он сдул с него плотный слой пыли и развернул.

И немедленно узнал слова на бумаге, слова на языке Огня.

— Я Хронус, сейчас умру, и моя душа навсегда останется в Тенях, если не появится друг-жрец и не пошлет мой прах в небо. Ты, который пришел, берегись, если ты друг. За мной лежит храм, логово Меришадеров. Все духи, которых освободил Маризиан, летают там в воздухе. И еще они говорят, навевают безумие. В Искьярде нет места надежде.

Уртред медленно встал, глядя в конец коридора, где тот выходил в огромный, похожий на лабиринт зал, заставленный колоннами: безусловно храм и вход в подземный мир. И их судьба.

Он посмотрел обратно в коридор с отражениями. Крошечный видимый кусочек неба посерел. Наконец-то рассвет. Предчувствие неудержимо тянуло его назад, обратно на площадь.

Отдаленный рев, усиленный стенами коридора, как если бы драконы опять приветствовали своего господина. После восхода Исс бессилен. Ре не забыл свою служанку, Светоносицу.

Но потом произошло что-то странное и непонятное: в те несколько секунд, пока Уртред глядел, цвет неба медленно менялся с серого на какой-то оттенок белого, но сейчас, как если бы рассвет достиг максимума и вместо него настала ночь, темнота потекла назад и ее волны затопили мир.

Он почувствовал, как воздух слабо задрожал, потом затряслись стены и пол коридора, зубы клацнули во рту. Зеркала на стенах зазвенели, треснули и взорвались, окатив их дождем осколков. Горцы в ужасе прижались друг к другу. Свет в конце коридора начал быстро гаснуть.

— Жрец, что это? — спросил Гарадас, его лицо, окаймленное бородой, стало смертельно бледным.

Уртред не ответил. Тот постепенно усиливающийся страх, который занозой сидел в нем последние несколько часов, внезапно схватил его за горло. Вместо него ответила Таласса. — Темнота вечной ночи.

Староста даже простонал от ужаса. — Пусть духи мертвых защитят нас! Что это за шум? — в отчаянии прошептал он.

— Атанор — это шум их крыльев, — опять ответила Таласса.

— Атанор, это кто?

— Демоны, которые тащат край ночи от заката до рассвета, но теперь они окружили весь мир и солнца больше нет. Только Ре и наша вера смогут спасти нас.

В этот момент заговорил Уртред. — Ре, наша вера и драконы. Я поведу их, — спокойно сказал он, глядя в конец коридора.

— Поведешь их? Как человек может вести драконов? — недоуменно спросил Гарадас.

— Помнишь Лорн, где Волк Фенрис загнал нас в башню и чуть не заморозил?

— Да, тогда ты призвал дракона.

— Тогда призвал, а сейчас я стану драконом и поведу их против Атанор. А вы идите дальше, в подземный мир. Я догоню вас, когда разделаюсь со тьмой.

### ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА. Битва в небесах

После крика Голона темнота наполнилась шуршанием крыльев и странными непонятными звуками, как если бы демоны одновременно жевали и глотали его. Потом темнота рассеялась, вернулся жгучий холод и слегка посветлело. Фаран опять увидел область между бушпритом и фок-мачтой. Она была пуста, за исключением золы вокруг пентаграммы и темного пятна крови внутри. Голон исчез.

Фаран никогда не знал страха, во всяком случае с момента первой смерти, ночи ножей убийц, когда он проснулся рядом с любовницей, плавая в собственной крови: с тех никакое событие или зрелище не заставляло его душу содрогнуться (быть может он вообще разучился бояться?); ничего не дрогнуло внутри даже тогда, когда он плыл на барке Ахерона или лежал под огромной колонной, а сверху громыхал демон. Но теперь, когда он глядел на то, что осталось от Голона, Фаран почувствовал, как холод проник в вены, холод, который может заморозить даже жирную вязкую смолу, которая служила ему кровью.

Бесконечная темная полоса вытянулась на запад в небе над носом Темного Корабля и вдоль отвесных склонов ущелья. Присмотревшись, он разобрал на ее краях поразительное количество крыльев, которые выделялись на фоне того, что недавно было рассветом: Атанор.

Немертвые, толпившиеся вокруг него в тени демонов, что-то быстро и бессвязно тараторили, из их рта шла пена. Видны были только белки глаз. И тут Атанор опять нырнули вниз, к кораблю: обитатели Хель, с крыльями летучих мышей, тела покрыты броней из черно-коричневой чешуи, оскаленные клыки, вытянутые остроконечные головы, заканчивающиеся ушами, в красных глазах горит злоба. Возможно Голона им не хватило: сейчас они схватят его и забросят туже же, куда и волшебника — в пропасть ада.

Вместо этого они беззвучно приземлились на мачтах корабля, вонзив в них свои острые когти. Барка слабо задрожала, затряслась и задвигалась на своем ледяном ложе, заскрипели лини и фалы.

А потом, внезапно, корабль накренился и поднялся в воздух, как если бы весил не больше листа бумаги. Фаран увидел, как стены ущелья уносятся вниз, все быстрее и быстрее, как если бы красно-коричневые утесы тонули по каждую стороны от барки, превращаясь в расплывчатые пятна.

Над собой, с каждой стороны, он видел Атанор: демоны как темные тени впились когтями в корпус и мачты, так что темный металл корабля выгнулся и побелел. Крылья почти не били воздух под ними — повсюду, насколько глаз мог видеть, крутились вытянутые вверх хвосты.

Внезапно тяжесть исчезла, и он схватился за поручни. Фаран посмотрел вниз, ветер с ревом проносился мимо. Железные Ворота были далеко внизу, а корабль поднимался все выше и выше. Над каньоном вытянулась золотая арка, которая еще мгновение назад казалось невообразимо высокой; сейчас она унеслась вниз как падающий камень. Через мгновение и темная линия ущелья под кораблем превратилась в уменьшающийся шрам, бегущий среди нагромождения красных диких гор в пять тысяч футов высотой. А потом корабль поднялся над темной пеленой, и он увидел тысячи и тысячи созданий, настолько слившихся друг с другом, что их тела и были темнотой.

Движение вверх сменилось боковым, воздух задул от носа корабля, прямо в лицо Фарану. Они неслись все быстрее и быстрее, ни одна лошадь в мире не могла бы скакать с такой скоростью. Неужели демоны несут его в Искьярд? Сражаясь с воющим ветром, Фаран сделал несколько шагов вперед и схватился за мачту. Цепляясь за ванты он взобрался немного вверх, пытаясь увидеть то, что лежит впереди. Ветер бил в лицо, впереди лежала темнота, непроницаемая для глаз. Ничего не видно, абсолютно ничего.

Он протянул правую руку, как если бы хотел коснуться темного облака, темный край которого висел прямо перед ним: ладонь ушла внутрь и по ней как будто резанули миллионы отточенных ледяных лезвий; Фаран мгновенно отдернул ее назад. В руке осталась горсть того, что выглядело как черная сажа, но это был не порошок, нет, скорее эссенция тьмы, сжатая, ставшая твердой и материальной. Тьма последнего дня. Он почувствовал, как тьма проходит через сморщенную кожу, ее холод ищет сердце. Даже его мертвое сердце. Темная жизнь, шевелящаяся в руке — он отбросил ее. Упав на палубу, темнота превратилась в клубок извивающихся чернильно-черных червей.

Тем не менее кусочек тьмы остался на кожаной перчатке. Фаран поглядел на нее со странным восхищением и благоговейным страхом. Тьма говорила с ним, возможно тем же самым голосом, которым демоны разговаривали с Голоном, льстила ему, искушала его, звала присоединиться к ней.

Хотя он точно знал, что это может закончиться только гибелью, Фаран, сам не понимая, зачем это сделает, сжал тьму, прижал ко рту и почувствовал, как темная сажа проникает ему в душу. Тьма вошла в вены, торжествующая, стирающая сомнения, и вымела все из его сознания, даже жажду крови, потому что давала больше удовольствия, чем любая кровь, которую он когда-либо пробовал.

В голове зазвенели голоса, голоса демонов. И тогда, как будто с глаз сдернули повязку, зрение вернулось, и Фаран увидел мир внизу таким, каким, возможно, его видел Исс из своего дома на звездах. Он увидел кривизну земли, горизонт больше не мешал, взгляд как будто огибал его. И он увидел, как тьма распространялась над синевой моря и зеленью земли, пока не опоясала весь мир, так что ни один луч солнца больше не падал вниз.

А наверху, там, где сейчас сиял только яркий свет звезд, он увидел темную массу, тень надо тьмой, черную звезду, которая становилась все ближе и ближе… Сам Бог, приближающийся, спускающийся со звезд, чтобы вступить во владение своим наследством.

Корабль по-прежнему несся вперед, ветер срывал с Фарана плащ, пытался оторвать руки от мачты, сбросить его с шаткой опоры на палубу. Князь всмотрелся вперед. Горы, которые все время были под кораблем, убежали на юг и сейчас они летели на север над бескрайним ледяным полем. Тень огромного облака падала на ледяную долину и гасила свет рассвета, который умирал, не разгоревшись. Они гнались за солнцем, плывшем по утреннему небу к зениту, и уже начали обгонять его.

Потом, когда тень пронеслась еще дальше, он увидел перед собой далекие башни и пирамиды Искьярда. Несущие его Атанор тоже увидели их, потому что начали спускаться вниз из брюха облака. Но и вперед они неслись даже с еще большей неистовостью. Как пикирующий на добычу ястреб корабль резко наклонился вниз, с каждой стороны появилось еще больше Атанор, сопровождавших их к неведомой цели. С этой высоты он отчетливо видел темный гранит стен, пирамиды, крыши храмов и башни, перед ним лежала огромная карта в натуральную величину.


Уртред побежал по коридору обратно на площадь. Он выскочил из-под колоннады и огляделся. На востоке, в направлении поднимающегося солнца, на небе появилась чернильно-черная линия. Всходящее солнце внезапно исчезло, только отдельные слабые лучи прорывались через край тьмы. Да, это она, бесконечная ночь, ночь Исса, принесенная демонами; она накрыла мир тьмой — если только драконы не смогут победить их.

Драконы заревели, и языки пламени сверкнули из сотни мест на башнях и крышах храмов. Он почувствовал, что их сердца забились сильнее и его собственное забилось в унисон с ними. Он почувствовал древнюю радость, освобождение от тяжести, по нему прошла радостная дрожь — предчувствие полета.

Тем не менее к эйфории примешалась изрядная доля страха — снег на площади перестал искриться и из белого стал черным, когда над ним прошла тень. Сам Уртред тоже почувствовал на спине холодную руку Исса.

Фаран и он. Это утро, которое началось светом и закончилось тьмой, станет утром их битвы, и в живых останется только один.

Голова поплыла. Точно так же, как в святилище Форгхольма, когда он вызвал туда Огненного Дракона. Много лет прошло до второго случая, на краю Леса Лорн, когда он стал драконом и сражался с Фенрисом. Его душа рвалась в бой, а в венах горел расплавленный огонь, стремившийся в небо. Он сражался со своим сознанием, как тот, кто сражается с соколом, который хочет порвать путы, привязывавшие его к земле, и взмыть в голубое небо.

Уртред напряг глаза и представил себя летящим над верхушками башен. Земля унеслась вниз, перед глазами все расплылось, мир стал серым. И через мгновение он уже стоял на вершине одной из башен, внутри одного из этих созданий, стоял на мощных ногах с острыми когтями, а металлические крылья подрагивали по бокам.

Теперь, с высоты, он увидел, что край облака кипит яростной жизнью; это была не темнота, но сцепившиеся между собой миллионы похожих на летучих мышей демонов, тянущих за собой тьму. Их кожистые крылья налегали друг на друга, их тела касались друг друга, они выдыхали из себя тьму, которая, волнами, опускалась вниз, похожая на теневое покрывало — потоки тьмы, которые, касаясь ледяной поверхности тундры, бурлили и шипели, как кислота.

Под этим покрывалом что-то двигалось, почти не видимое во тьме, но сейчас Уртред глядел на мир острым взглядом дракона. Темный Корабль, ниже и слегка позади линии серповидных когтей, разинутых зубастых ртов и кожистых крыльев. Темные твари впились в мачты и корпус корабля своими когтями и тащили его под собой, как их собратья тащили край ночи.

Тень прошла по его душе — и он испугался. Голова закружилась, Уртред закрыл глаза, потом резко открыл. Опять он стоял на большой площади, а не на высоком насесте дракона. Неудача. Он поддался человеческой слабости, и теперь заключен в это человеческое тело, съежившееся на ступеньках храмовой пристройки, друзья ушли, он один, бессильный что-то сделать. Гром приближающейся тьмы уже напоминал грохот скачущего галопом табуна, колонны по обе стороны от него начали трястись. Снег и лед падали на площадь с карниза над ним.

Вспышка зеленого пламени, и, как один, все драконы бросились вниз со своих башен. Какое-то мгновение они падали как камни, но потом, только один раз ударив могучими крыльями, взлетели вверх. Сотня или даже больше — все, кто сумел сбежать из Логова Харкена. И когда они взлетели в черное небо, каждый изрыгнул из себя длинную струю золотого огня, которая подсветила несущуюся на них черную полосу. Потом они закружили над башнями и крышами домов, выстроившись длинным змеиным хвостом, отставшие присоединялись к концу хвоста, изо все сил махая могучими крыльями, чтобы догнать остальных.

Во главе, сверкая самой блестящей чешуей и перьями всех цветов радуги, летел Веркотрикс, жеребец самого Харкена, естественный предводитель, уводя спираль драконов все выше и выше по расширяющимся кругам в сторону Атанор.

Какое-то время Уртред следил за ними глазами, загипнотизированный спиралями и кругами, его шея вытягивалась все выше и выше. На фоне темного облака драконы казались сотней миниатюрных солнц. Да, это была единственная жизнь, жизнь в полете, когда мир остается далеко сзади, а впереди только битва, битва света и тьмы.

И прежде, чем сознание успело помешать ему, нить, связывавшая Уртреда с великолепными созданиями, окрепла, захлестнулась вокруг души Уртреда и потянула его вверх. Душа взлетела, он опять стал одним из них. На этот раз он оказался Веркотрисом, темное небо вздымалось под его огненным дыханием, жидкость превращалась в туман; он глядел на мир блестящими изумрудными глазами. Теперь он часть прошлого и будущего драконов, связанный с ними огнем, бежавшим в венах; когда его сердце поднялось к Веркотриксу, предводитель драконов взлетел еще выше, остальные последовали за его хвостом. Уртред позвал их, из горла полилось расплавленное пламя. Шум двух сотен крыльев гремел в ушах как грохот водопада; они были так близко друг к другу, что перестали слышать даже звук приближающегося темного облака.

До края облака было еще миль десять, но расстояние быстро сокращалась, и две могучие силы летели навстречу друг другу с головокружительной скоростью.

Уртред, смотревший на мир глазами Веркотрикса, отчетливо видел в облаке сутолоку тварей, некоторые из которых были с человеческими руками и ногами, некоторые с клыками в пядь длиной, видными даже на таком расстоянии; они тащили за собой крутящийся темный полог, темнее, чем небо в безлунную ночь, чернее, чем сажа.

Драконы летели прямо вверх, к темному водовороту над ними: тысяча футов, две тысячи, пять тысяч — пока город не превратился в крошечное пятнышко далеко внизу. И вот они уже на одном уровне с облаком. А впереди — Темный Корабль.

Уртред и Веркотрикс: один ум, одна воля, они сплавлены между собой. Надо уничтожить корабль и Фарана: тогда, может быть, и Атанор погибнут, тоже. Он дернул хвостом и полетел прямо к кораблю. Тут же от облака отделился нижний край и упал на поднимающихся драконов, но Веркотрикс и те, кто летел за ним — один ум, одна воля — выдохнули в бурлящую темноту потоки огня.

Через мгновение темнота была вокруг, сочилась через бронированную чешую, пыталась погасить их внутренний огонь. Некоторые из тех, что летели следом, стали падать, все ниже и ниже, их крылья крутились как падающие на землю семена платана, их металлическая броня была прожжена вдоль до тела. И даже он, Веркотрикс, самый сильный из всех них, почувствовал, что его огонь стал гаснуть. Он потерялся во тьме, глаза не видели ничего сквозь кромешную тьму, огненное дыхания превратилось в короткие оранжевые вспышки. Он повернулся, ударяя хвостом из стороны в сторону, стараясь не потерять высоту. На него понесся острый коготь тумана — Веркотрикс резко поднырнул под него. Верх и низ совершенно неотличимы, он должен подниматься или опускаться?

Эта тьма уничтожит даже его. Она стремится превратить в прах, в ничто, в меньше, чем ничто все хорошее, все положительное, что есть на Земле. И она засасывает его душу, медленно, неотвратимо. Он понял, что опять потерпел поражение, и содрогнулся, пытаясь не потерять сознание. Потом он услышал голос Талассы, похожий на далекое эхо: она звала его, издалека. Голос говорил ему оставить драконов, вернуть свой дух на землю и найти ее в подземном мире.

Опять он мигнул и открыл глаза: все та же храмовая лестница. Далеко вверху, в полуночном небе, вспыхивали языки оранжевого пламени, горящие драконы падали вниз из темного края облака. Пока он глядел, еще дюжина упала на землю и, когда кислота и огонь в них соединялись, каждый из них взрывался, выбрасывая вверх гейзер темного дыма и оранжевого пламени, и освещая брюхо облака, находившееся в пяти тысячах футах над ними.

Опять послышался голос Талассы. — Уртред, ты ничего не сможешь сделать. Иди ко мне. — Он огляделся. Коридор, ведущий в подземный мир, был пуст, за исключением тела давно умершего жреца и осколков зеркала. Откуда же идет голос? И, как надоедливое эхо, голос опять позвал его.

Голос тянул в одну сторону, рев драконов в другую. Уртред опять поглядел на наступающее облако. Приглушенные оранжевые вспышки оставляли горящие охряные следы, и он сердцем чувствовал, что сражение в самом разгаре. И он слышал, как Веркотрикс зовет его, так же ясно, как и зов Талассы.

Он не мог бросить братьев в беде: он все еще один из них, хотя и стоит внизу, в колоннаде.

И опять его душа понеслась через тьму высоко вверх. Обратно, к Веркотриксу и смерти. Дракон все еще летел, хотя и с трудом. Уртред чувствовал ужасную рану на основании правого крыла, из мчащегося через тьму тела в воздух текла ядовитая сукровица. Но когти Веркотрикса и вспышки пламени рвали тьму на куски: хотя дракон умирал, но умирали и Атанор. Уртред слышал, как они выли, и впереди, через дыру в их рядах, проделанную очередным копьем пламени, он заметил свою цель, к которой рвался все это время: глубоко во мгле, место, откуда исходила магия, которую использовали демоны; через темноту смутно вырисовывались мачты Темного Корабля, похожего на судно, пробивающееся через туманное море. Он невозмутимо плыл по воздуху, не обращая внимания на кошмарную битву, кипевшую вокруг. Уртред поджал правое крыло под тело и заложил крутой вираж. Он несся вниз и уже видел немертвых, толпившихся на палубе, их белые лица глядели на него, потом облака опять скрыли корабль из вида.

Один удар крылом, второй. Сумеет ли он? Драконий огонь в сердце гас, из раны в боку втекало все больше жизни вместе с кровью. Все больше и больше драконов за ним падали, крутясь по воздуху, только он, самый сильный, и еще несколько упрямо рвались к Темному Кораблю. Еще одна вспышка пламени, облака опять разошлись, и Уртред увидел своего врага. Фаран стоял на самом носу корабля.

Дракон снова заложил вираж, направляясь к Лорду-Вампиру, и, когда Веркотрикс выдохнул поток магмы, мир впереди взорвался оранжевым пламенем. Но дракон немного промахнулся, из-за скорости корабля и своей собственной скорости. Длинный язык огня пролетел мимо Фарана и попал в корму. Взрыв, и горящие куски палубы взлетели в воздух, ударив по грот и бизань мачтам. Паруса мгновенно вспыхнули и превратились в белый пепел.

Веркотрикс прогрохотал над кораблем в опасной близости от горящих мачт, и даже в эту долю секунды успел заметил, что некоторые немертвые, ставшие крутящимися сгустками огня, валились за борт и, как метеоры, летели к невидимой земле. Пламя охватило и некоторых вцепившихся в рангоут Атанор, несущих корабль; демоны вспыхивали и лопались, как тонкие листья бумаги, корабль накренился вперед и начал падать, еще больше немертвых, спасаясь от огня, прыгали за борт и летели вслед за своими горящими братьями.

Веркотрикс взревел, остальные драконы за ним, и вместе они закружились вихрем в темном облаке. По краю облака прошла внезапная дрожь, в темноте появились просветы, через которые выглянул лик солнца. Несколько его лучей пролетели через облака и ударили в пылающие остатки Темного Корабля. Множество немертвых стали таять, превращаясь в жирный отвратительный туман, а сам корабль еще быстрее устремился к земле.

Но Веркотрикс, находивший в глубине облака высоко над кораблем, уже не мог преследовать его. Демоны окружили дракона со всех сторон. Темные когти метили в глаза и он бросился в сторону, потом заложил еще один резкий вираж, пытаясь вернуться к кораблю.

Снизу опять донесся грохот: еще несколько драконов упали на землю, оранжевые вспышки, похожие на извержение вулканов, были видны даже через облако. Осталось так мало из тех, кто летел за ним, его братьев — их темные тела еще носились над темным облаком, но он чувствовал, что их крылья бьют по воздуху все медленнее и медленнее, тьма гасит их огонь, им не хватает кислорода, их умирающее дыхание едва освещает брюхо облака. Долго им не прожить.

Он заревел, призывая их к себе, всех оставшихся шестерых. Они взлетели вверх, и Уртред с ними, туда, где был воздух и еще светило солнце. И он взлетел высоко в фиолетово-синее небо, выше, чем когда-либо забирался, и там почувствовал себя свободным, свободным от всего. Под ним было два слоя облака: тот, что тащили Атанор, кипящий в беспорядке и злом волнении там, где сквозь него проламывались драконы, и второй — вуаль наброшенная на первый, странная жемчужная вуаль, серо-белая, цвета клея. Духи Искьярда — вуаль, затмевающая солнце.

Здесь солнце светило сильнее, чем он когда-либо видел, потому что все эти годы люди видели только свет, пробившийся через пелену, образованную духами. Ярчайший оранжевый шар, белый в середине, где, в самом сердце, в Зале Белой Розы жили избранники Ре. Уртред почувствовал, что драконы ответили на его свет. Лучи солнца зажгли умирающие угли в их сердцах. Еще немного выше, к своему отцу, Богу, который создал их десять тысяч лет назад. Драконы опять заревели, зовя друг друга, последняя песня, последние несколько ударов в священной битве, самые последние…

И потом, достигнув высшей точки, как один, сложили крылья, прижали их к телу и ринулись вниз, все ускоряясь, пока не полетели с совершенно сумасшедшей скоростью, превратившись в смазанное пятно, не видя и не слыша ничего, ведомые одним, последним, желанием.

Они пробили первый слой облака, потом темнота расступилась, как расступается вода перед ныряющим зимородком, побежденная его скоростью. И в конце длинного туннеля возник Черный Корабль, на палубе которого бушевал драконий огонь; державшие его Атанор изо всех сил старались не дать ему упасть. Веркотрикс направил себя прямо на горевшую грот-мачту.

И Уртред вместе с ним. Но в последнее мгновение перед ударом он услышал крик Талассы и проснулся, открыв глаза, а Веркотрикс и все остальные на безумной скорости ударились о корабль и взорвались, залив все вокруг оранжевым светом.


Хаос и смерть царили на Темном Корабле. Фаран с трудом держался на ходящей ходуном палубе. Рев драконов раскалывал небо, они летали так быстро, что прежде, чем он успевал услышать биение их крыльев, огромные тела проносились мимо и исчезали во тьме. Но сейчас они опять вернулись: на этот раз Фаран услышал их раньше, чем увидел: пронзительный визг, переходящий в душераздирающий вой. И внезапно мир из черного превратился в оранжевый, гейзеры пламени, как множество мини-солнц, забили вокруг. Огонь побежал по кораблю, мачты вспыхнули как бумажные, паруса взорвались. Пламя смело немертвых с кормы, разметало крылья Атанор. Сердце Фарана застряло во рту, когда корабль вздрогнул и стал падать как камень, дым и тлеющие остатки парусов оставляли за ним дымный след.

Тем не менее темные силуэты Атанор бросились за кораблем, и там, где тьма успевала коснуться его, огонь умирал, черные когти опять вцепились в корабль и падение замедлилось. Фаран огляделся. Они здорово снизились и уже были совсем недалеко от Искьярда, не выше двух тысяч футов.

И тут он опять послышался пронзительный вой баньши, и появились драконы. Спустя несколько секунд темнота под ними осветилась вспышками вулканов, красно-оранжевые языки пламени сияли как магма над огненной волной, бушевавшей снаружи.

Облака расступились, прямо перед ними оказались стены города. Воздух свистел, Фаран взглянул вверх, и, прямо над грот-мачтой, увидел семь метеоритов, с такой скоростью летящих к палубе, что искры и пламя срывались с их тел. Последние драконы. Они приближались с оглушающим воем. Фаран успел только вдохнуть воздух своими сморщенными легкими.

Мгновение, и семь оглушающих вспышек, семь ударов грома. Железо и магма полетели по палубе, разрезая немертвых на куски, на грот-мачту налетело что-то, выглядевшее как сломанное крыло и срезавшее ее у самой палубы, такелаж полетел за борт, и корабль взорвался от кормы до носа, огонь охватил все.

Темный Корабль камнем устремился вниз, сломанные мачты и тела падали рядом с ним к далекой земле.


Уртред опять стоял на ступеньках храмовой лестницы, голова кружилась от взрывов и скорости падения драконов. Кожа заледенела и он обнаружил, что дрожит от холода. Уртред взглянул на юг. Темное облако уже висело над головой, по меньшей мере в тысяче футов над ним. В это мгновение в самом брюхе облака расцвел оранжевый цветок, за которым последовал раздирающий уши рев; огонь разорвал небо, языки пламени, как фейерверк, выстрелили из облака и, как горящая смола, падающая с факела, устремились к земле, а за ними падали тела драконов, изломанные и пылающие. И посреди них падал корпус Темного Корабля, вырванный из цепких лап Атанор. Теперь тьма будет побеждена, Фаран умрет, волшебник вместе с ним, а потом и само облако, тоже. И тем не менее, хотя корабль падал, облако тьмы, проливаясь огненным дождем, проплыло по небу, перевалило через стены и закрыло Искьярд, стремясь догнать солнце.

Абсолютная тьма. И опять Уртред услышал голос Талассы, на этот раз с трудом слышный из-за рева пламени, но, наконец, понял ее. Она звала на помощь. Она в опасности. Он должен бежать к ней.

Но сначала надо увидеть, что случилось с кораблем. Последние искорки света пропали из воздуха: как будто полное солнечное затмение, и только горящие падающие тела освещали сцену. Темный Корабль исчез из вида. Удержали ли Атанор его внизу или он упал, как драконы? Уртред отчетливо слышал каждый взмах черного крыла, каждый громовой удар по воздуху: демоны пролетали над гранитными стенами и садились на башни. Верхушки башен накрыла тьма, не видно ни зги. Летящие сверху обломки ударялись об землю и взрывались, земля непрерывно содрогалась.

Он не может ждать. Голос Талассы в сознании уже кричал. Она почти погибла. Уртред повернулся. Ноги сами несли его. Как если бы он скользил, не думая, слыша только голос Талассы, голос сирены, зовущий его в темноту руин.

### ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА. Последний рассвет в Имблевике

Белая Башня. Как только стемнело, Кригган тихонько постучался в дверь комнаты Фазада. Предсказатель не ответил на приветствие мальчика, но войдя внутрь, приложил палец к губам, призывая к молчанию. Затворил ставни, потом закрыл глаза и склонил голову на бок, прислушиваясь к звукам двора, готовящегося к ночи.

По всей видимости удовлетворенный тем, что услышал, Кригган открыл глаза. Он посмотрел на Фазада странным взглядом, на мгновение став похожим на встревоженного орла, как если бы услышал что-то особенное в обычных звуках, доносившихся из коридоров и лестниц. — Пока все спокойно.

— А что ты слушал? — спросил Фазад.

— Как, разве ты не чувствуешь то, что чувствуют все? Наши враги зашевелились.

— Червь?

— Ну да — ты же видел их сам. Только не отпирайся, — ответил Кригган, слегка улыбнувшись. — Ночь воющих волков: я пошел за вами, за тобой и Гарном, и видел все то, что видели вы, хотя, откровенно говоря, все это я видел не меньше дюжины раз: мертвая кровь поднимается как свежий побег из давно спящего корня. Ничего не поделаешь, Червь уже много месяцев в Имблевике. Нас окружают предатели, а силы Исса все возрастают. Я хотел, чтобы ты увидел своими глазами то, что шевелится в нашем городе.

— Но сейчас, — продолжал он, — время вышло. Всю последнюю ночь и весь день мы с королевой бросали руны и составляли гороскопы. Завтра день.

— Какой день?

— Королева тебе скоро объяснит. Я пришел, чтобы проводить тебя к ней. Сегодня вечером ты будешь обедать в ее комнате. Но сначала, — он указал на шкаф, — возьми свой плащ, парень.

Фазад уставился в пол. — Ты же знаешь, что королева запретила мне носить его.

— Быть может ты больше не хочешь носить его? Или боишься? — усмехнулся Кригган. Он вытянулся во весь рост, как ревностный школьный учитель, брови поднялись. Мальчик не ответил. — Очень хорошо, — с ударением сказал Кригган, — ты освобождаешься из-под его влияния, опять привыкаешь к обществу людей, но нам необходимо использовать его дикую силу. Завтра нам вообще понадобятся все старые искусства — так что бери плащ и кинжал, а я пока схожу за Гарном.

Фазад подошел к шкафу, открыл его и, наклонившись, достал плащ: пальцы задрожали, когда он взглянул в мертвые волчьи глаза — они казались живыми. Кригган вернулся с Гарном, который нахмурился, увидев плащ в руках у Фазада. Мальчик просто пожал плечами. Кригган повел их через Белую Башню. Оба ожидали обеда с предсказателями и вдовами, которые Залия обычно устраивала для своего двора. Но сегодняшняя королевская трапеза совершенно не походила на все предыдущие.

Они были единственными гостями. Стюарт королевы, человек с худым лицом, одетый в черный угловатый плащ с желтоватым гофрированным воротником, когда-то бывшим белым, ввел их всех троих в пустую прихожую. Королева стояла на верхней площадке лестницы, ведущей в зал. Коротким кивком она отпустила стюарда и сам ввела их в зал. Других слуг не было. Последние лучи вечернего солнца падали на массивный ореховый стол, за которым когда-то сидели сотни гостей. Теперь на нем стояло только четыре прибора, все в дальнем конце. Они сели, королева во главе стола, перед ними лежала огромная пустая поверхность.

Несколько минут за столом царило молчанье. Королева сидела неподвижно и, казалось, не обращала внимания на любопытные взгляды Гарна и Фазада. На красновато-коричневом лакированном столе не было ничего, кроме золотого кубка и золотой тарелки. Гости ожидали, что сейчас придут слуги и принесут подносы с едой: так происходило в каждый вечер, когда они обедали с королевой. Но двойные двери зала так и не открылись. Королева казалось погруженной в себя, отрешившейся от мира, и только глядела на дальний конец стола, где, как они решили, раньше сидел ее муж, король.

Наконец, в полной тишине, она подняла руку. Предсказатель наклонился и достал из-под стола большой мешок, который ни Фазад ни Гарн раньше не видели. Внутри оказались сморщенные высохшие фрукты. Почерневшие яблоки, персики, абрикосы и груши. Кригган аккуратно положил их на золотую тарелку. Потом он достал старый мех для вина. Коричневой жидкостью из него предсказатель наполнил кубок. Запахло чем-то острым и кислым.

Закончив, он повернулся и посмотрел на королеву, вопросительно изогнув белую бровь.

Она кивнула, и повернулась к Фазаду и Гарну, которые смотрели за действиями Криггана с любопытством и недоумением. — Простите мне, друзья, эту загадку. Для всего этого есть причина, и я сейчас вам все объясню. Мир полон пророков, которые видят будущее. У меня было много братьев и сестер, братьев и сестер по искусству, я шептала в их сны, а они в мои. Но сейчас пришла тьма, и их голоса умолкли. Из тех сотен, которые жили в этом мире, осталось только двое — Кригган и я.

Она посмотрела на Фазада. — Когда-то самая великая из нас жила в Тралле. Ее звали Аланда. Она была личной пророчицей Иллгилла.

— Я помню это имя.

— Она видела, что Иллгилл потерпит поражение и город будет разрушен. Но она видела и то, что дальше произойдут замечательные события: в Тралле должна появиться та, кого легенды называют Светоносицей и которой суждено спасти мир. Поэтому Аланда, хотя и могла убежать, осталась в городе, захваченном Фараном, и терпеливо ждала появления этой женщины.

— И?

— Несколько месяцев назад я видела сон. Видение мне послала Аланда, с крайнего севера, откуда родом все мы, Ведьмы Севера. Она была с сыном Иллгилла, жрецом Ре в маске и юной женщиной, одетой в белый плащ: женщину окружала особая аура. Я только поглядела на нее и сразу поняла, что это и есть надежда человечества: Светоносица. Потом видение растаяло. Я знаю — Аланда мертва. Но Светоносица еще жива — я чувствую это моими старыми костями.

Она опять замолчала, пристально глядя на Фазада, и даже немного склонила голову набок, как если бы изучала его. — Кригган и я бросали руны. Завтра будет темный день, но ты должен всегда помнить о Книге Света и верить ей: она обещает, что Светоносица придет. Когда настанет тьма, посмотри на север; там ты увидишь новую звезду. И пока она будет светить, не забывай мои слова: Светоносица жива.

— Каждый раз, когда предсказатель занимается своим искусством, он открывает тайны. Бросает ли он вырезанные из камня руны или гадает на палочках, вглядывается в загадочные глубины хрустального шара или крутит астролябию. Но сейчас я видела леденящие душу дела, которые надеялась никогда не увидеть. Предательство моего народа открылось именно тогда, когда слишком поздно что-то сделать, потому что завтра будет ужасный день, День Исса.

— Завтра ты увидишь настоящий ужас, мальчик: день, когда не будет света, день, который записан в книгах Огня. Рассвет умрет, когда мы будет смотреть на него. Это — последняя ночь. Я видела это в рунах и в Книге Света, я поворачивала астролябию, я использовала все возможные способы предсказания, даже полет воронов в сумерках и облака на верхушках гор. И все они сказали одно и тоже. Завтра будет только один свет, свет звезды, о которой я тебе говорила. И если Светоносица не победит тьму, эта ночь не закончится никогда.

— Вы все это видели?

— Это, и еще много чего — вы видели немертвого на старом кладбище?

Фазад и Гарн тяжело кивнули. — Они готовятся к удару, — продолжала Залия. — И у меня нет столько верных подданных, чтобы остановить заговор. Вы оба, Кригган и еще несколько человек — вот и все, кому я могу доверять. Завтра, за час до рассвета, все двенадцать членов совета придут сюда. Я позвала их для того, чтобы, когда настанет тьма, они были здесь, а не где-нибудь еще. Снаружи будет стража. Отборные воины. В тот момент, когда все начнется, они войдут и арестуют главаря заговора и его сообщников.

— И кто главарь? — спросил Фазад.

Королева улыбнулась. — Я думаю, мальчик, что ты уже это знаешь.

Фазад промолчал. Да, он может догадаться. Рута Ханиш. Но как герой войны против Червя мог стать предателем?

Королева не дала ему углубиться в мрачные мысли и продолжала. — Мы должны подготовиться. Последний рассвет приближается. Ты, конечно, удивляешься, зачем все это? — Она показала рукой на фрукты и пахнувшее злом вино. — В Книге Света написано, что именно это будет подано на последнем ужине. Гнилые фрукты и кислое вино, как раз тогда, когда земля пустеет, а солнце умирает. И теперь нам нужен оживляющий свет Ре, который возвратит жизнь тому, что кажется мертвым. Ибо написано, что это случится даже со Светоносицей, что она, попав в лапы смерти, освободится от них. — Все опять посмотрели на золотой кубок и блюдо.

— Кригган, восстанови приношение, — приказала она предсказателю. Тот скованно поднялся и взял в руку свой посох. Держа открытую ладонь левой руки над кубком и блюдом, он медленно провел над ними концом посоха. Внезапно золото вспыхнуло, и прямо на глазах потрясенных Фазада и сенешаля с кожицы фруктов стала исчезать чернота, вернулась красная, зеленая и оранжевая мякоть, они опять стали круглыми и налитыми. Фазад и Гарн с изумлением глядели, как свет, лившийся от кубка и блюда постепенно слабел, стал еле заметен, а потом исчез.

— Сделано, — сказала королева, поднимаясь из-за стола. — Пускай это будет символом возрождения солнца. Светоносица появится, и пускай ваша вера крепится, как только вы увидите на небе ее знак. Солнце вернется.

Все четверо наклонились над столом, каждый взял один из фруктов и съел его. Потом настало время кубка и вино, которое мгновение назад пахло кислятиной, теперь благоухало вишнями и фиалкой. И когда каждый попробовал его, в их губы полился чистый нектар. Хотя было поздно, они почувствовали, как дневная усталость куда-то отходит, уступая место бодрости. Когда жидкость потекла по их языкам, им показалось, что они способны говорить на языке богов всю ночь до утра, а когда она достигла живота, они почувствовали, что взлетают к небесам.

Когда фрукты и вино закончились, королева опять подняла руку. — Сегодня ночью я не буду спать. Но завтра я усну, навсегда.

Трое мужчин начали были протестовать, но она жестом остановила их. — Успокойтесь. Я знаю только то, что знают все предсказатели — день своей смерти. — Она повернулась к Фазаду. — В королевстве нет наследника. Мой муж и мой сын утонули во Внутреннем Море, мой брат и его дети погибли в бою за Тралл. Наша верность барону стоила жизни всем моим родственникам. Я стара. Кто будет владеть страной после моей смерти? Если тьма победит свет, один из предателей, о которых я говорила. А если свет? Достаточно странно, но ни один из моих подданных, в чьих жилах течет королевская или просто благородная кровь не заслуживает этого, потому что они сидели здесь, когда мой муж сражался за морем. Они — трусы, которые не осмелились сражаться с нашими врагами.

— Так что, волчье дитя, — сказала она, глядя прямо в лицо Фазаду, — я решила, что завтра, перед лицом совета, я назову тебя моим наследником, хотя тебе только тринадцать, Кригган и Гарн будут твоими опекунами. — Рот Фазада открылся от изумления, и он попытался что-то сказать. Но королева опять заставила его замолчать. — Ты сын благородных родителей. Пускай этом островом правит последний из Фаларнов.

— Да будет так, — ответили Гарн и Кригган, поднимая бокалы за слова королевы.

Тем не менее Фазад опять открыл рот и опять она остановила его, коснувшись пальцем губ. — Молчание, только молчание, — прошептала она, — сегодня ночью мы будем наблюдать. Совет соберется в этой комнате за час до рассвета. А до этого времени сон — сон о том, что ты узнал в Белой Башне, и о том, кем ты был, когда впервые попал сюда, наполовину мальчик, наполовину волк.

Фазад отвернулся, но она вытянула руку и успокаивающе положила руку к нему на плечо. — Ты приручил свою дикую стихию, но она тебе понадобится, и очень скоро: когда придет тьма, ты тоже должен стать темным и действовать так, как тебя научит плащ. Прежде, чем сюда войдут члены совета, надень плащ. А сейчас спи. — Внезапно Фазаду показалось, что на его плече лежит огромная тяжесть, веки налились свинцом. Как? Разве мгновение назад он не пребывал в эйфории? Фазад потряс головой, пытаясь проснуться, но опять услышал голос королевы, гудевший внутри головы, как жужжание пчел. — Спи, потому что послезавтра у тебя на это не будет времени. — И он заснул, соскользнул в первый сон, наполненный сладкими иллюзиями и дикими видениями.


Королева посмотрела на спящего мальчика. — У вас есть оружие? — спросила она обоих мужчин.

Сенешаль и Кригган кивнули, распахивая свои плащи. На поясе у них видели кинжалы, в фут длиной, снабженные мечеломом, расположенным перед рукояткой.

— У парня тоже есть, — сказал Гарн.

— Хорошо. Завтра мы узнаем кто, кроме Руты Ханиша, предатели. Быть может все двенадцать, или он один. Но там, где есть один, обычно есть и два, три или больше.

— У вас есть какие-либо подозрения, кто эти другие? — спросил Гарн.

Королева тонко улыбнулась. — Когда правишь достаточно долго, подозревать — также естественно, как и дышать. Это чересчур легко, ибо за первым сомнением уже лежит безумие. Все эти годы я соблюдала правило: ничего не известно, пока не доказано. Конечно Рута Ханиш предатель. Но как я могу арестовать его, если он возглавляет мою армию, которая считает его героем и спасителем страны?

— А кто он на самом деле? — опять спросил Гарн. — Откуда он пришел?

Королева повернулась к нему. — Семь лет назад, после смерти моего мужа, когда армия шла на Тралл, где-то на той самой равнине за Лесом Дарвиш, на которой находится твой город, Перрикод, этот человек, Рута Ханиш, подошел к ней вместе с небольшой группой диких горцев. Он утверждал, что они пришли из далекой страны, Земли Белых Облаков, где горы и облака сливаются с морем. Люди, которых он возглавлял, говорили со странным акцентом и выглядели плохо дисциплинированными. Но генерал, возглавлявший армию, знал, что на Тралл идет чудовищная армия Червя, и нуждался в любом человеке. Так что дальше они шли вместе.

— Ему поверили далеко не сразу. Возможно только на поле боя. Но прежде, чем наш генерал погиб, а также и несколько других, которые командовали вслед за ним, Рута Ханиш успел возглавить чуть ли не все атаки, побывал в гуще каждой схватки, и каждый солдат называл его героем. Потом, когда все было кончено, он вывел выживших с поля боя и повел их обратно в Галастру. И здесь люди провозгласили его спасителем и вождем.

— Но он обманул нас — я боюсь, что он пришел вовсе не из Земли Белых Облаков, а из страны Червя, Оссии. И его повелители вовсе не облачные духи предков, которые, по его словам, правят этой почти забытой страной, а Старейшины Тире Ганда. — В свете ламп ее лицо казалось изможденным и осунувшимся. — Не имеет значения. Мои друзья, последние, которые есть у меня в Галастре, держите ваши кинжалы наготове, выбросите из сердца жалость и помните, что вы должны будете сделать, когда предатели обнаружат себя.

Потом она жестом приказала им опять сесть за стол, и там они провели все оставшиеся ночные часы, глядя на кубок и блюда, без сна, но в восторженном состоянии, вызванном волшебным вином. Мальчик спал, положив голову на скрещенные на столе руки.

Шли часы, и к ним стали приходить странные видения, о прошлом, которое было, и о будущем, которое придет, возможно под влиянием того, что Залия видела в своей астролябии. Прямо перед рассветом, когда свечи уже почти догорели, Фазад застонал и поднял голову, с трудом приходя в сознание и пытаясь понять, что он здесь делает. Королева успокоила его и тихо попросила надеть плащ. Фазад поглядел туда, где он оставил его. Плащ по прежнему висел на высокой спинке стула. Залия утвердительно наклонила голову. Фазад продел руки в рукава и надел его, потом опять уселся, совершенно неподвижно, как если бы боялся того, что плащ может сделать с ним.

Прошло еще несколько минут: первые намеки на серость возникли в стрельчатом окне, находившемся в дальнем конце зала. Потом, без всякого видимого знака королевы, Кригган встал и подошел к двери комнаты. За ней мигал свет факелов. Двенадцать членов совета ждали снаружи, подойдя тихо, как призраки. Кригган ввел их внутрь, и через обеденный зал провел в комнату для аудиенций, где находился стол и стояли кресла совета. Двенадцать и сама королева уселись на свои места так же молча, как и вошли.

Рута Ханиш был последним из двенадцати, и самым молодым. Он терпеливо ждал, когда более старшие члены совета неловко расселись, потом сам, с грацией пантеры, пересек комнату.

Королева Залия сидела на высоком троне со сморщенным и почти просвечивающим лицом, на котором выделялась каждая синяя жилка, поразительно белые волосы сверкали в постепенно усиливавшемся сером свете рассвета, падавшем через большое окно в конце зала; перед ней ее стояла астролябия. Советники полукругом сидели перед троном на стульях с высокими спинками, Кригган в середине, перед ним на пюпитре стояла раскрытая Книга Света. Справа от него сидел гордый капитан стражников, Рута Ханиш, с надменным и мрачным лицом. Слева от Криггана сидели Гарн и Фазад.

Фазаду было неудобно. Острый запах волчьей шкуры почти подавлял. В комнате было слишком тепло и душно от мерцающего в очаге огня и целого созвездия ламп, подвешенных к стропилам потолка. Душу мучили самые противоположные эмоции: покорность и агрессивность, но все забивало растущее неудобство.

В то мгновение, когда он почувствовал на себе привычную одежду, он как будто проснулся, пробудился от смерти или, по меньшей мере, от глубокого зачарованного сна, который заморозил все его чувства. Сердце забилось быстрее, он видел, слышал и чуял в сто раз лучше.

И сейчас, когда он ждал, сидя перед королевой, замок как будто ожил, наполнился звуками, движениями, запахом. Фазад чувствовал его, как организм, принадлежавший ему самому. Далеко внизу открылась дверь, впустив внутрь предрассветную мглу. Запах хлеба, который выпекали на кухне. Паук медленно ползет по балкам потолка. А снаружи несся непрерывный вой братьев, укрывшихся на улицах города и на окружающих горах.

А внутри комнаты? Запах, в котором невозможно ошибиться: острый и резкий, исходивший почти от всех, запах человеческого страха, смешанный с кислым запахом пота, от которого свербело в носу. Только королева оставалась спокойной, ее бледное лицо было совершенно бесстрастным. Она, как и они, могла только ждать.

Фазад заметил и злой взгляд Руты Ханиша. Похоже, Рута понял, что он знает о его предательстве.

И тут, в первый раз за час, королева резко задвигалась: она наклонилась вперед и повернула колесико астролябии, круги и спицы задвигались, образуя гипнотический рисунок. Но ничто не дрогнуло на лице королевы, пока она задумчиво глядела на вращающуюся астролябию. Какие видения проходили перед ее глазами, какое будущее она видела? В комнате стояла полная тишина, и только круг поворачивался со слабым жужжанием: никакой петух не приветствовал рассвет, внезапно прекратился волчий вой, на улицах внизу не было ни людей, ни скота.

Фазад оглянулся и поймал взгляд Гарна. Сенешаль незаметно кивнул: он готов. Мальчик почувствовал успокаивающую тяжесть кинжала, спрятанного под волчьей шерстью.

Минуты текли неумолимо. Внезапно королева повернулась налево. — Солдаты в казармах? — спросила она у Руты Ханиша.

В первый раз с того времени, как они вошли в зал, генерал оторвал мрачный взгляд от волчьего ребенка. — Да: как вы и приказали — в казармах с закрытыми ставнями.

— Все?

— Все, кто свободен от наблюдения за льдом, по которому могут придти наши враги.

— Я же приказала тебе: в казармах должны быть все, без исключений.

— Но я, мадам, не могу дать нашим врагам свободный доступ в город, — резко ответил Рута Ханиш.

Фазад решил, что королева сделает выговор или начнет упрекать генерала, но, судя по всему, она уже узнала то, что хотела, и посмотрела на человека, сидевшего справа от Руты Ханиша. Мэр города, одетый в темно-серый плащ бюргера, с острыми и неприятными чертами лица.

— Огил: что с людьми города?

— Вчера вечером по всем улицам прошел глашатай, объявляя о комендантском часе. Никто не выйдет из дома, пока не услышит его голос опять.

Теперь королева повернулась к Верховному Жрецу Ре, старику, чей сломанный нос почти достигал подбородка, с грустными, склоненными вниз глазами. Его оранжево-красная церемониальная одежда выцвела от старости.

— Матач, твои аколиты готовы ударить в колокола? — спросила она.

— Да, готовы, но они до сих пор не знают, чего ждут, — ответил Верховный Жрец.

— Но ты знаешь, Матач? — спросила королева.

Жрец наклонил голову. — Да, я знаю Книгу Света. С тяжестью в сердце я видел знаки, как и вы, моя королева.

— Что за знаки? — вмешался Огил.

— Предвещающие смерть солнца, — со вздохом ответил Матач, его лицо слегка исказилось от презрения к невежеству мирянина. — Готовься. Идет вечная ночь Исса.

Огил, казалось, встревожился и бросил быстрый взгляд на Руту Ханиша, сидевшего слева от него. Итак, подумал Фазад, эти двое точно вместе. Рута Ханиш, однако, не смотрел на мэра, но продолжал сохранять на лице маску безразличия, которую надел после того, как его разговор с королевой закончился.

Верховный Жрец повернулся обратно к Залии. — Даже в темноте колокола зазвенят, объявляя всем, что солнце возродится. И пусть Ре защитит нас.

— И пусть Огонь горит всегда. И пусть они будут звонить до тех пор, пока у жрецов будут силы звонить в них., — ответила королева.

Фазад ожидал, что она обратится к следующему члену совета. Вместо этого она удивила всех, повернувшись к нему самому и жестом приказав встать. Мальчик так и сделал. Королева кивнула, подзывая его к трону. Он пересек зал и встал на колени, на толстый ворсистый ковер перед ней. Первые серые лучи рассвета уже оставляли слабые узорчатые следы на стрельчатом окне.

— Мальчик, настал час. Скоро тьма накроет утреннее солнце, барка Ре заблудится в лабиринте ночи, но все-таки Бог опять найдет нить Галадриана, молитвы и надежды людей осветят ее. Ты здесь самый молодой. Помни и не забывай даже через много лет, когда все, кто собрался в этой комнате, станут прахом, что, когда молишься в темноте, Ре всегда услышит тебя. Молись за наши души и за Светоносицу.

— Аминь, — прошептал Матач. Остальные члены совета повторили его слова, но, кажется, без особого пыла.

Пока королева говорила, за окном стало светлее и стали видны первые голые ветви дуба, росшего во дворе Белой Башни. Залия продолжала, — Наши враги возрадуются, когда увидят наступившую тьму. Тралл и Суррения уже пали; осталась одна Галастра. За нами океан. Здесь и только здесь последняя надежда человечества. Но я стара, и у меня нет наследника. И сейчас я желаю назвать его имя.

Члены совета, представители самых благородных семейств Галастры, зашевелились. Только лицо Криггана осталось бесстрастным, хотя костяшки пальцев, сжатых на его посохе, побелели.

— Фазад Фаларн, благородный дворянин из Тралла, ты будешь королем Галастры, — продолжала королева. — И пусть каждый человек услышит и запомнит мои слова.

Вздох изумления пробежал по услышавшим ее слова мужчинам, Рута Ханиш наполовину встал со стула, его напускное спокойствие мгновенно исчезло, глаза метали молнии. Королева тоже поднялась, с живостью молоденькой девушки, и встала перед ним.

— Вы сделали принцем чужака? — прошипел он.

— Не забывай: ты тоже чужак, — возразила королева. — И этот чужак командует армией Галастры. Но сейчас все изменится. Знайте все, что с этого момента Гарн, сенешаль семейства Иремаджей, будет генералом моей армии.

Если первое объявление вызвало оживленное перешептывание среди советников, то сейчас все потрясенно замолчали, в зале наступила полная тишина. Лицо Руты Ханиша побелело, резко контрастируя с черными бровями. — Вот теперь, мадам, я думаю, что вы меня оскорбили. Я тысячу раз доказывал свою верность Галастре, а этих людей никто не знает, быть может они вообще шпионы…

— Нет, — прервала его королева. — Здесь только один шпион. — Она вытянула руку и указала на Руту Ханиша. — Перед все советом я объявляю тебя предателем. Ты агент Тире Ганда, проникший в мою страну ложью и обманом. Безжалостный человек, который безвинно осудил на смерть сотни верных почитателей Ре, поднял меч на своих братьев. Ты и только ты принес зло на этот остров. Более того, ты вызвал легион из Оссии и спрятал его в стенах города.

Совет с изумлением посмотрел на королеву, потом все перевели взгляд на генерала. Рута Ханиш заревел от ярости, как разъяренный бык, и сбросил с себя плащ, на его поясе висел кинжал. Одним плавным движением он выхватил его из ножен и бросился на королеву.

Всю остальную жизнь Фазад спрашивал себя, действительно ли королева провоцировала своего генерала, стоя перед троном? Предвидела ли она то, что произойдет дальше: иначе почему она не заставила Руту снять плащ и не проверила, вооружен ли он? Почему она сказала ему и Гарну, что она доверяет только им и Криггану? Неужели он и Гарн были ее единственной надеждой?

Но он все еще стоял на коленях между ними, когда Рута Ханиш кинулся в атаку. Неуловимая доля секунды, мужчина перепрыгнул его. У Фазада не было времени вставать на ноги: вместо этого он бросился вперед, когда Рута Ханиш напал на королеву. Оба столкнулись. В следующую долю секунды Фазад оказался на спине, схваченный генералом, и почувствовал, как кинжал протыкает плащ. Острая боль, а потом по руке потекла какая-то жидкость; он ранен.

Крики ужаса советников, увидевших кровь. Борьба была неравной: Фазад только тринадцатилетний мальчик, Рута Ханиш взрослый мужчина. Фазад рванулся в сторону и покатился вниз со ступенек возвышения, на котором стоял трон. Лежа на полу, он увидел королеву, поникшую на троне, ее рука была прижата к красному, все увеличивающемуся пятну на белом платье. Где же стражники? Разве Залия не сказала, что они должны ждать за дверью?

И тут, внезапно, свет, наполнявший комнату, стал меркнуть, как если бы кто-то набросил на него черное полотно, зал погрузился в глубокий полумрак, как если бы восход мгновенно превратился в закат. Свет испарился, и темнота с каждым мгновением становилась все глубже. Свечи вспыхнули и погасли, как от нехватки кислорода.

Бледное лицо Залии, ее тело, сползающее по тону вниз, и наполовину вставшие советники, застывшие от ужаса, оказались последним, что увидел Фазад прежде, чем свет полностью исчез.

В темноте он слышал приглушенные молитвы, стоны и тела, проносящиеся мимо. Он ждал, и только стук сердца в груди и пульс в ране отмеряли время. Рута Ханиш был рядом и искал его. Фазад отполз в сторону от того места, где лежал, поднялся на ноги и вытащил кинжал, голова кружилась от потери крови.

Он уставился в темноту, не видя ничего. В комнате становилось все холоднее и холоднее. Крики вызова, потом звуки схватки. Еще больше ругательств, шуршание мечей о ножны, клацание клинков.

Потом кто-то щелкнул кремнем, искры посыпались на трут, вспыхнул смоляной факел. Появился свет, но он был каким-то другим, непохожим, как если бы вместо белого цветка вырос черный. Рута Ханиш стоял прямо перед ним, держа в руке факел с перламутровым пламенем, глаза генерала превратились в глубокие бассейны тьмы, губы раздвинуты, как если он собирался говорить, черные зубы напоминали камни, борода светилась призрачным сиянием. Рядом с ним стоял Огил, с трутницей в одной руке, и мечом в другой. Вокруг были видны сражающиеся фигуры: сторонники королевы сражались тем оружием, которое попалось им под руку.

Рута бросился вперед, но Фазад отскочил в сторону и кинжал генерала только распорол плащ. Фазад ударил в ответ, но Рута Ханиш уже отпрыгнул обратно и исчез с сутолоке и в темноте. В этом призрачном свете все казалось странным. Еще одна тень бросилась на него, но Фазад опять уклонился от удара, направленного прямо в лицо. Где же Гарн? И эти стражники, о которых говорила королева?

Он ударил в ответ, и по руке пробежала дрожь. С удивлением, он увидел, что враг упал как тряпичная кукла. Фазад поглядел на кинжал, не веря, что только что убил человека. В этот непонятном свете все, казалось, происходило не так.

А потом он опять увидел Руту Ханиша. Генерал взобрался по трем ступенькам, ведущим к трону, на котором еще сидела королева, завалившись на одну сторону и зажимая руками рану на груди. Кинжал Руты Ханиша поднялся и опустился, потом еще и еще, королева сползла с трона и покатилась по ступенькам.

В этот момент на возвышении появился Гарн, в волшебном свете кровавый клинок в его руке казался черным. Рута Ханиш медленно выпрямился, и два врага посмотрели друг на друга. Фазад, как ему показалось, находился в какой-то пустоте, звуки битвы смутно доносились до него, зато он отчетливо слышал каждый слог, произносимый Рутой или Гарном.

— Ну, наконец-то, настоящий соперник, — проворчал сенешаль. Да, но он сам, однорукий, мол ли сражаться на равных против знаменитого воина? Тем не менее было что-то настолько жестокое в медведеподобной фигуре ветерана, что Рута Ханиш невольно шагнул назад: он увидел каменные глаза убийцы. — Огил, — уголком рта сказал генерал мэру, съежившемуся у основания помоста в десяти футах от него, — брось мне меч.

Какое-то мгновение Огил стоял как парализованный, потом перевернул меч лезвием к себе и обоими руками бросил его через разделяющее их пространство. Рута Ханиш на долю секунды оторвал взгляд от Гарна, чтобы подхватить меч, который, казалось, повис в воздухе. С невообразимой скорость кинжал Гарна мелькнул в воздухе, мечелом поймал лезвие и меч закрутился сверкающим кругом. Через мгновение он ударился о руку генерала клинком, а не рукояткой, и Рута Ханиш вскрикнул, когда острая сталь отрубила ему указательный палец.

Генерал, не веря своим глазам, уставился на кровавый обрубок. Гарн повернул кинжал и также быстро ударил прямо в голову Руты — генерал вовремя успел уклониться, но клинок все равно распорол ему щеку. Рута попытался отбить повторный удар, но Гарн обогнул его клинок и по рукоятку вонзил кинжал в грудь генерала.

Рута упал на колени, кровь пузырями вскипала на губах. Рот открылся и стал походить на большое О, обе руки схватились за кинжал Гарна, торчащий из груди. Но даже на пороге смерти он не сдался: послышалась сдавленное ругательство, и он слепо выбросил руку с кинжалом вперед. Слабый удар, к тому же не попавший в Гарна. Потом генерал-предатель потерял равновесие и покатился со ступенек прямо под ноги Огилу, который смотрел на все это широко раскрытыми от ужаса глазами. В следующее мгновение он уже лежал, мертвый, рядом с телом королевы.

— Так умирают предатели, — жестко сказал Гарн. Все остальные схватки немедленно прекратились. Несколько заговорщиков укрылось в темных углах, а остальные лежали мертвые вокруг свое бывшего командира.

Во внезапно наступившем молчании все услышали крики отчаяния, раздавшиеся по всему дворцу. Отборные люди Руты Ханиша захватывали ворота и башни, брали под свой контроль казармы. И тут, напугав всех, начали звонить колокола Храма Ре, сначала один, потом другой, пока не зазвенели все сто бронзовых колоколов, наполнив зал оглушающим звоном. Но, как будто этого было недостаточно, послышался еще один звук, высокий и тонкий, то усиливающийся, то ослабевающий, отчетливо слышный в мгновения тишины между ударами колоколов. Это выли волки.

Звуковой хаос, царивший в зале, вырвал выживших людей из апатии и заставил действовать. Комнату освещал слабый свет: хотя факел Руты Ханиша давно погас, несколько ламп, вставленных в настенные бра, опять вспыхнули. И все увидели, что посох Криггана и астролябия королевы светятся магическим светом, как если бы нужна была окружающая тьма, чтобы заставить их светиться.

Кригган стал на колени перед королевой. Гарн счистил кровь со своего меча. — Как она? — спросил он.

Кригган прижал свой плащ к груди королевы, пытаясь остановить кровь. На плаще мгновенно появились темные пятна крови. Он посмотрел вверх. — Быстро слабеет. Приведи мальчика.

Гарн жестом подозвал Фазада, и тот быстро пошел к королеве, зажимая рану на руке. Неожиданно ему стало страшно. В горячке боя он смог бестрепетно убить врага, но ожидание увидеть умирающего друга заставило его задрожать от ужаса. Он заставил себя встать на колени перед умирающей королевой, взял окровавленный плащ Криггана и прижал его к ране Залии. — Я здесь, — прошептал он.

Ее глаза открылись и она сразу же увидела кровавый порез на его руке. — Ты ранен, из-за меня, — прошептала королева.

— Пустяки, — ответил Фазад.

— Нет, — едва слышно сказала она. — Ты так же храбр, как и твой отец. Хотя когда-то ты был рабом, теперь ты опять Фаларн. Помни: ты мой наследник, я отдала тебе страну и этих советников, которые доказали верность короне. Ре постановил, что мою армию поведет юноша. — Она замолчала, пережидая приступ боли. — Иди с Гарном, перенеси флаги Галастры через Астардианское Море. Еще есть немного времени до того, как Исс спустится с темной звезды на землю. Иди на Тире Ганд, уничтожь проклятый город. Пускай сердце Червя будет разрушено и придет Светоносица.

— Приободри моих солдат — хотя они хорошие люди, во время похода всегда будет полночь, и они могут пасть духом. Гляди на небеса и помни: даже в этой тьме всегда будет гореть одна звезда, последняя утренняя звезда. Это символ Светоносицы. Она будет с тобой, всегда. И однажды, пускай это будет как можно скорее, солнце вернется.

— Я сделаю все, — выдохнул Фазад.

Королева слабо кивнула. — Я знаю, сделаешь. Уничтожь Тире Ганд. А потом пересеки степь и иди в Валеду: узнай, что случилось с Императором.

Фазад сжал ее руку. — Я так и сделаю, но только обещай мне, что выживешь, — горячо сказал Фазад. Но глаза королевы уже закрылись и Фазад увидел, что ее грудь не колышется. Она ушла, навсегда.

Он, шатаясь, встал на ноги. Его трясло, от страха перед тьмой, от леденящего холода комнаты, от боли, пульсировавшей в ране, от потери близкого друга. Он обнаружил, что в глазах стоят слезы.

Фазад взглянул в стрельчатое окно. Оно выходило на север. Сейчас должен был быть час после рассвета, тем не менее снаружи была мрачнейшая ночь; на небе не было ни одной звезды, кроме одной. Как и обещала королева, в центре окна горела единственная звезда, которую никто и никогда не видел раньше. Она светила так ярко, что казалась миниатюрным солнцем. Взгляд Фазада невольно потянулся к ее раскаленному сердцу. И, как если бы свет исказился, попадая в наполненные слезами глаза, его посетило видение: потрясающе красивая женщина, одетая в белый плащ — Светоносица, как и предсказывала королева.

Он приободрился и смахнул слезы с глаз. Хотя настала темная полночь Исса, но надежда еще жива.

### ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Битва за Галастру

Едва Фазад оторвал глаза от звезды Светоносицы, как снизу послышался ряд ударов. Враги пытались сломать ворота в основании башни. Судя по звуку, они использовали не таран, а молоты или булавы. Он повернулся и посмотрел на других выживших.

Только четверо советников стояло рядом с Гарном, четыре старых сгорбленных человека, глядевших на убитую королеву. Но потом Кригган, дрожа от холода, взял из рук Фазада свой окровавленный плащ и нежно закрыл им лицо Залии.

Гарн нашел Огила, прятавшегося за одной из толстых штор. Бесцеремонно схватив единственной рукой предателя за шиворот, он поволок его к Фазаду. — Смотри, одна из крыс еще жива, — сказал он, бросая мэра на пол перед мальчиком.

Фазад внезапно заколебался; что делать с мэром? Вспомнив, что королева доверяла ему, мальчик внимательно поглядел на Огила.

— Скажи мне — что собирался делать Рута Ханиш? — спросил он так жестко, как только мог.

Огил не осмелился встретиться с ним глазами, но боязливо уставился в даль. — Солдаты, верные Руте Ханишу, не вернутся в казармы. Вместо этого они объединятся с Оссианским легионом, который прячется в катакомбах. Потом они, вместе, захватят улицы, стены, порт и храм: Солнце погибло, погибнет и дело Огня. Спасайте сами себя и сдавайтесь.

— Сдаться Червю? — хмыкнул Фазад. — Я уже был одним из его рабов; я знаю, как они обходятся с последователями Пламени. Да я скорее помру в бою. Скажи мне, сколько их?

— Шесть тысяч, или даже больше.

— Вполне достаточно, чтобы захватить город, — мрачно заметил Гарн.

— Сколько у нас времени до того, как они взломают дверь? — спросил Фазад.

— Дверь задержит их, хотя бы ненадолго, — ответил Кригган. — Это твердый дуб, с руку толщиной. Им понадобится настоящий таран, булавами дверь не взломать.

Все посмотрели на Фазада, ожидая приказа. Слова королевы превратили его в наследника, но как из простого мальчика в одно мгновение стать королем? — Прежде всего мы должны позаботиться о себе, — сказал Фазад, чувствуя, как груз ответственность тянет его вниз.

— А что с этим? — спросил Гарн, указывая на лежащего ничком мэра.

— Свяжи его. Займемся им когда вернемся. А если не вернемся, — он помедлил, — пускай его новые друзья, Живые Мертвецы, делают с ним все, что им захочется.

Огила быстро связали, потом все поспешили к дверям зала и открыли их. Снаружи они нашли стражников, сопровождавших советников: все они лежали на полу, мертвые, из их ртов бежала черная слизь. Без сомнения отравлены.

Кригган опустился на колени и осторожно понюхал воздух. — Болиголов — медленно действующий — этого я не предвидел, не предсказал.

— У Туты Ханиша есть свои волшебники, — заметил Высший Жрец Матач. — Как иначе можно объяснить то, что столько лет никто и не подозревал о тьме в его сердце? Так что он позаботился о том, чтобы спрятать свои приготовления даже от тебя, отлично зная, что ты можешь предвидеть будущее. Не вини себя, старый друг.

Они быстро спустились по лестнице. И на каждой площадке одна и та же картина: мертвые слуги, стражники, седоволосые вдовы и остальные предсказатели, мертвые, посреди своих занятий: все люди, находившиеся в Белой Башне. По всей видимости весь ужин был отравлен. Залия, Кригган, Гарн и Фазад остались в живых только потому, что не если обычной еды.

Наконец они достигли первого этажа. Железные зубья булав с грохотом вонзались в дерево и с визгом отлетали прочь. Но, как и сказал Кригган, дверь была настолько толстой, что должно было пройти много часов, прежде чем она сломается.

Здесь они нашли около двадцати солдат под командой Валанса, старого друга Гарна, которые защищали лестницу, ведущую к двери. Они зло поглядели наверх, когда услышали шаги Фазада и остальных, спускающихся вниз. На полу лежала куча трупов. Гарн взглянул на Валанса.

— Мы послали наших собственных людей, чтобы они следили за Рутой, — объяснил Кригган.

— Да, — кивнул Валанс. — Мы не услышали объявление о комендантском часе, как ты и просил. Шли за ними от казарм, и когда они попытались захватить ворота, разобрались с этими предателями, — проворчал сержант, презрительно ткнув ногой один из трупов.

— Хорошая работа, — заметил Гарн. — Иначе мы бы все уже были покойниками.

Несколько секунд назад шум ударов булав в дверь прекратился. Послышалось шарканье ног в коридоре за дверью. Как если бы группа людей тащила что-то очень тяжелое. Спустя несколько секунд башня вздрогнула, когда что-то жесткое и тяжелое ударило в дверь.

— Таран, — пробормотал Гарн. Еще один удар, по башне прокатился грохот, грохот смерти.

Седой сержант жестом предложил им идти с ним. Он подошел к щели убийцы, которую Фазад заметил еще тогда, когда впервые пришли сюда — через нее они могли видеть погруженный в полумрак проход внизу, забитый массой тел, одетых в пурпурный и коричневые кожаные доспехи, на лицах — маски-черепа. Они держали таран — ствол дуба длиной футов в пятьдесят, висевший на кожаных петлях, и с размаху опять ударили им о дверь. Еще один грохот. Гарн и Фазад узнали мундиры, которые они видели в Перрикоде: легион немертвых, Раздающие Причастие, те самые, которые шли за ними через Лес Дарвиш.

— Есть масло? — спросил предсказатель у Валанса.

— Уже несут, — ответил сержант. Послышался шум ударов железного горшка о камень, и появились два солдата, спускавшиеся из кухни. На плечах они несли деревянный шест, продетый через металлические обручи горшка, раскаленного до красного каления. Капли темно-красной жидкости сочились через неплотно прикрытую крышку, падали на холодные камни лестницы и, с громким треском, мгновенно испарялись.

— На какое-то время это их отгонит, — довольно сказал Валанс, указывая на щель убийцы. Пошатываясь под тяжестью горшка оба человека подошли к отверстию и откинули крышку. Горящая жидкость полилась вниз. Люди наверху могли только вообразить то, что происходило внизу, потому что из отверстия немедленно вырвалась струя пара, закрывшая собой немертвых и таран.

Тут же послышались нечеловеческие крики, из отверстия потянуло тяжелым запахом горящего мяса, тяжеленный таран с грохотом упал на пол.

Через пару минут пар рассеялся. Все взглянули в щель. В коридоре ниже под клубами масляного дыма остались только обожженные тела, которые все еще лизало горящее масло.

— Пусть свободен, пошли, — сказал Фазад.

— Осторожность не помешает. Быть может башня единственное оставшееся убежище, — возразил Кригган. — Этажом выше есть балкон, давайте посмотрим, что происходит снаружи. — Он жестом приказал Валансу оставаться на месте, Потом он сам, Матач, Гарн и Фазад поднялись на второй этаж, где нашли балкон, с которого можно было увидеть город и порт.

За стенами баши было смертельно холодно, толстый слой инея лежал на каменных перилах балюстрады: дыхание людей мгновенно превращалось в туман, повисавший перед ними. Никто из них никогда не видел такой темной ночи, хотя сейчас должен был быть день. Колокола Храма Ре умирали один за другим с тех пор, как исчез свет рассвета. И сейчас, когда они стояли на балконе, только один колокол дерзко продолжал звонить.

Во внезапно наступившей почти полной тишине они услышали крики отчаяния, доносившиеся из темного города и отдаленный пронзительно скрежещущий звон оружия, как будто ножи скользили по точильному камню. В нескольких кварталах ввысь рвалось оранжевое пламя. Свет пожаров и одинокая северная звезды — вот и все, что развеивало мрак. Сама цитадель была мертвенно тиха — похоже, что Раздающие Причастие уже овладели ею, в отличии от Белой Башни.

— Звонит только один колокол. Значит один аколит еще жив. Храм скоро падет, — жалобно прошептал Матач.

Теперь звон оружия послышался из самой цитадели, и значительно более громкий чем тот, что слышался из нижнего города. Должно быть кто-то верный королеве собрал выживших стражников во внешних зданиях и они напали на Раздающих Причастие.

Со своего наблюдательного поста они могли видеть внутреннюю башню цитадели. Пламя, внезапно полыхнувшее из окон, частично осветило картину. Во дворе крепости царило столпотворение. Небольшие стычки, похожие водовороты в глубине быстро бегущего потока, время от времени возникали в плотно стоящей толпе.

Вдали, за крепостными стенами, был виден учебный плац, находившийся прямо перед зданием казарм. И эта сцена, тоже, освещалась пожарами, начавшимися в соседних домах. Всмотревшись, они увидели замораживающее кровь зрелище: ряд за рядом одетые в маски-черепа солдаты легиона неподвижно стояли перед закрытой казармой. Толстый дубовый брус перекрывал ворота. Даже отсюда маленькая группа слышала панические крики солдат, запертых внутри.

Фазад и остальные сразу поняли, чего ждут немертвые. Некоторые из живых сторонников Исса, предатели, отправились в соседние дома за огнем и уже возвращались обратно с горящими головнями и лестницами. Забравшись на крышу здания, они бросили головни вниз в дымоходы, а сами замотали выходы дымоходов плащами. Дым сразу повалил из маленьких щелей в закрытых дверях и окнах нижнего этажа.

— Они собираются сжечь их всех. Что мы можем сделать? — спросил Кригган.

Фазад молчал, пристально вглядываясь в темноту, как если бы чего-то ждал. Теперь, опять надев волчий плащ, он слышал все, происходящее в городе. Звуки сталкивались, поглощали друг друга, настоящий сумасшедший дом. Из всех звуков смерти и разрушения он пытался вычленить один, особый. Тот, который прекратился вместе с умершим светом. Но он знал, что скоро они придут. Они, его братья.

Тем не менее вой застал Фазада врасплох. Казалось, он шел отовсюду: от крепостных стен, из дворов, от плаца, с крыши каждого дома; он был намного громче и ближе, чем тогда, когда угас последний луч рассвета.

В свете горящих домов, стоявших рядом с плацем, они увидели, что ряды Раздающих Причастие заколебались.

Фазад повернулся к Гарну и Валансу. — Хотя нас осталось не больше двадцати, а их тысячи, я обещаю вам — мы победим. Мы сделаем все то, что желала королева. — Вой волков вызвал странный взгляд на лице мальчика. Из его глаз глядела неукротимая жестокость, десны подались вверх и обнажили зубы, как если он хотел зарычать.

На площади перед цитаделью сражающиеся стражники потеснили немертвых, хотя их смертное оружие не могло убить врагов. Но сомкнутые ряды легиона внезапно смешались, потому что из теней выпрыгнули волки и напали на них.

Фазад быстро сбежал по лестнице вниз, ведя за собой остальных. — Приготовь своих людей: сейчас мы пойдем на вылазку, — крикнул он Валансу.

Юный король провел весь отряд на самый низ башни, ко входу. Гарн отдал меч Фазаду и отбросил толстый засов. Пар и черный дым ворвались в коридор, обожженные тела все еще дымились. Все набросили плащи на лица и пробежали через отравленный воздух.

Только выскочив из коридора, они опять смогли свободно дышать. И прямо перед ними стояла линия Раздающих Причастие, с масками-черепами на лицах.

Кригган находился сразу за Фазадом. Выскочив из входа в башню, волшебник упер свой посох в камни двора. Из верхушки посоха брызнул нестерпимо яркий свет, немертвые отвернулись, не в силах выносить белое свечение, и Валанс, Фазад, Гарн и их двадцать солдат бросились вперед.

В это мгновение в сердце Фазада горела только одна страсть: кровавая волчья жажда. Кровь пела в венах, меч стремился рубить. Он почувствовал запах гниения и разложения, его и так обостренные чувства еще больше усилились: рот наполнился злой желчью. Он взмахнул мечом — тот хотел кусать плоть и кость.

Тем не менее они должны были силой проложить дорогу путь через немертвых к воротам на площадь перед казармами. Над его головой взвилась булава. Фазад отступил назад, уклоняясь от удара. Первый же удар меча пробил шейную броню врага, прошел через хрящ и скулы, тварь упала на землю. Фазад высвободил меч, считая что удар убил солдата, но создание немедленно попыталось вскочить на ноги. Фазад попытался ударить следующего врага-левшу, но как раз в этот момент тот махнул булавой. Сталь на сталь. Какое-то мгновение они мерялись силами, челюсти твари щелкнули под маской-черепом, но Фазад был еще мальчиком, и, не выдержав, подался назад…

Мимо его щеки просвистело смазанное пятно стали, и голова Раздающего упала с шеи как срезанный косой колос пшеницы, а секира Гарна мгновенно вернулась обратно. Тем не менее торс твари продолжал сражаться с мальчиком. Фазад отступил назад и, потеряв равновесие, упал на землю.

Фазад немедленно вскочил, но почувствовал, что лодыжку кто-то схватил. Он взглянул: тот, кого он сбил с ног первым же ударом, пытался свалить его на землю. Фазад взмахнул мечом, отрубив твари кисть руки.

Он повернулся. Гарн рубился с остальными тварями. Еще один страшный удар острым как бритва лезвием, рука и большая часть груди его врага полетела на землю, но тот все равно стоял.

— Нам надо идти к воротам, — крикнул Фазад. Гарн повернулся. В его глаза ударил свет горящей цитадели, сенешаль пришел в себя и жестом показал Криггану идти вперед со своим светом. Старик захромал вперед, как только он приближался, сражающие немертвые отскакивали прочь. Фазад быстро огляделся. Несколько его людей пало, но оставалось еще около пятнадцати. Хватит.

Гарн шел впереди, его секира летала со скоростью молнии. Увечье сделал его единственную руку невероятно сильной, но сейчас ему была нужна каждая унция силы. Фазад шел за ним, даже его собственное безумие меркло по сравнению с необузданной жестокостью Гарна. Шесть тысяч вампиров, как сказал Огил. И каждый из них, казалось, хотел преградить им дорогу, они запрудили весь двор перед Белой Башней, рвя когтями, кусаясь и царапаясь. Еще несколько стражников Гарна пали, пораженные ударами булав или сваленные на землю пальцами, хватавшими на за ноги. Не слишком ли много немертвых на их маленький отряд? Надо чудо.

И тут они увидели, что чудо уже произошло. К этому моменту они прошли только пол двора, но ворота перед ними были распахнуты настежь, открытые, без сомнения, теми бунтовщиками, которые сдали цитадель.

Фазад и оставшиеся люди бросились к ним. На площади перед ним Оссиане сражались с прыгающими на них со всех сторон волками. Те Раздающие Причастие, которые оказались в одиночестве или в маленьких группах, были разорваны на куски беснующимися волками, их все еще дергающие тела волки утаскивали в темноту. Но остальные образовали маленький квадрат, ощетинившийся пиками, и не давали животным подойти к себе. Область вокруг квадрата была усеяна убитыми волками. Гарн на мгновение остановился и описал секирой широкую дугу, уложив еще трех вампиров, бросившихся на него. Фазад побежал вперед, ударив еще одного Раздающего, который наклонился слишком низко, пытаясь схватить его за бедро. Мальчик услышал треск костей, и тварь рухнула на землю.

Теперь путь был открыт. Он выбежал за ворота, за ним Валанс, Гарн и Кригган со своим слепящим светом. Некоторые из волков бросили рвать упавших вампиров и подбежали к Фазаду, окружив его защитным кордоном.

Из квадрата плотно стоявших легионеров засвистели стрелы: Фазад слышал, хотя и не видел, каждую из них. Он изогнулся: одна из них пролетела, не задев его, близко от уха и исчезла в ночи. Деревянная крыша казармы уже горела, пламя и искры уносились в небо, освещая низко нависшие облака. Люди побежали к воротом, с тыла и флангов их охраняли волки. Новый звук: тысяча голосов закричали из здания, когда дым выплеснулся из-за плотно закрытых ставней и из-под притолоки двери.

Фазад выкрикнул приказы — его голос дрожал от возбуждения. Немногие выжившие побежали еще быстрее. Валанс и Гарн бежали по бокам от мальчика; однорукий сенешаль бросил оружие, за ним Фазад, рука которого, раненая Рутой Ханишем, одеревенела. Все трое одновременно добрались до дверей, подняли дубовый брус и откинули его в сторону. Двойные ворота немедленно открылись, едва не сбив их на землю. Из них выкатилась волна дыма и, внутри ее, кашляющие и задыхающиеся люди, шатающиеся как пьяные. Некоторые упали на колени, но остальные были готовы сражаться. Стаявшие на ногах увидели Криггана и позвали товарищей, и через несколько секунд две или три сотни Галастриан собрались вокруг предсказателя, готовые к бою.

— Поговори с ними, — прошептал Фазад Криггану, опять подбирая свой меч. — Они не знают меня и не захотят подчиняться моим приказам.

Кригган поднял сверкающий посох и приказал принести огонь с горящей крыши. Копейщики несколько раз ударили по горящей соломе своим оружием и сбросил ее на землю; лучники вытащили из мешков пропитанные маслом тряпки, обернули их вокруг наконечников стрел и зажгли. Потом они пошли вперед, пока не выстроились в ряд прямо за рычащими волками, в пятидесяти футах от попавших в ловушку вампиров. Некоторые из немертвых не стали дожидаться судьбы, и, сломав ряды, бросились вперед, завывая как безумные. Волки окружили их и разорвали на куски, обломки костей и лоскуты сухой кожи взлетели в воздух.

Команда Валанса, и смертельный град обрушился на ряды оставшихся Оссиан. Промахнуться было невозможно: горящие стрелы и копья попали в половину солдат, стоявших в квадрате, высохшая кожа вампиров вспыхнула как папирус, а когда огонь перекинулся на их товарищей, стоявших так близко, что невозможно было отпрыгнуть от огня, плотная масса стала таять на глазах.

И тогда Галастриане напали на них. Металл звенел об металл, и вампиры падали без единого крика или стона, уже сломанный квадрат дробился все больше, пока на разбился маленькие кучки немертвых, сражавшихся с людьми и волками. Сражение продолжалось еще несколько минут, пока большинство вампиров не полегло в бою. Галастриане либо подожгли их тела, либо дали волкам разорвать их на мелкие кусочки.

На площадь опустилась тишина, нарушаемая только стонами раненых людей и шумом от тел, которые волокли по булыжникам: волки набросились на свою добычу, а некоторые, оставшиеся в живых вампиры пытались уползти.

Все знали, что разделались только с одной частью легиона Оссиан — в нижнем городе их было намного больше. Один единственный колокол на Храме Ре упрямо звонил, хотя все медленнее, как если бы жрец, бивший в него, устал или потерял последнюю надежду на спасение. В отряде Фазада никто ничего не говорил, но все чувствовали, что если одинокий звонарь перестанет бить в последний колокол, город падет, Галастра погибнет, и мир вместе с ней.

Кригган повернулся к солдатам. — Слушайте меня — город предан, королева мертва. Но перед смертью она выбрала наследника. Матач, Верховный Жрец, подтвердит мои слова.

Матач шагнул вперед. — Да, верно. Вот ваш новый король, выбранный королевой прямо перед смертью. — Он взял свободную руку Фазада и поднял ее вверх, как судья, присуждающий победу боксеру-победителю. По рядам собравшихся солдат полетел легкий говорок, потом прекратился и они какое-то время глядели на маленькую группу, стоявшую перед ними. Наконец один из них закричал, приветствуя нового короля, потом другой, третий, и в конце концов все одобрительно заорали.

— Давай, парень, — прошептал Кригган Фазаду. — Выйди вперед, пускай они увидят тебя. — Фазад так и сделал. Кригган махнул сверкающим жезлом на его головой, осветив мальчика, приветственный рев стал сильнее.

Фазад поднял меч и указал вниз, на спуск к открытым воротам, ведущим в город. Мгновенно волки перестали рвать изувеченные тела и темной волной потекли к воротам.

Удивленный шепот пробежал по рядам солдат, но Фазад уже вышел вперед, Кригган, Валанс и Гарн шагнули за ним. Сенешаль развернул знамя Иремаджей и прикрепил его к копью. Он поднял его, обозначая пункт сбора. Солдаты похватали факелы и окружили Фазада. — К Храму Ре! — крикнул тот.

— К Ре! К Ре! — ответил рев тысяч глоток.

Отряд быстрым шагом пошел в нижний город по направлению храму, волки бежали перед ними. Пока никакого сопротивления не было: только остатки врагов там, где маленькие группки волков трепали кучи тряпок, которые когда-до были вампирами. Но как только они спустились пониже, начались улицы, заполненные Оссианами: начались стычки, из темноты засвистели невидимые стрелы, несущие смерть.

Отряд, сражаясь, шел все ниже и ниже, пока в небе не обрисовался контур большой пирамиды. Вскоре они уже стояли перед ее коваными бронзовыми воротами. Свет факелов отражался от рельефа: Ре поднимается в небо, его солнечная карета плывет по воздуху вокруг земли. Ворота стояли распахнутые настежь. Храм пал.

Они осторожно зашли. Внутри земля была усеяна телами. Сцена убийства шокировала даже самых закаленных ветеранов. Красные и оранжевые одежды трупов резко контрастировали с мертвенно-белыми лицами, их многоцветный ковер лежал прямо на храмовой лестнице. И каждый все еще держал в руке бронзовый колокольчик.

Тем не менее колокол на башне все еще звонил. Они поднялись на пирамиду, вплоть до самой сводчатой крыши и, через открытое небу отверстие, вышли наружу. Священный огонь погас, залитый кровью аколитов. Здесь они обнаружили сытых вампиров, шатающихся, как пьяные, их маски-черепа съехали набок, бледные лица были вымазаны кровью мертвых жрецов и аколитов. Всех их немедленно сожгли огнем факелов.

Затем подошли ко входу в колокольную башню. После того, как они при помощи стрел с огненными наконечниками перебили небольшую группу немертвых, нашли забаррикадированную дверь, уже начавшую раскалываться под острыми когтями вампиров, а за ней последнего аколита, с белым от страха лицом, наполовину мертвого, но все еще звонившего в колокол. Он сообразил что происходит только тогда, когда его с трудом оторвали от веревки колокола. Один из солдат взял веревку прежде, чем звон прекратился, и начал дергать за нее, чтобы все, слушавшие звон в других частях города, не теряли надежды.

Фазад и его помощники вернулись в святилище храма, где раньше горел священный огонь. И, стоя среди трупов, они почувствовали, как холодное мокрое сердце Червя заменило их сердце. Навсегда. Но когда они взглянули вверх, то увидели, что прямо над шпилем пирамиды стоит одинокая звезда, светящая вниз через трубу камина и освещающая это лишенное света место.

Солдаты, толпившиеся внутри храма, видели сцену убийства и тревожно смотрели на своего нового короля.

Фазад отдал новые приказы — впоследствии даже не смог вспомнить какие — и Гарн, Кригган и Матач пошли к растерявшимся людям, подбадривая, утешая и воодушевляя их, опять сплачивая их в единый отряд. Первым делом они отправились на нижние уровни Храма Ре, убивая всех врагов, которых сумели найти и сжигая вампиров, магией и огнем. Потом ниже и ниже, во все переулки города, в темноту, за волками, бегущими перед ними и чувствовавшими малейший запах разложения, исходящий от немертвых, убивая, убивая и убивая, не пропуская никого.

Сам Фазад вместе со своими советниками не пошел в разрушенный город, но поднялся обратно наверх, на площадь перед казармой, освещенной ярко горящими трупами. К одному из шестов привязали мэра Огила и как раз сейчас собирались сжигать. Мэр взмолился о пощаде, но гвардейцы, преданные Рутой Ханишей, не хотели и слышать о помиловании. Фазад глядел, как горел Огил, и ни одна черточка не дрогнула на его лице.

Еще много часов в нижнем городе продолжалась схватка под аккомпанемент единственного несмолкающего колокола, вплоть до того времени, когда день должен был бы смениться ночью. Постепенно все вампиры пали, побежденные огнем и волками. Но те, кто глядел с крепостных стен видели, что в город вошла Хель, Тьма, и не осталось никакого света, кроме оранжевого пламени горящих трупов и пылающих зданий, воздух был наполнен дымом, искрами и золой, повсюду стонали раненые, молившие освободить их от страданий.

Фазад, Король-Волк, ребенок, выросший без материнской любви и жалости, стоял вместе со стражами трона, Гарном и Кригганом: он смотрел не на сцену человеческих несчастий и яростной битвы внизу, но вверх, на одинокую звезду, Последнюю Утреннюю Звезду, звезду Светоносицы. Она, и только она — единственная надежда человечества.

### ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Золотой Зал

Уртред сбежал вниз по зеркальному коридору, пронесся мимо тела жреца и подбежал к залу с колоннами. Ноги заскользили, и он неловко остановился перед входом, потрепанные сандалии искали точку опоры. Он был уже глубоко внутри комплекса храма, здесь должно было быть черно, как смоль, но вместе этого между колоннами извивалась полоска слабого серого света, похожая на след корабля в море. Да след, но не корабля, а магического света Талассы, оставленный для того, чтобы показать ему дорогу.

Тем не менее он ничего не видит, почти. Уртред быстро достал из рюкзака унесенный из Парящего над Волнами факел, и вытянув руку, провел когтями перчатки по каменной стене коридора. Поток искорок хлынул на пропитанную маслом материю на конце посоха, и тот вспыхнул ярким пламенем.

Уртред пошел вслед за серой полоской света. Где же Таласса? Ее голос звал его назад во время боя в небесах. Но сейчас она, казалось, была очень далеко: он ничего не слышал.

Уртред внимательно вглядывался в улицу из колонн, по которой шел: столбы и диагонали, сменяющиеся ракурсы и неожиданные тени создавали ощущение нереальности. Дойдя до конца улицы он увидел темную базальтовую статую одетого в плащ Исса, его голова была высечена в виде головы змеи, глаза василиска светились красным, язык готов изрыгнуть желчь, которая навсегда изменит человека. Перед изваянием на коленях стояла фигура, закутанная в белый плащ.

Свет факела не потревожил коленопреклоненной фигуры. Уртред пошел вперед. Теперь он увидел, что на фигуру накинут не плащ, а тонкая шелковая паутина, кокон, полностью скрывший под собой человека. Уртред поднял факел повыше. Самлак, помощник старосты, склонивший голову набок, рот открыт, в неподвижных замерзших глазах изумление и испуг.

Уртред отскочил, махнув факелом направо и налево в поисках опасности. Движение в тенях, фигуры, закутанные в белый саван, такие же как и Самлак, медленно двинулись к нему. Меришадеры. Их было четверо, подходящих уверенно и неторопливо, и движущихся совершенно тихо, как если бы их ноги были сделаны из того же скрученного хлопка, что и кокон.

Один из них внезапно метнулся вперед. Уртред ткнул в него факелом, пламя перескочило на грудь твари, белый материал мгновенно вспыхнул. Меришадер отскочил. Послышался странный вой, в котором смешались бой и ужас, но не от него, а откуда-то позади Уртреда. Уртред повернулся: ничего, только колонны и темнота. Он мгновенно крутанулся обратно: еще одна тварь совсем рядом, рот разинут, оттуда исходит поток белого тумана, падающий на его плащ, который мгновенно побелел в этом месте, и от него по одежде побежали белые нити, похожие на трещины на замерзшем пруду. Еще один вой, и тоже сзади. Волоски на шее стали дыбом. Он едва не обернулся, но поборол искушение. Таким образом тварь охотится на свою жертву, проецируя голос ей за спину. Уртред сконцентрировался на зрении, а не на слухе. Махнув факелом, он отогнал тварей прочь. Бросив взгляд за статую Исса, он увидел коридор, ведущий в темноту. Именно туда вел серый след.

В этом момент в зале появилось еще больше белых фигур. Он должен отступить. Уртред начал пятиться обратно в коридор, Меришадеры потянулись за ним, их голоса раздавались из-за его спины. Уртред заставил себя отступать слепо, лицом к ним: он не осмеливался повернуться и посмотреть назад. Твари перед ним подходили все ближе и ближе. Он почувствовал, что грудь и рука костенеют, там, где дыхание второго Меришадера коснулось их. Он опять махнул факелом, отгоняя их прочь, потом мгновенно опустился на колени.

Нити, образовавшиеся от дыхания твари, уже начали покрывать его тело, как и у Самлака. Даже когти перчатки уже покрылись ими и задеревенели. Он заставил когти открыться и начал неловко царапать ими по полу. Наконец он начертил символ Ре, тот самый, который он нарисовал на лбах своих товарищей в гробнице Маризиана. Потом он встал, отошел на шаг назад и коснулся руны факелом. Белый фосфоресцирующий свет. Тени метнулись назад, обратно в зал, где стоял Меришадер, воздух наполнился тонким воем, а потом зал опустел. Уртред посмотрел вниз: белые нити, облепившие его тело, медленно исчезали, опять превращаясь в туман: он мог свободно шевелить руками.

Но тьма и Атанор идут, несмотря ни на что; он чувствовал, как они змеей скользят по коридорам в поисках его.

Уртред поторопился в коридор, следуя за серым свечением, и быстро прошел по нему по меньшей мере сто ярдов. В альковах по обе стороны от него стояли большие золотые кувшины. Он поднес факел к одному из них: металл отразил незнакомое лицо, к тому же искаженное изгибом поверхности. Факел уже почти догорел до печатки: Уртред чувствовал жар даже через кожу и металл сбруи. Но внезапно факел потух, как если бы сжатый гигантскими пальцами: темнота, воздух внезапно исчез, пронизывающий холод. Тьма все-таки догнала его.

Уртред отбросил бесполезный факел и побежал, плащ развевался на его плечах, сандалии с шумом ударяли по каменным плитам. Его по-прежнему вела полоска серого света, все еще плававшая в воздухе. В ее свете он увидел, что попал в новый зал, очень похожий на первый. В тьме впереди, через плотно стоявшие колонны, он увидел зеленое гало, где-то в ста ярдах от него. Серый след вел прямо в него. Уртред побежал туда, как мотылек летит на свет далекой свечи, и, приблизившись, увидел детали более отчетливо: окаймленный карнизом потолок зала, странные иероглифы, покрывающие каждую колонну он пола до потолка, и, в самом конце улицы, много гранитных статуй, низких и широких, магический свет Талассы отражался от их полированных тел.

И она тоже была там, ее белый плащ из шерсти яка сверкал в свете факела. Она, вместе с Гарадосом и Остманом, проверяла основание одной из статуй. И эта статуя изображала Исса, но по-другому, чем первая. Она представляла Бога сидящим на троне: в одной руке он держал зеркало, глядя в которое человек должен был увидеть свою смерть, в другой — посох судьи.

Наверно кто-то их услышал эхо от сандалий Уртреда, быстро шедшего к ним, потому что один из троих резко повернулся, и горцы выставили свои факелы в его направлении.

— Это я, — крикнул Уртред издали, на последнем дыхании, потому что преследующая его тьма выпила весь воздух из его легких. Он пробивался через темноту, как через черную, густую и клейкую жидкость. Свет Талассы был все еще очень далеко от него. Почему он не может подойти к ним поближе? Уртред повернулся назад, и увидел, что темная тень, сочившаяся по залу за его спиной, скорее не тень, а полное отсутствие света и она поглотила все: колонны, пиктограммы на них, и даже высокий потолок.

Время, казалось, растянулось, он шел все медленнее и медленнее. Тем не менее он продолжал идти, сражаясь с вязкой темнотой. Внезапно, проломив невидимый барьер, он освободился. И оказался прямо перед друзьями, как если бы его бросили из катапульты вперед. И почти упал в руки Талассы.

— Уртред… — начала она, но в это мгновение их накрыла волна тьмы: факелы горцев потухли, как если бы их залило водой, тьма потекла вокруг них, заполняя каждую нишу и каждую щель. Только свет Талассы еще горел.

— Атанор, — крикнул Уртред. Он махнул рукой, неожиданно свободной, и описал арку: из нее выплеснулась коса пламени, осветив темноту. Магический огонь осветил рычащие лица демонов, тени отступили обратно в коридор.

— На какое-то время это их удержит, — хрипло сказал он, тяжело дыша.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Таласса.

— Увидел тебя, теперь лучше, — ответил Уртред. — Но тьма вернется. — Он посмотрел вокруг, выискивая путь отсюда.

— Здесь, — сказала Таласса, подталкивая его к статуе.

Уртред быстро оглядел ее. Исс стоял, вытянув вперед открытую ладонь, державшую зеркало смертности для всех, кто подходил к нему. Как он взглянул в него, то увидел отражение своего лица и лица Талассы — два скалящихся черепа. За ними виднелись отражения черепов двух горцев.

Уртред повернулся к Талассе. — Что мы должны делать? — спросил он.

Таласса шагнула вперед и вынула зеркало из ладони статуи. — Единственный путь дальше — вперед, через Исса. Мы должны сделать то, что делают его слуги.

— И что же?

Она махнула зеркалом, отражения их черепов резко качнулись из стороны в сторону. — Исс показал нам, что мы смертны — он предлагает нам отказаться от смертности и жить вечно. — Она бросила зеркало с размаху на пол, где оно разлетелось на сотки кусочков стекла.

Слабое жужжание послышалось от статуи, как если бы она стала оживать. Холодок пробежал по его спине: она призвала Исса. Но Таласса быстро повернулась, выхватила посох из другой руке статуи и подняла его вверх. Жужжание стало громче. Между невысокими и толстыми коленями статуи была маленькая область белой стены: как только Таласса подняла посох вверх, стена повернулась, открывая темную шахту, ведущую вниз.

Таласса повела их вперед, в резко уходящий вниз коридор, перед ними плыл шар зеленого света, оставляя за собой след — серую струю тумана. Через пять минут они увидели тусклый синий отблеск впереди и неяркий свет, который играл на стенах коридора как рябь на воде.

Они вошли в зал, отделанный высокими каменными плитами, двухсот футовый квадрат, по форме напоминавший внутренность пирамиды, каждый угол ступенчатой крышы поддерживался четырьмя выгнутыми арками. Из под арки в противоположной стене выходил коридор, лежащий напротив того, через который они вошли. В каменный пол были вделаны несколько небольших бассейнов со сверкающей водой, каждый из которых освещался одним лучом света, бившим из-под поверхности. По потолку пробегали полосы золотого света. В середине, похожий на море, освещенное садящимся солнцем, миллионами искорок горел большой центральный бассейн.

Опять странный конфликт символов: свет, символ надежды, после угрожающей статуи Исса, как если бы те, кто строили это место, возможно сами боги, считали, что одно должно быть уравновешено другим. Они прошли от смерти к символу возрождения: воде. Четверо людей вошли в зал, удивляясь и восторгаясь сверкающей водой.

— Пейте, если хотите, — сказал Уртред, — здесь мы в безопасности от тени, на время. Это место посвящено Ре.

Остман вопросительно поглядел на Гарадаса. Староста сделал несколько шагов вперед, положил копье на край бассейна, сложил руку чашечкой, зачерпнул воду и поднес к губам. — Пахнет хорошо, — прошептал он распухшим от жажды языком, и брызнул воду себя на лицо, смывая грязь дороги. Потом зачерпнул еще воды и стал жадно пить. Остман бросился к нему и, через мгновение, тоже жадно утолял жажду.

Уртред повернулся к Талассе. — Что случилось с Самлоком? — спросил он.

— Мы разделились, пытаясь найти дорогу вниз. И я нашла его покрытым этой белой паутиной — мертвым; а потом из темноты появились эти твари, Меришадеры, и мы побежали. — Она посмотрела на него, тяжелым взглядом. — Я звала тебя.

— Я слышал, это спасло меня, — ответил он. И Уртред рассказал ей о крае тени, который убил свет солнца, о битве в облаках, о падающих драконах. Потом он оглянулся и посмотрел назад, в шахту. — Тьма наступает. Мы должны попить и идти дальше. — Они оба встали на колени, пили, брызгали воду на лица, и часть усталости как будто рукой сняло.

— Пошли посмотрим, что находится в следующей комнате, — сказала Таласса и прошла под аркой в противоположной стене.

Уртред и горцы пошли за ней. Стены следующей комнаты были ничем не украшены, простой отштукатуренный камень: только в самом центре стоял пьедестал, на котором находилось золотое перо и маленький золотой горшок. Уртред осторожно подошел и внимательно осмотрел обе вещи, не осмеливаясь коснуться их и спрашивая себя, что бы это могло означать.

В свете, лившемся из предыдущего зала, он разглядел еще один вход, прямо перед собой. Встающее солнце, символ Ре, было вырезано каменной притолоке над входом. Уртред оставил перо и чернила там, где они были, и пошел в следующую комнату, остальные за ним.

В этом зале не было сводчатого потолка, стены уходили вверх на недосягаемую высоту и терялись во мгле. Уртред закинул голову назад. Каменные лестницы слева и справа от него вели вверх вдоль стен на галерею, окаймлявшую зал, выше были еще винтовые лестницы, которые вели на три еще более высокие галереи.

Стены за галереями были исписаны яркими фресками, сотни фигур, одетых в старомодные одежды — шелковые мантии, широкие штаны и шляпы с широкими полями — каждая другого цвета: золотые, оранжево-желтые и красные: цвета солнца; лазурно-синий — цвет неба; ярко-зеленый — травы после дождя. Каждая из фигур чем-то занималась: беседовала, шла или играла со сложно выглядевшими математическими инструментами: циркулями, транспортирами, линейками и глобусами. Над самой последней галереей нависал потолок, настолько далеко от пола, что казался небом — на нем был изображен ночной небосвод: созвездия, которые никто не видел с того времени, как солнце начало умирать, сияли в своем первоначальном величии.

Но почему все эти люди — воины, государственные деятели, знатные господа и дама, жрецы и жрицы — так тесно сгрудились в этом месте? Уртред вгляделся внимательнее. Странно, но все картины были недорисованы: в центре каждой фигуры осталось пустое место, окруженное законченными частями, как если бы работу бросили в спешке. Некоторое время он ломал себе голову, потом понял. Уртред повернулся и вернулся в прихожую с пером и горшком. Таласса шла за ним.

Он взял перо и макнул им в горлышко горшка, потом вынул. На конце были золотые чернила. Он повернулся и посмотрел на Талассу, с любопытством следившую за его действиями.

— Это место — место загадок, — сказал он. — Ты только что разгадала одну, со статуей Исса. Здесь другая, с этими фигурами: они такие настоящие, похожие на живых. Как если бы ждут чего-то.

— Ты имеешь в виду, что у них есть цель, как у статуи?

Уртред кивнул. — Высшая магия, которая давно ушла от нас, но которой распоряжались наши предки. От Бронзового Воина мы узнали, что древние жители Искьярда остались в нем, в ожидании тел мертвых богов, которые должны были привести сюда после битвы на Сияющей Равнине. Но никто так и не пришел. Люди, которые везли тела богов, пропали в снегу и золе, покрывавших землю и солнце. То, что когда-то было оазисом, стало арктической пустыней. Люди города хотели уйти отсюда. Но они были заперты здесь, как в тюрьме. Поколения шли за поколением, и даже та небольшая магия, которую боги оставили им, начала умирать.

— И тогда появился Маризиан. Последний великий волшебник, настолько великий, что сам Исс выбрал именно его и искушал спуститься в нижние уровни, чтобы найти Теневой Жезл. Маризиан так и сделал, открыв путь в Тени: он думал, что таким образом сумеет вывести свой народ на свободу через проклятый мир. Вместо этого неисчислимая масса призраков потекла из отверстия, отогнала его назад и заставила вернуться обратно в город, а сама закрыла солнце. И конечно призраки убили всех тех, кого нашли на поверхности. Тем не менее часть жителей Искьярда выжила.

— Каким образом? — спросила Таласса.

— Ответ в этих фресках. — Уртред вошел в следующий зал. Здесь, слева от двери, перед уходящей вверх лестницей, был нарисован рыцарь, одетый в золотую кольчугу, и держащий в руке алебарду. Нарисованные золотые лучи энергии вылетали из него во всех направлениях, к каждой фигуре, изображенной на стенах всех ярусов.

Уртред приложил перо к пустому месту на фигуре рыцаря: как только кончик коснулся стены, ему показалось, что из пера на стену прыгнуло что-то живое. В то же мгновение средняя часть фрески заполнилась, краски вспыхнули и золотые лучи света ударили во все фигуры на фресках. Тысячи невидимых пальцев с невероятной скоростью нарисовали отсутствующие детали вооружения воина, каждое звено кольчуги, каждую тень и складку одежды.

Послышался слабый гул, комната затряслась, штукатурка вокруг фигур треснула. Уртред отступил назад, по-прежнему держа перо в руке. Вся поверхность стен ожила и заколебалась. Оба горца в ужасе бросились на колени.

Потом со стены, на которой Уртред начал рисовать, посыпалась пыль, и внезапно из ниши, скрытой за картиной, выступила фигура. Она стояла прямо перед ним, держа в золотых рукавицах алебарду, конец которой был направлен в грудь Уртреда, золотое забрало закрывало лицо. Увидев призрака, Уртред невольно отскочил назад.

Хотя пыль покрывала доспехи от головы до пят, Уртред сразу понял, что перед ним стоит изображенный на картине воин, только живой. Штукатурка дождем хлынула с галерей над ними и они увидели, как другие фигуры появляются из ниш, в которых находились долгие годы, и глядят вниз, на них, белыми от пыли лицами.

Уртред и воин какое-то время мерились взглядами, потом тот заговорил.

— Ты кто? — спросил он.

Уртред наклонил голову. — Уртред, жрец Ре. Я только что освободил вас всех.

Воин несколько мгновений обдумывал его слова, потом отвел алебарду от груди жреца, опустил ее на пол и медленно поднял забрало. Впрочем и его лицо было в белой пыли. — Я — Король Унам, последний из правителей Искьярда, последнего города севера, в котором жили люди после того, как бого покинули землю. Мои подданные Друзилиты, Народ Тумана. Но когда я проснулся, то ожидал, что зал будет полон моими слугами.

— Прошло пять тысяч лет с тех пор, как вы закрылись в этих стенах. — Уртред показал на фигуры, стоявшие на галереях. — Вот все оставшиеся слуги.

Король медленно кивнул, темные глаза на мелово-белом лице глядели куда-то далеко, как если бы вокруг не было стен, и он мог ясно видеть город, находящийся за убежищем.

— Поколение за поколением мы жили в городе, как в тюрьме: как мы хотели убежать отсюда! Вот почему, когда появился Маризиан и поманил нас возможностью побега, мы с радостью ухватились за него. Он сказал, что откроет путь через Тени при помощи Теневого Жезла, и поведет нас из арктического ада в теплые земли, где мы будем жить вечно. Увы, мы не понимали, что Исс обманул его. Теперь большинство моих людей мертво и идет последняя тьма, как и обещал Исс, когда хвастался перед битвой на Сияющей Равнине. Ты сказал, прошло пять тысяч лет? Терпение и обман: вот основные качества Исса.

— Еще есть надежда, — ответил Уртред. — Оказавшись на юге Маризиан написал книгу пророчеств — в ней он рассказал, как придет человек и спасет мир: он назвал его Светоносцем. — Молодой жрец повернулся и указал на Талассу. — Вот, это она — Светоносица.

Унам шагнул к ней, пыль летела с его доспехов, и внимательно оглядел ее. — Ты — Светоносица?

Таласса, с бледным лицом и трясущимися губами, еле слышно ответила, — Да, так написано в книгах. Где-то далеко под городом находятся ворота, открытые Маризианом — только я могу опять закрыть их.

— Дорога в подземный мир очень длинная, — ответил Унам, — и очень опасная. Вам нужен проводник. — Он повернулся в направлении, откуда они пришли, как если бы глядел прямо на Великую Площадь. — И вам потребуется много времени. — Он опять повернулся к Талассе. — Прямо сейчас Лорд Исс спускается со звезд, чтобы обречь нас на вечную ночь и завладеть этим миром, навсегда. Торопись, Светоносица: Друзилиты помогут тебе выиграть время. Я выведу мою армию наружу под темное небо, так что Народ Тумана будет сражаться в последней битве. А тебе я оставлю проводника, который отведет тебя туда, куда ты стремишься.

— Кто будет этим проводником? — спросил Уртред.

— Дух, который томится в этом месте так же долго, как и я. Сейчас он прячется, потому что ему стыдно того, что он сделал пять тысяч лет назад, когда предал меня. Но я прикажу ему вести вас, и пусть это будет мой последний приказ, — ответил Унам, слегка повышая голос, как если бы обращался к кому-то, скрывающемуся в тенях в конце зала. Уртред и все остальные поглядели туда, но там не было никого. — Идите с осторожностью, ибо Создания Тени снаружи и недалеко отсюда. — Потом король поднял алебарду высоко в воздух. — А сейчас мы в последний раз пойдем туда, на Великую Площадь, и там сразимся с нашим врагом, тьмой.

Послышался шорох покрытых пылью костюмов, и Друзилиты начали спускаться вниз с галерей: ряды слуг, воинов с мрачными лицами, прекрасных светских дам, монахов-аскетов — элита давно забытого Искьярда скользила вниз по мраморным ступенькам.

Он прошли через прихожую в зал со светящимся бассейном. Один за другим они останавливались, черпали воду, пили и брызгали ее на одежду, смывая с себя штукатурку и пыль, золотой свет опять превратил их пыльные костюмы в яркие и блестящие.

Унам молча глядел, как они моются. Потом он сам прошел в зал с бассейном, встал на колени и вымыл водой лицо. Когда он закончил, южане в первый раз увидели его по настоящему: высокий умный лоб, красивое волевое лицо, щедрый, хотя и слегка печальный рот. Он слабо улыбнулся и поднял руку в золотой рукавице, прощаясь, навсегда. Потом кивнул, и его люди начали выходить наружу, на Великую Площадь.

Южане повернулись обратно и увидели темную фигуру, вышедшую из тех самых теней зала с фресками, к которым только что обращался Унам: проводник, которого король пообещал им. На нем был темный плащ, украшенный звездами и миниатюрными изображениями солнца, белые волосы, голова наклонена, на глаза надвинут капюшон, и, под ним, тяжелый решительный рот.

Таласса подошла к нему. Он посмотрел вверх и пронзительные голубые глаза уперлись в ее мрачное лицо.

Таласса остановилась, как вкопанная. — Я знаю тебя, — прошептала она.

— Да, миледи, мы уже встречались, в моей могиле — я Маризиан. Я в последний раз вышел на землю, чтобы проводить тебя вниз, в Скрытый Город.

С лица Талассы сбежали все краски. — Ты спрашиваешь себя, что я делаю здесь, я, который видел тебя за пять тысяч лет до твоего рождения? — продолжал призрак. — Я — тень Маризиана, и хотя все тени нашего мира живут в Мире Теней, я, его подобие, жил в этих стенах, когда моя вторая половина странствовала по земле — странствовала, пока не умерла.

— Тогда почему ты не умер, как и он? Тень не может жить без хозяина.

— Да, верно. Теперь, когда моя душа избавилась от уз, этот образ скоро растает и я стану частью скелета, который ты видела в моей могиле в Тралле.

— Там мы видели и призрака.

— Да, и он тоже часть меня. Последнюю тысячу лет мой беспокойный дух странствовал повсюду в поисках того, кто спасет этот мир: Светоносицы. Способна ли ты понять тревогу, с которой я искал тебя? Меня мучили сомнения: вдруг, хотя я и написал о тебе, ты не появишься? В книге пророчеств я оставил указания, которым ты должна следовать, но я не знал, прочитаешь ли ты их. В самых разных местах я основал твои святилища, чтобы будущие поколения помнили о тебе и о том дне, когда ты побываешь там. Теперь ты здесь: мечта стала плотью.

Таласса повесила голову. — Но я только женщина; это другие называют меня Светоносицей. Но я-то знаю, я — человек: слабый и смертный.

— Тот, кто сумел добраться до Искьярда, не может быть слабым. Я приветствую тебя, Светоносица, и этого человека, Герольда: и про него я написал пять тысяч лет назад. Но это еще кто? — спросил он, указывая на Гарадаса и Остмана.

Таласса посмотрела на них. — Благородные люди, которые последовали за нами от Палисад, из места, которое называется Года.

— Года? — ответил Маризиан. — Я помню его. Это самое первое место, в котором я остановился вместе с Бронзовым Воином, когда шел через горы в Тралл. В горах и в этой долине царил мир и покой, я какое-то время провел там, отдыхая, и посадил рощу священных деревьев. Кстати, Светоносица, именно там я основал первое твое святилище, чтобы ты смогла отдохнуть по дороге на север. Года — убежище.

Он подплыл к Гарадасу. Невысокий, но крепкий и жилистый староста со страхом поглядел на призрак, его коричневое лицо побледнело, как и у Талассы. — Староста, твое путешествие на север закончено. Я посылаю тебя обратно в Году, где меня так тепло принимали во время моего одинокого путешествия, когда все остальные боялись меня — взамен ты останешься жить, хотя многие из твоих людей погибли.

Гарадас нахмурил брови. — Как же ты можешь сделаете это?

Маризиан повел рукой. — Из этой комнаты человек может попасть куда угодно, если он может найти то место, куда хочет попасть.

— Твои слова темны, волшебник, — ответил Гарадас. — Но я никогда не брошу Светоносицу.

Таласса протянула руку к Гарадасу и коснулась изодранного плаща старосты. — Ты сделал вполне достаточно. Подумай о дочке. Ведь ты не хочешь оставить ее сиротой? Я попросила тебя доставить меня сюда, в Искьярд. Ты выполнил мою просьбу. Теперь иди, при помощи этой магии, прежде чем тебе придется заплатить за помощь мне.

— Я заплачу любую цену, но не брошу Светоносицу, — упрямо сказал Гарадас.

— Нет, Гарадас, я приказываю тебе, — непреклонно сказала Таласса. — Иди обратно в Году, с моим благословением. Принеси им надежду, пусть даже в этой темноте они надеются на меня, и, если я верну солнце и придет рассвет, вспоминай обо мне, в том самом святилище, где впервые нашел меня.

Гарадас посмотрел на нее, потом перевел взгляд на своего единственного выжившего земляка, и сдался — в конце концов все остальные погибли, он должен по меньшей мере вернуть обратно Остмана. — Хорошо. Мы не забудем тебя.

Он повернулся к Маризиану. — Что мы должны делать?

Маризиан указал на стену в тенях. На ней были нарисованы не люди, а горный пейзаж: высокие, покрытые снегом пики, серые и голубые кряжи, а под ними зеленая долина с текущей рекой. — Ты знаешь это место? — спросил призрак.

Гарадас прищурился. — Ну, это Пик Сегрон и Года, вон там, — буркнул он, потом еще больше сузил глаза. — Я вижу старый город и священную рощу перед святилищем.

Маризиан чуть-чуть улыбнулся. — Да. Именно они. А теперь, староста, иди туда, в горы, со своим другом, ты свободен. И пускай Ре поможет вам.

Гарадас и Остман неуверенно посмотрели друг на друга, потом повернулись и подошли к стене. Как только они приблизились, между полом и стеной возникла линия, картина из плоской стала объемной, вытянулась далеко внутрь, Гарадас с Остманом шагнули в нее, и шли до тех пор, пока неизвестно откуда взявшийся туман не накрыл фреску. Внезапно они скрылись из вида, и картина опять стала видна.

Маризиан довольно кивнул. — С помощью Ре они вернутся домой целыми и невредимыми. Их жены и дети опять увидят своих мужей и отцов, и даже в это тяжелое время им будет хоть какая-то поддержка. — Призрак повернулся к Талассе и Уртреду. — Вы, двое, последние из тех, кто вышел из Тралла и Годы. Так я и написал пять тысяч лет назад, в пророчествах. Ваша вера сохранила вас, это я тоже написал: слабые слова, которые воплотились в сильные тело и дух. У нас мало времени: надо идти в Скрытый Город.

— Но прежде, чем мы пойдем, — сказал Уртред, — скажи, что с нашим другом, который был с нами все это время, с Джайалом Иллгиллом?

— Иллгилл? — Маризиан закрыл глаза и сосредоточился. — Я вижу каждый из моих артефактов даже в этой тьме: три магических предмета, которые я оставил перед смертью. У Джайала Иллгилла один из них: мой меч Зуб Дракона. Он принес вашего друга через пространство и время в Искьярд, глубоко в подземный мир. Но я вижу и два других своих артефакта.

— Что с ними? — еле слышно спросила Таласса.

— Бронзовый Воин: он идет, и сейчас он где-то к югу от Железных Ворот. И я вижу Теневой Жезл. Он там, куда мы идем, недалеко от того места, где я его нашел по подсказке Исса. Он в руках тени Джайала, Двойника.

— То есть сон Джайала оказался правдой, — прошептал Уртред.

— А ваш друг недалеко от него, — продолжал Маризиан.

— Тогда мы должны поторопиться.

Маризиан кивнул. Он жестом показал им следовать за собой, и указал на выход, находившейся в дальней стене картинного зала. — К большой пирамиде, — сказал он и заскользил впереди, его ноги двигались совершенно бесшумно, как и складки плаща.

### ТРИДЦАТАЯ ГЛАВА. Конец Короля Унама

Темный Корабль падал с такой скоростью, что Фаран понял: Атанор, несшие его, либо мертвы, либо улетели, а огонь, охвативший все вокруг него, начал гаснуть, задушенный недостатком кислорода. Но даже в свете умирающего пламени Фаран видел, что покрытая снегом площадь города несется ему навстречу. Он приготовился с удару, который должен был переломать ему все кости, но произошло чудо — падение начало замедляться. Он взглянул вверх — похоже парочка демонов еще держит разбитый такелаж. Корабль выровнялся и сейчас приближался к земле практически горизонтально.

А потом они оказались там. Земля внезапно вздыбилась, корабль в последний раз нырнул носом вперед, и они приземлились, подняв гейзер снега, ломая корпус и мачты, потом заскользили. Корабль опасно раскачивался на полозьях, пока, наконец, одно из полозьев не выдержало и сломалось, барка повернулась и с размаха воткнулась в большой сугроб, который наполовину похоронил под собой какое-то здание. Фок-мачта сломалась у основания и вылетела наружу. Фаран, все это время державшийся за веревки, почувствовал, что дымящиеся паруса, упавшие на него, угрожают поджечь плащ. Он сбросил с себя горящую парусину и, пошатываясь, встал на ноги.

На вставшей дыбом палубе пылала груда тел, переплетенных между собой. Но, тем не менее, несколько вампиров уцелели; они тоже неуверенно поднимались на ноги. Пламя уже превратило Темный Корабль в погребальный костер. Фаран спрыгнул с борта в глубокий снег, те вампиры, которые могли двигаться — за ним.

Он огляделся. По поверхности площади, уходившей далеко во тьму принесенной демонами ночи, стелился масляный дым. Но Фаран все равно мог видеть. Корабль приземлился на восточном краю площади. На достаточно далеком северном углу был виден изрыгающий пламя и дым кратер: в этом месте в землю врезался дракон. Хотя бьющие из дыры в земле языки пламени взметались вверх на высоту сотни футов, дракон был еще жив, его крылья выгибались в агонии, а металлические перья расплавились и лавой текли по нему. Даже отсюда, в четверти мили от него, Фаран чувствовал нестерпимый жар.

Огонь бушевал не только там, но и везде, где упали драконы. Пока он разглядывал окрестности, одна из башен медленно наклонилась и с глухим грохотом упала, подняв в воздух клубы пыли и снега.

Вампиры собрались вокруг него, ожидая приказов. Он прикинул на глаз — осталось около двух сотен. Куда идти? Снег, полукругом окружавший горящий корабль, выглядел нетронутым. Зато в самом центре площади он увидел следы, ведущие с юга прямо к большой пирамиде на западной стороне.

Фаран показал на следы. — Туда. — Вампиры столпились вокруг, нюхая воздух. Как и он, они могли почувствовать запах крови несмотря ни на какой дым: томительный мускусный запах, сохраненный арктическим холодом.

Он повел вампиров через площадь, прямо на запах. Ее запах, понял Фаран. Впереди Таласса. Скоро она будет в его власти. Одна мысль об этом заставила его ускорить шаг; он шел напролом через глубокий снег, взгляд не отрывался от темного входа, который он видел под колоннадой перед храмом.

Он почти дошел до лестницы, когда между колоннами возникло золотое сияние, лучи света ударили по площади. Фаран пошел медленнее. Внезапно перед ним, ряд за рядом, стали появляться фигуры, их золотая одежда светилась в темноте, лица пылали. Они выстроились на верху лестницы, выжидая.

Фаран остановился, недоумевая. Это еще кто?

Он снял с пояса оружие, палицу, принадлежавшую последнему Жнецу Печали, и поднял ее вверх, вороненые острые шипы сверкнули в свете пожаров.

Фаран махнул левой рукой, и немертвые потекли к храму. Один из золотых воинов шагнул вперед, чтобы встретить их, золото Друзиллитов смешалось с черной дерюгой и развевающими саванами вампиров, на верхушке лестницы закрутился вихрь сражающихся красок. Оружие ударилось об оружие, мечи Друзиллитов против железных палок, которые вампиры прихватили из Черных Копей.

Линия сражающихся качалась вперед и назад. Соперники, создания света, были быстрее, чем вампиры, но их было меньше. Вскоре немертвые пробились через их строй.

Фаран шел вслед за сражающимися вампирами, но сам в бой не лез. В руке он держал ящичек для свитков, вытащенный из рюкзака погибшего Голона. Там, где шкатулки коснулись демоны, дерево источало странный маслянистый туман. Фаран открыл ящичек, вытащил из него свернутый свиток, развернул и прочитал вслух. Один из Друзиллитов вырвался из схватки и с поднятым мечом бросился на Оссианина, но Фаран только поднял перед собой свиток, и опускающийся меч, наткнувшись на невидимую сферу, окружавшую его, улетел в темноту. Голон все еще жил в своих предметах: его защитное заклинание по-прежнему работало. Друзиллит заколебался, удивленный магией. Секундой позже его голова разлетелась от удара палицы Фарана.

Фаран поднялся на верх, свиток с заклинанием удерживал врагов на расстоянии. Он увидел зеркальный коридор, уводивший внутрь храма, и с поднятой палицей направился туда. Вампир впереди получил удар золотым мечом и упал на землю. Фаран равнодушно перешагнул через него и вошел в коридор. Прямо перед ним оказался один из этих странных воинов, его золотые глаза почти ослепили Фарана, так что он видел тень фигуры, но не ее саму. Фаран ударил палицей, сокрушая сияющий череп воина. Тот как будто испарился, растаял в воздухе, оставив за собой туман, который постепенно заполнял коридор, потому что все больше и больше золотых воинов падало под ударами вампиров.

Фаран пробивался дальше, сражаясь на каждом шагу. Наконец он увидел того, кого искал: предводитель этих странных воинов, король, во главе последней группы, стерегущей вход в храм. Король поднял забрало, и стало видно его лицо. Он взмахнул алебардой, описал ей широкую дуги слева направо, лезвие рассекло двух немертвых, сражавшихся с ним. Клинок опять взлетел в воздух, жужжа от прилива энергии. Еще несколько вампиров упало; остальные отступили назад, напуганные магическим блеском.

Фаран бросился вперед в щель, оставшуюся после упавшего вампира, его правая рука с палицей пошла вверх. Король почувствовал его, потому что повернул голову в его сторону, но не успел ничего сделать и только бесстрашно встретил смерть, когда шипы палицы обрушились ему на голову. Палица ударила в открытое забрало шлема короля, отлетела и ударила в щеку, раздробив кости черепа, король покачнулся и упал в толпу своих людей. Но в отличии от других он не испарился, не превратился в туман. Фаран размахнулся опять и вложил в удар весь свой вес, палица обрушилась на самый верх королевского шлема. Заклепки шлема разлетелись в стороны, металлические края глубоко вошли в шею воина, кровь хлынула на его грудь, странная кровь, красно-золотая.

Воздух заколебался и исказился, как если бы Фаран глядел на него через кривое зеркало, потом видение короля исчезло.

Тут же все золотые воины начали таять, как утренний туман под солнцем, их золотые души стали подниматься вверх, пока не ударились о потолок коридора и не поплыли внутрь храма, как река золотых искорок.

Только теперь Фаран смог перевести дыхание. Воздух стал медленно просачиваться по его сморщенному горлу в высушенную грудь. Наконец он задышал в обычном ритме Живых Мертвецов: четыре раза в минуту, ровно столько, сколько нужно, чтобы его вялая кровь лилась по жилам. Он обнаружил, что стоит и смотрит в одно из зеркал коридора. Прошло две сотни лет, и тем не менее он ожидал, что в зеркале отразится его лицо. И вот тут Фаран испытал настоящий шок. Никакого отражения: ни его, ни немертвых вокруг. Это зеркало отражало только тех, у кого была душа.

Он посмотрел вниз, и в первый раз заметил, что ранен: большая рана на бедре, кожа висела, как толстый слой желтоватого папируса.

Насмешка над жизнью — не больше. Но он найдет сущность жизни — и опять заживет полноценной, полнокровной жизнью. Таласса — вот ключ ко всему.

Фаран шагнул в темный зал, уставленный колоннами. Он опять понюхал воздух. Ее запах, жасмин и мускат — сладкий запах ее крови. Она близко. Фаран пошел быстрее, забыв о отставшей плоти на бедре. Впереди, в конце улицы из колонн, счастливым предзнаменованием стояла статуя Исса.

### ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА. Долина Чистого Света

Имблевик

Небо было черно, как уголь, дома наполнены мертвыми и криками умирающих. Солдаты гарнизона с факелами в руках преследовали немертвых по улицам и катакомбам. Множество домов горело. Порывистый ветер раздувал пожар.

Фазад, Гарн и Кригган стояли на стене цитадели и глядели вниз, на охвативший пол города пожар, который освещал даже нижний край несущихся по небу облаков. Матач, Верховный Жрец Ре, приказал перенести тела убитых жрецов из Храма Ре и положить их на погребальные костры, зажженные на площади за цитаделью. Сейчас они тоже горели, добавляя адское освещение ко всей картине. Жители, пережившие атаку вампиров, прятались в своих домах от ужасных звуков и кошмарного света.

Прошел день и вечер за ним, освещенные только этим светом. Когда огни погасли и по времени ушедшего мира настала полночь, Кригган стал объезжать дымящиеся руины города, призывая людей идти наверх, в цитадель. Вначале никто не отвечал, и он даже спросил себя, а остался ли вообще кто-нибудь в живых. Но, наконец, несколько ставней открылись и мужчины и женщины с бледными, нервными лицами выглянули из окон. Двери открылись и вышедшие на улицу люди стали собираться в процессию, которая закружила по городу.

Тем не менее некоторые улицы остались подозрительно тихими. И никто из солдат не собирался входить в дома на этих улицах, даже если они сами раньше жили в них; все понимали, что там найдут: безжизненные тела или, еще хуже, своих любимых, ставших ревенантами.

Постепенно процессия увеличилась, горожане зажгли факелы и начали подниматься на площадь для парадов перед казармой.

Из конюшен Белой Башни по приказу Фазада привели Тучу. Мальчик сел на него. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть весь город и замерзшую гладь Астардианского Моря. Факелы, зажженные горожанами, протянулись длинной змеей, медленно ползшей через тьму к цитадели. Потом он перевел взгляд на странную звезду на северном горизонте.

За ним в парадном строю стоял гарнизон, каждый солдат держал в руке горящий факел. За солдатами стояли фургоны с запасами еды и подводы с лошадьми, приведенные из конюшен, находившихся рядом со все еще дымящейся казармой. Из теней вокруг площади сверкали желтые глаза волков.

Кригган подъехал к одному из крытых фургонов, и с трудом забрался на него. Он провел в седле слишком много часов. Следующие за ним горожане медленно заполнили площадь. Когда все собрались, Кригган высоко поднял свой посох, и люди, увидев его, замолчали.

— Братья, пришел час Червя, — начал седоволосый предсказатель. — На небе Черная Ночь, Ре заблудился в Темном Лабиринте. Тем не менее взгляните туда, вы видите, что находится на горизонте за Астардианским Морем? — Он указал на север. — Да, это светит звезда, светит даже тогда, когда все остальные потухли. Разве эта звезда сверкала прошлой ночью, или ночами до нее? Нет, это знак, посланный нам Ре, и хотя он сам лежит, пленный, глубоко под землей, там, где ни один взгляд смертных не может увидеть его, он не забыл о нас. Он послал нам ту, кто возродит мир, Светоносицу. Надежда еще жива.

Пока он говорил, все взгляды обратились на сверкавшую звезду.

— Хотя королева мертва, — продолжал Кригган, — тем не менее в тот день, когда погас свет, перед всем советом она успела назвать наследника. Он иностранец, но знатного происхождения. — Он жестом указал на Фазада, сидевшего верхом на Туче. Мальчик что-то прошептал и конь вышел вперед, прямо под свет факелов.

Мальчик, несмотря на любопытные взгляды горожан, устремленных на него, смотрел спокойно и бесстрашно. По толпе пробежал негромкой шепоток, хотя некоторые говорили погромче. Для ушей мальчика их слова звучали точно так же враждебно, как и те, которые он слышал в комнате совета на рассвете, когда королева объявила о своем решении. Мало кто из жителей города видел полудикого мальчика в тот холодный день, когда он поднимался в цитадель. С тех пор по городу поползли слухи о нем, о волке в образе человека, живущем в башне и приведшим с собой из-за Астардианского Моря стаю волков, настоящих чудовищ, которые выли по ногам на Горах Дракона и из заброшенных верфей. Едва ли успокаивал их и вид волков, молчаливо окруживших площадь: пасти зверей были вымазаны в крови врагов, а ужасный запах медленно сочился в замороженном воздухе.

Фазад посмотрел на них, а потом выхватил меч, которым сражался в битве. Тут же все волки, собравшие на площади, завыли — даже показалось, что их вой донесся до далеких гор и эхом вернулся обратно. Собравшие люди в ужасе посмотрели на них, спрашивая себя, не собираются ли они и их разорвать на куски, как и Раздающих Причастие.

Фазад поднял руку, и в то же мгновение наступила мертвая тишина. Потом он заговорил, высоким голосом подростка, но с властностью и силой того, кто много путешествовал и много видел, главным образом смерть. — Вы меня не знаете. Только этот добрый старик и Верховный Жрец могут за меня поручиться, — сказал он, указывая на Криггана и Матча. — Остальные советники мертвы. Тем не менее королева поверила в меня — и вы со временем тоже поверите. Пусть за меня будут говорить не слова, а дела. Пусть волки не заставят вас меня боятся, а слова мертвой королевы — любить. И пусть заговорят солдаты, которые видели меня в битве. Разве я не сражался вместе с вами, разве над моей головой не летали вражеские палицы?

Послышалось дружное «да» из рядов солдат, многих из которых он спас из горящей казармы.

— Битва окончена, — продолжал Фазад. — Если бы нас разбили, город был бы уничтожен. Я видел конец Тралла, Бардуна и Перрикода. Сейчас Галастра — единственное место на земле, свободное от Червя. Но мы не можем ждать и молиться, чтобы свет вернулся. Мы должны действовать: собрать все наши силы и сразиться с врагом. Братья, давайте перейдем замерзшее море. Будем жестоки как волки, которые следуют своим естественным инстинктам, — сказал он, указывая на своих братьев, — потому что наши враги еще более жестоки.

Еще один одобряющий шепот со стороны солдат, к которому, на этот раз, присоединись и некоторые горожане.

Фазад вложил меч в ножны и спустился с Тучи. Гарн ждал его.

— Как ты думаешь, они меня услышали? — спросил мальчик у сенешаля.

Гарн поглядел на расходящуюся толпу. — Многие. А остальные? Тоже услышат, рано или поздно. Пускай они проспят сегодняшнюю ночь и отдохнут от битвы; здесь, на площади, или в своих домах, если осмелятся вернуться. Завтра они проснутся и увидят, что нет никакого рассвета, вот тогда они и поймут, что единственная надежда — сражаться. Вот тогда мы соберем их и пойдем на Тире Ганд.

— Аминь, — сказал мальчик, глядя на редеющую толпу и спрашивая себя, сколько из них вернутся.

Он и Гарн вернулись в Белую Башню. Солдаты, оставшиеся внизу, сняли с себя плащи, положили их на холодные камни площади и уснули, потому что их казарма сгорела, а домов у них не было. Горящие погребальные костры немного согревали морозную ночь. Смерть грела их.

Когда настало время рассвета, который не пришел, то, как и предсказывал Гарн, вернулись все те, кто ушел, и к ним присоединилось еще множество горожан. Гарн и Валанс ходили среди людей, раздавая оружие тем, у кого его не было. Зазвучали приказы, некоторые солдаты с горящими факелами в руках отправились обратно в город, чтобы огнем выкурить оставшихся вампиров из подземелий. Остальные были готовы к походу.

Фазад вывел Тучу из конюшни, за ним шли Гарн, Кригган и Матач. На площади перед сгоревшей казармой выстроился весь легион. Десять тысяч человек. Пять тысяч — регулярная армия, остальные добровольцы. Король-Волк проехал мимо, глядя на них. Они ответили твердыми, решительными взглядами, и когда он выехал с площади, огромная колонна вместе с фургонами, вытянувшись серпантином, последовала за ним вниз от цитадели, в нижний город.

Десять тысяч. Десять тысяч против армии Оссии? Раньше армия Тире Ганда был минимум в десять раз сильнее: сто тысяч солдат.

Но сколько у Оссии легионов сейчас? В отличии от живых их число росло каждый день.

Многие из тех Галастриан, которые сейчас шагали по мертвым улицам города даже не осмеливались думать о том, что лежит впереди. Другие, меньшинство, верили, что, несмотря на все, произойдет чудо и исполнятся пророчества из Книги Света, а звезда Светоносицы обещает победу.

Перед колонной юные оруженосцы несли белый стяг Иремаджей и рядом с ним желто-золотое знамя умершей королевы. За флагами ехал Фазад, без седла и поводьев, совершенно прямо сидя на Туче. Гарн, ехавший за ним на своей лошади, оказался единственным генералом, потому что все генералы Галастрии либо погибли в Тралле, либо оказались замешаны в заговоре Руты Ханиша. Подразделениями легиона командовали младшие офицеры или сержанты, такие как Валанс. Кригган на муле ехал за Гарном; Матач, чьи больные артритом кости не могли выдержать езду на лошади, ехал в тележке.

Через ворота на набережную, в свете одинокой звезды мачты вмерзшего в лед флота казались лесом деревьев с голыми ветками. Легион прошел мимо сломанных корпусов кораблей и оказался на замерзшей, цвета железа, поверхности моря; солдаты, в тяжелых кольчужных сапогах, с трудом держали равновесие на скользком льду.

По сторонам бежали волчьи стаи, похожие на темные вихри на краю тьмы.

Фазад вынул карту, которую нашел в кабинете королевы: на ней были изображены побережье, Суррения и дорога в Тире Ганд. Он что-то прошептал Туче и конь слегка повернул на юго-восток.

Как одиноко и печально замерзшее море, оно, как пустыня, убегает вдаль маленькими серыми дюнами, каждая соленая волна застыла на бегу, пойманная по дороге к невидимому берегу!

Несколько сторожевых огней горело на высотах за ними, но вскоре и они скрылись во тьме, а армия шла все дальше и дальше по замерзшему морю. Фазад остановил Тучу и внимательно глядел на своих людей, пока они, шаркая ногами, проходили мимо: угрюмые небритые лица, затуманенный взгляд, кое-кто негромко выругался, увидев, что их дома исчезли во тьме.

Воздух в этой бесконечной темноте почти не шевелился, не было ни сильного ветра ни снежной бури, которая могла скрыть их путь по искореженным и замерзшим волнам. Они шли и шли, много часов. Кригган объявил, что надо действовать так, как если бы солнце еще светило, и на своем муле вез песочные часы, которые регулярно переворачивал, вычисляя наступление утра, дня и ночи. После того, как они шли в течении восьми переворотов часов, Кригган решил, что настал вечер и объявил о первом привале. Солдаты немедленно стали разбивать бивак на льду.

Фазад и Гарн установили свою палатку в центре лагеря, но все так боялись и не доверяли Королю-Волку, что никто, даже Кригган и Матач, не осмелился поставить свою палатку ближе ста ярдов к ней. Волки остановились по периметру, выжидая, когда лагерь будет разбит. Потом некоторые из них проскользнули мимо костров и устроились вокруг одинокой палатки. Фазад и Гарн проспали всю ночь в окружении стаи, воздух был наполнен кислым запахом меха и громким дыханием. А из-за лагеря тысячи желтых глаз всю ночь глядели на замерзшее серое море и огни Галастриан.

Когда пришло время для утра Кригган проснулся и приказал трубачу играть побудку. Люди зашевелились, открыли глаза, увидели темноту и с тяжелым сердцем выстроились походной колонной.

Они шли на юго-восток, старясь как можно дольше не приближаться к невидимому из-за тьмы побережью Суррении. Один за другим шли дни, отделенные друг от друга только приказами Криггана и утренним трубачом.

Армия продолжала спать в темноте и просыпаться в темноте. И каждый раз, просыпаясь, Фазад ожидал, что люди исчезли, сбежали обратно в Имблевик. И каждый раз они, чудесным образом, были здесь, на их палатки падал свет одинокой звезды, красные угольки их костров горели на льду замерзшего моря.

Десятый привал. В палатку Кригган прилетело слово: король требует его к себе для предсказания будущего. Палатка Криггана стояла ровно в ста ярдах от королевской. Он пошел по льду, посох из орехового дерева светился, освещая дорогу, пока он очень осторожно шел, стараясь не наступить на волков, лежавших близко друг к другу, их сильный запах наполнял воздух. Звери шевелились, когда нога оказывалась совсем близко от них, но не двигались и только провожали его глазами.

В королевской палатке горел только один огонь, и вообще не было охраны. Кригган откинул клапан и вошел внутрь.

Юный король сидел на шкуре и изучал карту; Гарн стоял в тени за ним. Увидев Криггана, Фазад встал.

Старый предсказатель с надеждой посмотрел на складной стул, стоявший у стены палатки. После дневного перехода он очень устал.

— Садись, прошу тебя, — быстро сказал Фазад, как если бы вспомнил о хороших манерах. Кригган, со вздохом облегчения, так и сделал.

— Какое настроение в армии? — спросил Фазад с диким и жестоким выражением лица.

— Матач и я делаем все что можем, чтобы поддержать их дух, — ответил Кригган. — Но все вокруг темно, и они постоянно смотрят в небо, проверяя, не появился ли уже змеевидный корабль Исса, который должен закрыть небо от горизонта до горизонта. Ничего удивительного, что они отчаялись. Вот если бы мы наткнулись на врага, они могли бы почувствовать себя лучше, это придало бы им новые силы.

— До Тире Ганда еще месяц ходьбы. Нам надо потерпеть. — Фазад показал на карту. — Мы уже зашли далеко на юг; каждой ночью, пока лагерь спит, я посылаю волков на берег, чтобы они разведали окрестности.

Кригган не выразил изумление при этой новости. — И что они нашли?

— Берег и прилегающая к нему местность пусты, там нет жизни: все люди убиты, звери крайне редки. Нам придется повернуть к берегу, но когда?

Кригган медленно кивнул. — Так вот почему ты позвал меня сегодня вечером?

Теперь кивнул Фазад. — Да, пускай решают руны.

— Очень хорошо, — ответил Кригган и вынул из плаща бархатный мешочек, который всегда носил с собой. Он опустошил его содержимое на меховую шкуру, покрывавшую лед: черные деревянные косточки разлетелись в разные стороны. Кригган собрал кости и подбросил их в воздух так, чтобы они легли случайным образом.

Потом он нахмурился, изучая кости, пока Фазад и Гарн, вышедший из тени, глядели на него.

— Ну и? — наконец не выдержал мальчик.

Кригган перевел взгляд на короля, его синие глаза смотрели куда-то вдаль. — Руны говорят нам, что самая прямая дорога в Тире Ганд — восточная.

Фазад повернулся к Гарну. — Ты знаешь какую-либо дорогу, которая ведет через Дарвиш на дальний юг?

Сенешаль покачал головой. — Возможно там и есть дороги, проложенные в весну мира, когда в лесу жили люди света. Но сейчас таких дорог там нет.

— Руны никогда не лгут, — возразил Кригган.

— Я тебе верю, — серьезно ответил Фазад. — Если пророчество предполагает, что мы должны идти на восток, мы так и сделаем.

Тем не менее было ясно, что седого предсказателя что-то тревожит. — Да, это самая прямая дорога, но руны говорят, что впереди и огромная опасность. — Он указал в центр узора из рун. На каждой маленькой косточке был тщательно нарисован какой-нибудь символ: море, лед, солнце, Червь, звезда, волк, лесное дерево и многие другие. — Смотрите, вот океан, лед, а здесь, на востоке от них, солнце. — Потом он показал на черные кости с нарисованным на них змеем Исса. Они лежали полукругом, наполовину окружав символы солнца и звезды. — На побережье нас ждет Исс.

— Но волки не видели ничего: ни на море, ни на земле.

— У нас волшебство и у них волшебство. Возможно наши враги невидимы, даже для волков, — пожал плечами Кригган.

— Никто и ничто не ускользнет от взгляда волков из Бардуна, — ответил Фазад, бросив на Криггана дикий взгляд. — Я пошлю их далеко вперед. Они найдут немертвых и предупредят нас.

В свою палатку Кригган вернулся с тяжелым сердцем. В этот день он проспал слишком долго, но, проснувшись, обнаружил, что в лагере царит полная тишина, люди, как и он, проспали, измученные одной и той же картиной: темнота и лед. Как если бы на всех них наложили заклинание, даже трубач храпел при входе в палатку. Он с ругательствами разбудил человека, а медный горн заставил зашевелиться весь лагерь.

Когда сняли лагерь, Фазад повернул голову Тучи в сторону побережья. Сзади, из рядов армии, послышался одобрительный шепот. Наконец хоть какое-то освобождение от бесконечных льда и темноты.

Через два переворота песочных часов Криггана впереди появился берег Суррении, похожий на темный железный брусок, лежащий на горизонте. Вражеская территория. Фазад послал вперед волчью стаю. И опять увидел то, что видели они: пустые берега замерзшего моря, пустынные мысы, трава и деревья, умершие без солнца. Ничто не шевелилось, как если бы они были единственными живыми в этом полуночном мире.

Он приказал армии идти вперед. Они достигли побережья, где их уже ждали волки, и пошли на юг, по южному краю Леса Дарвиш, который дотянулся своими пальцами до полуострова Горвост. Они искали дорогу через лес на восток, которую им пообещал Кригган, но лес непрерывной линией лежал слева от них: дороги внутрь не было.

Шли дни. Окраина Леса Дарвиш, неясно видимая через темноту, по-прежнему оставалась непроницаемым барьером, без дорог и тропинок. И каждый раз, когда Кригган переворачивал песочные часы, звезда светила еще чуть-чуть слабее, она явно умирала, наполняя сердца людей отчаянием. Чтобы добраться до Тире Ганда, надо было пройти четыреста лиг по побережью Внутреннего Моря, а потом на север через бесплодные пустоши Оссии. Когда звезда умрет, свет останется только в факелах, которые быстро догорали; солдатам приходилось постоянно делать новые из сушняка на краю леса.

Через неделю бесплотных поисков дороги на восток они дошли до замерзшего устья реки. Часы Криггана сказали, что в мире со светом сейчас был бы вечер. Дорога поворачивала на юго-восток, слегка внутрь суши. В верхней точке дельты они нашли место, где совсем недавно побывали армии Оссии. На карте Фазада его не было. Дорога шла среди скал и ныряла в дыру, где не так давно стоял город, обнесенный стенами и окруженный водой. Он был разрушен до основания. С утесов над ним ясно были видны еще дымившиеся черные каркасы домов. Даже лед в порту растаял от страшного пожара, и тоненькая корочка льда только начала образовываться на воде. Что бы не произошло здесь, это произошло совсем недавно.

Они спустились вниз. Перед городскими воротами стояла пирамида из черепов, мясо слезло с костей, белеющих в темноте. Предостережение. Один раз Фазад уже видел нечто подобное: на болотах около Тралла, на поле боя. Он внимательно глядел на мрачный мемориал, пока ехал мимо на Туче, каждый череп ухмылялся ему, как если бы хотел, чтобы и он посмеялся вместе с ними. Солдаты, шедшие следом, отводили глаза, некоторые ругались, но большинство молчало.

Враги были рядом. Но где? За неделю похода они не видели никого, ни живого ни мертвого, волки прочесали много миль впереди, забегали в лес, пусто. Враги ушли из города, но дым и тонкая корочка льда без слов говорили о том, что Оссиане самое больше в паре дней от них.

Фазад погнал Тучу вперед. Внезапно конь встал на дыбы, и ему пришлось схватиться за гриву, чтобы не упасть. Гарн пришпорил свою собственную лошадь, подскакал к нему и начал что-то успокаивающе шептать перепуганному мерину. — Что это? — крикнул он, перекрикивая удары копыт и тревожные возгласы из колонны сзади.

Мальчику наконец удалось успокоить Тучу. Он вытянул голову. — Послушай, — сказал он. Сенешаль напряг слух. Отдаленный вой волков — предупреждение.

Гарн посмотрел вперед, на ворота и темные улицы за ними. По меньшей мере привал будет за станами города — хоть какая-то защита.

Он послал людей с факелами, чтобы они осмотрели дома, погреба и сточные трубы. Никого, ни мертвого, ни живого, ни Живого Мертвеца. Армия с тревогой начала готовиться к ночи. Но никто не смог уснуть, как если бы на это место было наброшено заклинание: те, кто на мгновение проваливались, немедленно в страхе вскакивали, их сон заполняли темные образы: черная карета Исса медленно пересекала пустоту, опускаясь на землю, или вампиры тянули свои жадные рты к их шеям. Ночь была полна сдавленных криков этих людей, которые засыпали только для того, чтобы проснуться от ночных кошмаров.

Большинство сдалось в неравной борьбе за сон. А многие, утомленные дорогой, пролежали несколько часов без сна, глядя на беззвездное небо, думая о доме, Имблевике, и представляя себе легион немертвых, посланный в город, режущий домашних и поджигающий дома. Наконец они не выдержали, вскочили со своих матрацев, выбежали за ворота и отправились обратно на север.

Когда, согласно расчетам Криггана, наступило утро, трубач заставил себя зашевелиться и выдул несколько мрачных нот, разбудив тех немногих, кому удалось заснуть.

Немедленно раздался крик тех, кто увидел пустые спальные мешки, им ответил другой крик, часовых на стенах. На скалах над городом появилась линия людей, одетых в мундиры Галастры. Почти пятьсот солдат глядели вниз на своих бывших товарищей, но вместо того, чтобы присоединиться к ним, они остались на скалах, их белые, призрачные лица бесстрастно глядели на сцену внизу. Их друзья кричали им, звали вниз, в город. Бесполезно. И голоса умерли, когда те, кто внизу, увидели какими они стали.

— Что с ними произошло? — спросил Фазад.

Гарн повернулся к нему. — Они пересекли черту: стали немертвыми.

Газад опять поглядел на линию бывших людей, двадцатую часть его армии, взятой за одну ночь. — Что теперь? — спокойно спросил он.

— Огонь, — ответил Гарн и приказал бросить факелы через стены. Дождя не было очень давно, заледеневшие кусты во рву задымились, потом занялись и вспыхнули ярким пламенем. Вот теперь стала видна огромная толпа немертвых, одетых в белые саваны. Свет пламени, казалось, потревожил их — они подняли руки, защищая глаза и что-то ворча. Потом отшатнулись от круга света и отступили к утесам.

Вампиры позади, вампиры впереди. Возможно их скрывала тьма, если даже волки, избегавшие местность на лиги вокруг, не увидели и не унюхали ничего. Фазад внимательно оглядел их. — Где же они прятались? — спросил он, поворачиваясь к своим советникам.

— Ждали, просто ждали, пока один, еще больший враг, не возьмет над нами верх, — ответил Кригган.

— И кто же этот другой враг? — поинтересовался Фазад.

Кригган повернулся, его мудрые глаза уставились на мальчика. — Даже волки почувствовали его, парень. Его зовут отчаяние. Те, кто на утесах, сдались ему без боя. Это наш единственный самый могущественный враг, именно с ним нам надо сражаться изо всех сил. Разве вся темная ночь Исса не служит одной цели: запугать смертных, подчинить их своей воли, лишить их надежды, и, в результате, заставить преклонить колени перед ним, когда он придет на землю и превратит их в рабов?

Он тяжело вздохнул. — Но в Книге Света написано, что пока в сердцах людей живет надежда, и пока горит звезда Светоносицы, Исс не в силах поработить этот мир. И только тогда, когда погаснут все огни, а каждый мужчина и каждая женщина потеряют надежду, только тогда он сможет ступить на землю.

Фазад кивнул, соглашаясь. Он опять поглядел на верхушки скал, но теперь там уже не было никого.

— То есть пока мы верим, они не могут победить нас.

— Только пока мы верим, — согласился Кригган.

Фазад собрал совет. — Волки не видят ничего, но я чувствую врага. Они вокруг нас. Должны ли мы повернуть обратно и попытаться спасти Имблевик?

Матач медленно поднялся. — Вы все слышали предсказателя. Вернуться — сдаться, отчаяться, а Исс становится сильнее с каждой отчаявшейся душой, утратившей веру в Ре. И как мы можем спасти город? Те, души которых были опустошены мыслями о близких, думали, что могут помочь им. И что хорошего произошло с ними? Вместо того, чтобы помочь своим родным, они стали их врагами, жаждущими только их крови. Но мы, те, кто остались, знаем, что единственный способ спасти тех, кого мы любим — идти вперед. Мы должны достичь Тире Ганда, и сразиться с Червем в последней битве.

— Но мы прошли не больше сотни лиг пути, — мрачно заметил Фазад.

— Да, сто из пятисот. Опять отчаяние. Но неужели ты думаешь, что Ре забыл о нас? Это наше дело, мой король: делать чудеса. И мы сотворим чудо, вот увидишь. — Он повернулся к Криггану, который кивнул при этих словах и торжественно сказал «Аминь», которое повторили все члены совета: Фазад, Матач, Гарн и Валанс.

— Тогда вперед, — воскликнул Фазад. — Мы зря теряем время: сейчас должен быть рассвет, а мы еще не в дороге. — Он махнул рукой, и трубач опять протрубил, на этот раз веселее. Оставшиеся солдаты образовали колонну и прошли маршем через проклятый город. Позже Фазад сообразил, что так и не узнал его имя.

Они шли все дальше и дальше на юг, по направлению к обширным пустошам на юго-западе Суррении, где дующий без преград ветер образовал песчаные дюны за десятки лиг от побережья Внутреннего Моря. Согласно карте Фазада дорога, которая когда-то вела в город, сейчас находилась под поверхностью моря.

О ее направление можно было догадаться только по дюнам высотой в пятьдесят футов, которые ветер надул над ней. Армия рыскала между ними, пытаясь найти дорогу, но она была похоронена столетиями назад. Где-то на востоке находился порт-призрак Горвост; за ним солончаки, и только за ними — Оссия.

Фазад ехал в состоянии, похожем на транс: половина его была с армией, а половина с бегущими волками. А далеко впереди он видел батальоны с масками-черепами на лицах, жгущие города и рыбацкие деревушки, в которых жили люди, сопротивляющиеся жрецам Темного Бога.

Ландшафт медленно изменялся: гигантские дюны сменились унылыми пустошами с песчаным тростником и соснами; край Леса Дарвиш, находившего слева от них, отдалился, стал почти невидим в темноте. Они почти подошли к уничтоженным деревням: волки ждали их там, скрючившись по сторонам дороги и прижав уши к затылку. Где-то вдали ревели костяные рога. Ловушка готова была захлопнуться. Фазад и члены совета попытались найти следы прошедших легионов Червя, и не нашли ничего.

Они разбили лагерь, не зажигая костров, быстро и мало поели, и над лагерем воцарилась тишина, казавшаяся еще более мрачной после шума ходьбы. Волки лежали по периметру как собаки, такие же усталые, как и люди. Солдаты больше не беспокоились о том, как близко к ним расположились звери: в этом темном мире волки, внезапно, оказались их единственными союзниками.

Гарн приказал провести перекличку: еще тысяча солдат исчезла неизвестно каким образом. В легионе осталось восемь с половиной тысяч человек.

Фазад немедленно собрал советников.

— Друзья, — прошептал он, понизив голос, потому что советники окружили его тесным кругом; они цеплялись друг за друга, стараясь защититься от невидимой опасности, нависшей над ними. — Пришло время для отчаянных решений. Враги вокруг нас, а наши люди впали в отчаяние.

Он развернул карту королевы и встал на колени на землю, остальные поступили так же. Кригган поднес поближе к карте мигающий факел, чтобы они смогли получше видеть документ. Наблюдателю в лагере должно было показаться, что они все молятся, встав на колени.

На карте был изображен остров Галастра и длинное неровное побережье Суррении, идущее на юго-восток. Фазад показал их дорогу до того места, где, прямо перед ними, дельта реки Гант суживалась. На карте там стояло имя города, Моригара, когда-то бывшего важным портом, после того, как залив у Горвоста обмелел. След дороги, которую они искали, вел от Горвоста в Оссию.

Фазад посмотрел на своих товарищей. — Вот дорога, по которой мы должны идти. Но там нам не пройти. Волки добрались до высот над портом и я видел то, что видели они. Перед нами армия: солдаты, одетые в коричневые и пурпурные одежды Червя, заняли Моригар.

— Сколько? — спросил Гарн.

— Волки не умеют считать, — с грустной улыбкой ответил Фазад. — В любом случае их больше, чем нас.

— Тогда дороги через Моригар нет: остается лес или море.

— Значит мы пропали. Мое пророчество обещало дорогу через Дарвиш, но она так и не появилась, — сказал Кригган, факел покачнулся в его руке. Фазад и Гарн никогда не видели его настолько подавленным с того момента, когда, несколько месяцев назад, впервые повстречались с ним в зале Цитадели Имблевика. Теперь, казалось, и он потерял надежду. Исс еще на один шаг приблизился к земле.

Гарн положил руку на плечо предсказателя. — Не теряй веры, старина. Звезда, в которую ты веришь, еще светит.

— Да, но все более тускло. И мы тоже идем медленнее. Люди потеряли надежду.

Пока двое старших говорили между собой, Фазад внезапно встал и стал так глядеть на звезду на севере, как будто молчаливо разговаривал с ней. В ее тусклом сиянии зловеще сверкнули мертвые волчьи глаза на капюшоне его плаща. — Тогда я покажу вам свет.

Гарн и Кригган недоуменно переглянулись, услышав эти неожиданные слова. Молодой король повернулся к ним, плащ крутился за ним, и посмотрел на двух мужчин, его глаза горели диким огнем, который они оба хорошо знали. — Ты сам подсказал мне ответ, сенешаль, когда мы впервые шли через Лес Дарвиш. Ты помнишь ту ночь, когда мы остановились в хижине углежога? — Сенешаль, не понимая глядел на него. — Вспомни: разве ты не говорил о духах света, которые светят только в темноте?

— А, это, парень, — сказал Гарн, с безнадежной улыбкой качая головой, — но это просто рассказы о феях, детские сказки. Ты же видел лес — как и говорит Кригган, через него пути нет.

— Есть! — закричал Фазад, шагнув к ним, его ноги громко топнули по замерзшей земле. Солдаты, находившиеся на пределе слышимости, перестали заниматься своими делами и посмотрели в их направлении. — Пока я спал, мне приснилась тень одного из моих волков. Не тех волков, что даже сейчас ждут нас у Моригара, но тень их предводителя, самого храброго, самого жестокого, самого быстрого. Его зовут Кэтскар. Я послал его в Дарвиш, как только мы начали терять людей, надеясь, что он сможет найти там дорогу, как и обещали руны. — Он наклонился еще ближе, его глаза горели от возбуждения. — Он нашел маленькую тропинку, бегущую на восток, как и предсказывало пророчество. — Фазад указал на темную линию деревьев слева от них. — Я был с ним, бежал по дорогам и чувствовал мир вокруг себя: ни один человек никогда не сможет так видеть, так слышать и так чуять его, как волк. Невидимые дороги в лесу, по которым он летел, как ветер.

Его взгляд стал отсутствующим и он тяжело вздохнул. — Там, мои друзья, там настоящая свобода, свобода во всех смыслах… — И, действительно, им показалось, что его глаза стали глазами бегущего волка: они пожелтели, в них блеснула животная жестокость. Он закрыл их, и с лица исчезла маска жестокости и насилия; вернулись следы человечности. Тем не менее он так сильно стиснул кулаки, что костяшки пальцев побелели.

— Да, друзья, — продолжал он, — когда я увидел, что надежды нет, что враги вокруг нас, я послал волка глубоко в лес, на поиски народа света, о котором мне рассказал сенешаль. Мы бежали очень долго, пока надежда почти не покинула нас. И тут я увидел удивительную вещь… — Он опять открыл глаза. — В полной темноте впереди я заметил долину, полную света, и на каждом дереве были листья, хотя уже много месяцев эта земля живет в тисках зимы. А в этой долине было тепло, среди листвы деревьев резвились, мягко светясь, изумрудно-зеленые духи. Я нырнул поглубже в сознание моего волка, недоумевая и нюхая воздух: но почувствовал только запах мирры, ладана и меда.

— А ниже, на поляне, я увидел их, движущихся в величавом танце, более сложном, чем те, о которых я слышал и которые когда-то танцевали при дворах королей этого мира: их, золотых людей света, долина была полна ими. Это было создания Ре, духи залитых лучами солнца полян и освещенных луной опушек. Золотые воины и прекрасные девы, давным-давно забытые всеми, и ставшие видимыми только сейчас, когда весь мир погрузился во тьму. Ты был прав, сенешаль, они существуют!

Гарн недоверчиво тряхнул головой. — Парень, да ты просто сошел с ума. Они тебе приснились. Эти люди улетели с земли вместе с богами.

Фазад опять встал на колени, теперь его глаза оказались на одном уровне с глазами сенешаля. — Ты должен верить, как ты поверил мне тогда, когда я пришел к тебе из пустошей Бардуна. Ты помог мне, как и Королева Залия. Ты опять сделал меня человеком. — Он схватил единственный рукав плаща взрослого человека. — Скажи мне, что ты веришь.

Кригган, молчавший во время разговора, внезапно заговорил. — Мы должны послушать мальчика, Гарн. Не потому, что он наш король, а потому, что надежда — это все, что у нас осталось. Я слышал об этих людях, но, как и ты, считал, что они исчезли вместе с богами.

— Я тоже в юности бросил по земле и проходил через Дарвиш. И тоже сотни раз слышал, как лесные жители говорят о них: о эльфах, посланниках Ре, которые в древности летали над землей так же быстро, как и солнечные лучи. Они помогут нам, без сомнения.

— И ты тоже? — Гарн пожал плечами. — Я бы обвинил вас обоих, что вы слишком долго глядели на луну, но нет ни луны, ни звезд. Кроме одной.

Потом он вздохнул. — Хотя, в чем-то ты прав. Нам надо верить хоть во что-нибудь, иначе тысяча наших людей исчезнет после этой остановки, и еще тысяча после следующей. Что ж, пошли искать этот народ света.

В этот момент прибежал один из часовых, стоявший на севере лагеря. — Сэр, — сказал он, встав на колени перед Фазадом. — Оссиане, с севера.

Все застыли, как если бы их укусила змея, потом разом повернулись на север.

— Сколько? — спросил Фазад.

— По меньшей мере вдвое больше чем нас… — Часовой на мгновение заколебался. — Они выползают из дюн, как зарывшиеся в них кроты.

Фазад тяжело сглотнул. Вот оно что. Он мгновенно вспомнил истории о том, как немертвые выползли из болот во время битвы при Тралле. С лица Гарна сбежали все краски: мальчик увидел, что сенешаль тоже вспомнил это. Вампиры зарылись в землю так глубоко, что даже волки не почувствовали их.

Их поймали в ловушку на узкой полоске берега между морем и лесом. Единственный свободный путь для побега — замерзший океан. Но если они отступят туда, до Тире Ганда им не дойти, они потерпели поражение. Значит остается лес и долина света, которую нашел Кэтскар в центре Дарвиша.

— У нас нет выбора, — сказал Фазад. — Мы идем в Дарвиш.

— Но как туда войти? Нет же никаких дорог внутрь, — возразил Кригган.

— Кэтскар поведет нас — он ждет на краю леса.

В этот момент из бесконечной темноты послышались траурные звуки костяных рогов, на этот раз совсем близко. Мелодия смерти, марш легионов Тире Ганда. От аванпостов послышался крик, за ним шум, похожий на раскат грома: солдаты легиона, ударяя палицами по кожаным щитам, шли вперед. Фазад побежал на шум, Гарн, Матач и Кригган за ним.

Самый выдвинутый на север аванпост защищал Валанс и его рота. Солдаты вбили в землю заостренные колы, вырезанные из низкорослого кустарника, образовав хоть какой-то защитный периметр. И даже в темноте они видели непрерывную линию пехоты, скатывающуюся с дюн, впереди которой шли трубачи.

Пока Валанс вызывал группу лучников, Верховный Жрец приготовил заклинание. Внезапно сине-желтый огонь зажегся на кончиках пальцев Матача, осветив его лицо. Лучники сунули стрелы в магический огонь, и их металлические наконечники засветились. Потом они выстроились вдоль линии колов, каждый натянул тетиву, и по команде Валанса в замерзший воздух взвился рой жужжащих стрел. И тут же как будто огненная коса прошлась по первому ряду легиона немертвых; они остановились в растерянности, второй ряд наткнулся на тела тех, кто шел впереди, огонь побежал по высохшим телам, перекинулся на кожаную броню и одежду тех, кто шел за ними.

Матач усмехнулся с мрачным удовлетворением, поворачивая ладони вверх. — Это заклинание я не использовал со времени битвы при Тралле, но никогда не забывал, насколько оно хорошо. — Но пока он говорил, еще больше немертвых обогнуло своих павших товарищей и без колебаний направилось к ним.

— Быстро, еще одно заклинание! — крикнул Фазад, но Матач только покачал головой и печально посмотрел на свои ладони.

— Я стар. Это была вся сила, которой я могу командовать, и это даже больше того, что я дал на поле Тралла. Дни великих пиромантов прошли, Манихей был последним.

Фазад поглядел назад, на лес, который казался более темной линией на фоне темного неба. — Нам никогда не добраться до Дарвиша раньше, чем они нападут на нас — мы пропали.

— Нет, — ответил Гарн, — у нас еще есть время. Все что нам нужно — отряд, который удержит наш тыл.

Валанс посмотрел на своего старого друга, потом перевел взгляд на Фазада. — Я поведу этот отряд. Мы удержим их и умрем в бою, как должны были делать в Тралле. Вместо этого мы выжили, и последние семь лет только смотрели, как исчезают наша честь и наша сила. Мы добудем вам достаточно времени — вы успеете добраться до леса.

Гарн посмотрел на Валанса, перевел взгляд на Фазада и кивнул, соглашаясь. То, что осталось от армии, должно достигнуть Тире Ганда. — Только не надо напрасных жертв, дружище: удержите их немного, а потом отступайте. Мы подождем вас, — сказал сенешаль, но таким голосом, как если бы на самом деле уже не надеялся увидеть живым своего друга или его людей.

— Надеюсь, что увижу тебя в Дарвише, — сказал Валанс. — Но если нет, приведи Короля-Волка в Тире Ганд; настоящая битва будет там, не здесь.

Немертвые были уже совсем рядом; с криками триумфа они достигли рядов заостренных кольев, находившиеся сзади толкнули первую линию прямо на них, накалывая их на острия.

— Вперед, — крикнул сержант, и побежал к своим людям, которые уже рубили мечами вампиров, напрасно пытавшихся снять себя с заостренных кольев.

Гарн, Фазад, Матач и Кригган поторопились к лагерю. Там царил полный абсолютный хаос: люди метались вперед и назад, запасы продовольствия, одежда и оружие валялись в беспорядке среди веревок и полотна наполовину собранных палаток. Многие уже сбежали.

Гарн собрал всех, кого смог, и быстро повел их на восток, боевые крики и лязг оружия ясно звучал в их ушах, пока они шли до лесной опушки. Там, перед линией деревьев, их ждал одинокий волк: Кэтскар.

Зверь исчез среди деревьев, и когда люди подошли к этому месту на краю леса, которое, на первый взгляд, казалось непроницаемым барьером из переплетенных колючих веток, то увидели, что между деревьями есть проходы: там упало несколько покрытых мхом стволов. В этот момент костяные рога взорвались опять, на этот раз с юга. Дозорный с фланга закричал, предупреждая об опасности: с юга приближалась еще большая армия, легион немертвых из Моригара. Они уже пересекли их след и обрушились сзади на арьергард.

Отряд Валанса погиб, взятый в клещи, и они погибли бы, если бы не ушли. — Сломать строй! — закричал Гарн солдатам. — Идти по одному, за звездой. Место сбора — долина сияющего света.

Колонна быстро рассыпалась. Фазад, Гарн, Кригган и Матач молча смотрели, как солдаты проходят мимо них и ныряют в глубь леса.

Потом четверо пожали друг другу руки, и последовали за остатками армии в безжизненную чащу Дарвиша, смоляно-черную и лишенную дорог.

### ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА. Проводник Маризиан

Маризиан молча скользил перед ними: он вел их через множество огромных залов, украшенных тонкими полированными листами золота и фресками, сверкавшими всеми цветами радуги. Его кожа светилась мягким золотым светом, когда они переходили из ярко освещенных помещений в темные и мрачные. И чем дальше они заходили в пыльные внутренние залы древнего замка, тем темнее становилась вокруг, и тем ярче светилась кожа Маризиана.

Потом залы закончилась. Взглянув назад на зеркальную улицу дверей за собой, они с трудом рассмотрели слабое свечение Бассейного Зала, крошечный огонек, размером с булавочную головку. Они прошли достаточно большое расстояние — Маризиан еще не сказал ни слова.

В самом последнем зале задняя стена была сломана. Пролом выводил в настолько длинный коридор, что конец его терялся вдали, исчезал за все уменьшавшимися из-за перспективы арками.

Здесь Маризиан остановился. — Вот дорога. Она ведет к великой пирамиде.

— Мы видели ее с площади — что это такое?

— Когда я был жив, ни одному жителю Искьярда не разрешалось входить в нее; ни королю, ни даже главному волшебнику. Говорили, что под ней, в Скрытом Городе, похоронены тайны Богов.

— А этот Скрытый Город, он далеко? — спросила Таласса.

— Да, очень далеко. В глубине земли, во тьме подземелий. — Казалось, что призрак содрогнулся от страха, как если бы вспомнил свой спуск туда. — Странно, — сказал он в конце концов. — При жизни я никогда не шел этим путем, потому что это запретное место. Тем не менее я отчетливо помню его теперь, потому что шел им после смерти; он отпечатался в моем сознании, как послесвечение на зрачке.

— Что лежит впереди? — спросил Уртред.

Маризиан задумался, на лбу появились морщины. — Древние стражи этого места. Их называют, — он поглядел вверх и прошептал, с белым от ужаса лицом, — Меришадер.

— Мы уже встречались с ними, — мрачно сказал Уртред.

— Это верная смерть для тех, у кого есть душа, но не для меня, потому что я оставил свою душу в Картинном Зале, прежде чем пошел этим путем. Они были заперты в голубой комнате, за магическим барьером, но я освободил их.

— Освободил? Зачем?

— Вы слышали от короля о моем предательстве. Во сне Лорд Исс говорил со мной. Как паук, бегущий по паутине, он спустился по полосам лунного света, освещавшего мою подушку, и влил мне в ухо отраву, искушая меня украсть силу богов и присвоить ее себе. И я предал мой город, предал за обещание силы. Я освободил Меришадер, потому что некоторые из моих товарищей-волшебников не поверили мне и не хотели пускать меня в Картинный Зал. В конце концов они преследовали меня и, конечно, хотели остановить меня. Вот почему я спустил Меришадер на них.

— Мы нашли одного из них при входе в храм. Его имя — Хронус.

— Хронус? — печально переспросил Маризиан. — Да, могущественный волшебник, почти такой же могущественный, как и я. Но Меришадер подчиняются мне и только мне. Одно касание — и они забирают душу человека и все его воспоминания. Ниже, в подземном мире, лежат сотни таких, как Хронус. Но это было только начало, потому что когда я открыл ворота в Мир Теней, в городе умерли тысячи. А с того времени? Кто может сосчитать миллионы?

Уртред не ответил. Старинные предательства, мрачные как тьма, давили на них, как если бы эти события произошли только что, а не пять тысяч лет назад — огромный промежуток времени, за который на земле успели подняться и пасть страны и королевства, а солнце постепенно гасло, как огонь свечи.

Уртред так глубоко задумался, что не заметил, что по лицу призрака прошла тень. — Они идут, — сказал Маризиан.

Все повернулись. И сначала не увидели ничего. Но потом, в полной тишине, услышали слабый вой, доносящийся из коридора впереди, а потом увидели толпу серых форм, каждая по форме и размером напоминала человека, заключенного, как мумия, в кокон из скрученных нитей паутины, который полностью покрывал его, от ног до головы. За серыми нитями, с крывавшимися лицо, угадывалась темная дыра, похожая на черный вход в Хель.

Волна тварей быстро скользила вперед, их было не меньше дюжины, громко вопящих, спеленатые паутиной руки были протянуты к трем захватчикам.

Таласса и Уртред отступили назад, но Маризиан не сдвинулся с места, только поднял свои призрачные руки и вытянул их вперед, ладонями к Меришадерам. Твари застыли, как волнующееся серое облако, в двух шагах от него. Вой прекратился.

— Вы знаете меня? — спросил Маризиан.

— Да, — хором ответила дюжина высоких и певучих голосов. — Ты — Маризиан, который освободил нас из заточения, тот, кто приказал нам уничтожить тех, кто пойдет за тобой.

— И они пришли? — печально спросил Маризиан.

— Да, когда ты пошел искать Скрытый Город. Жрецы Бога Ре последовали за тобой. Мы взяли их души.

— Увы. Их смерть на моей тени. А что потом?

— Ждали. Недели, может быть месяцы. Возможно ты добрался до Скрытого Города. Потом ты вернулся, в ужасе, ты бежал. А сзади мы увидели призраков, вырвавшихся из Теней, полетевших к Солнцу и закрывших его. Больше не было никого. Мы бродили здесь без цели долгие годы, пока серые сумерки постепенно покрывали солнце, вплоть до последних дней.

— И тогда?

— Пришли люди. Их вел один, у которого было то самое устройство, которое ты принес из Скрытого Города: Теневой Жезл.

— Барон Иллгилл, — прошептал Уртред.

— Что произошло с этим человеком? — спросил Маризиан.

— Мы не смогли коснуться его, из-за Жезла. Он и его товарищи пошли в подземный мир. Но один или два отделились от него, и потеряли души, став одним из нас.

— А потом? — спросила Таласса. — Пришел кто-нибудь еще?

— Да, один, и у него, тоже, был с собой один из артефактов Маризиана. Меч, Зуб Дракона. Тот самый, которым Маризиан запечатал Железные Ворота. Он тоже спустился в подземный мир.

— А все эти люди, они еще живы? — опять спросила Таласса.

Молчание. Потом из серого облака выскользнула одинокая фигура. По сравнению с остальными она говорила совсем тоненьким голосом, фальцетом.

— Я украл воспоминания одного из них.

— Тогда пускай этот человек опять заговорит своим голосом, — приказал Маризиан.

Голос Меришадара изменился, стал намного глубже. — Я Отин, один из последних солдат легиона Иллгилла.

— Говори, Отин. Где барон? — спросил Уртред.

— В последний раз я видел его рядом с моей могилой, в туннеле далеко внизу.

— Он все еще там?

— Я все еще слабо слышу, хотя мое бывшее тело стало только пустой оболочкой, из которой постепенно исчезают все чувства.

Какое-то время создание молчало, потом из черной дыры его рта опять полились слова. — Я слышу голос, приглушенный…

— Ты слышишь то, что он говорит?

— За бароном пришел призрак — он убил Иллгилла и украл Жезл.

— Значит барон мертв, как и привиделось Джайалу! — печально воскликнула Таласса.

Меришадер опять замолчал; потом его горло заколебалось и из темного О, которое было его ртом, послышался высокий носовой вой, похожий на звук, шедший из закрытого ящика: голос Двойника.

Он говорил слегка рассеянно, как если бы чем-то одновременно занимался. Кроме того они услышали слабый звук, как если бы он что-то волок по полу. — Все — готово. Подарочек для тебя, братец Джайал. Посмотришь, что я сделал с нашим отцом. Будь уверен — твой гнев будет настолько ярким, что последует за мной даже в самые мрачные глубины.

Потом Двойник слабо засмеялся, голос стал глуше и, наконец, полностью затих.

— Барон мертв, — прошептала Таласса. Она невидящим взглядом посмотрела на длинную улицу перед собой, вспоминая. — В Тралле говорили, что однажды он вернется с севера и победит Червя — этого не будет никогда.

— Теперь ты единственная надежда человечества, Светоносица, — сказал Маризиан. — Ты придешь с севера и осветишь то, что сейчас покрыто мраком.

— Да, надежда, — тоскливо сказала Таласса. Она поднесла к лицу ладони и посмотрела на них так, как если бы видела их в первый раз. — Смотри, эти руки — плоть, их прикосновение — прикосновение человека, я — человек. Ты хочешь слишком многого от меня.

— Эти руки уже вылечили дюжины людей у меня на глазах, — горячо сказал Уртред. — Я видел, как от тебя шел свет, свет, который тебе послало небо.

— Возможно, — ответила она. Потом повернулась и их глаза встретились. Они были последними из тех, кто пришел с юга: Светоносица и Герольд. — Скажи мне, Маризиан, — сказала она сильным голосом после того, как молча поговорила с Уртредом, — что ты сделал при помощи Жезла? Я хочу узнать это еще до того, как мы найдем его.

Какое-то время маг молчал. — Это долгая история. Во времена Богов он хранился далеко от глаз смертных в Зале Зеркал. Боги согласились, что никто из них не должен касаться его, потому что тот, кто завладеет им, станет слишком могущественным. Так он и оставался, похороненный здесь, в Искьярде, даже тогда, когда боги сражались на Сияющей Равнине, где многие из них погибли, а Ре и Исс были тяжело ранены. Потом они оба отправились на звезды: Исс в Серый Дворец, а Ре — в Зал Белой Розы.

— После битвы, когда облака пепла рассеялись и солнце засияло опять, Ре, удалившийся во дворец на солнце, опять начал властвовать на земле, люди радовались свету и боялись ночи, а Исс завистливо следил за ними со своих темных звезд. Мы называем это время Золотым Веком. Но Исс не забыл о нашей земле; он помнил, что Теневой Жезл находится здесь, в Искьярде, защищенный заклинанием богов. Чтобы обойти это могущественное заклинание нужен был маг, земной маг. Я, по-видимому, был величайшим магом этого мира, по меньшей мере со времени битвы на Сияющей Равнине. И ночь за ночью Темный Бог проникал в мои сны.

— Он показал мне, кто такие мы, люди: не имеет значение, считаем ли мы себя добрыми или злыми; на самом деле мы всегда половинки одного целого. Мы — наполовину свет, наполовину тьма. И он рассказал мне о магии, которая разделила нас напополам, отправив одну половину жить на этом плане, плане смертных, и вторую — в Мир Теней.

— С одной стороны я был доволен своей жизнью. Но, с другой стороны, мою душу сжигали зависть и безумные желания: я хотел стать таким, как боги. Я метался между светом и тьмой: голос Исса всегда звенел в моих ушах.

— Вот, жрец, тебе еще один урок. Если твоя душа какое-то время колеблется между светом и тьмой, то однажды ты начинаешь слышать темный голос, перестаешь сопротивляться, и зло входит в твое сердце, как бы добродетельно оно не было раньше. Зло всегда победит, свет всегда окажется побежден.

— Я обманул моего короля. Я сказал ему, что через Мир Теней выведу народ Искьярда на свободу, в большой мир. Я один вошел в пирамиду. Я нашел Жезл и, когда он оказался в моих руках, почувствовал себя так, как будто мои глаза открылись. Разве ты тоже не чувствуешь этого, жрец? Ты же маг: посмотри вокруг. Разве ты не слышишь призраков, толпящихся кругом, неисчислимое количество мертвых, умерших за время существования мира?

Уртред кивнул. — Да, я слышал их стоны и видел, как они летают наверху, заслоняя солнце.

— Знай, что земля и человечество стары, они старше богов, которые появились здесь намного позже, чем мы, — продолжал Маризиан. — Люди жили здесь миллион лет назад, и все их призраки были загнаны в Тени. Но Жезл все изменил. Я спустился в Скрытый Город и освободил его от магических уз. И там я нашел портал, который ведет через пустыню к темной пирамиде. Мерцающие ворота — вот как это выглядело, и я коснулся их Жезлом. Портал открылся, и я увидел клубящуюся белую массу, которую принял за облака, поднимающиеся к небу Зеркального Мира. Тем не менее, это были не облака, но духи, призраки проклятых душ, и вся эта масса покатилась в наш мир, прямо на меня, и я побежал. Возможно призраки в этой туче пощадили меня, потому что почувствовали во мне зло, я не знаю точно, но все остальные в городе были убиты, убиты ими или Меришадерами.

— Значит нам надо идти к пирамиде и опять закрыть ворота. Веди нас туда, учитель, — сказала Таласса.

— Не называй меня учителем, — ответил Маризиан.

— Но ты создал меня, — возразила она. — Ты написал обо мне в книге.

— Ты существуешь без меня и без тысяч книг и пророчеств. Ты — то, что никогда не умрет, Таласса. Ты — надежда.

Она некоторое время молчала, глядя рассеянным взглядом, как бы взвешивая его слова.

Первым заговорил Уртред, который тихо сказал, — Веди нас, Маризиан: у нас мало времени.

Маризиан кивнул. — В моей памяти этот путь выглядит, как дорога-призрак, ведущая через множество опасностей. Пять тысяч лет прошло с тех пор, как я шел по ней: возможно некоторые из коридоров завалены, а лестницы обрушились, но мы найдем путь.

Он шагнул в длинный коридор, Меришадеры расступились перед ним, разрешая им пройти: их окутанные паутиной пальцы только коснулись одежды людей, оставив на ней спутанные белые нити, а смертельный холод коснулся их душ.

### ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Отец и сын

— Отец… — начал Джайал, но слова умерли в горле. Дух Иллгилла витал в воздухе перед ним. В длинном нёфе было так холодно, что кровь замерзала в жилах. Барон поднял руку: она, хотя и была страшно обожжена, тем не менее переливалась, мерцала и казалась полупрозрачной, сделанной из воздуха. — Видишь, я — призрак. Мой дух вскоре попадет туда, куда так страстно рвался все эти долгие семь лет. В Мир Теней, куда должны идти неприкаянные души, все, чьи кости остались лежать на земле, как у тех двадцати тысяч, которые разбросаны на поле Тралла. Я опять со своим легионом.

— Я найду твое тело и отдам его священным орлам… — крикнул Джайал и опять барон поднял руку, заставляя его замолчать.

— Да, ты найдешь его, довольно скоро. — Он посмотрел на своего сына таким пронизывающим взглядом, как если бы хотел передать ему свои самые сокровенные мысли и чувства, и свое сумасшествие. — Но, чтобы найти его, ты должен жить. Путешествие будет долгим, в глубины подземного мира. — Опять молчание; Джайалу даже показалось, что эти глаза, хотя и принадлежали призраку, светились таким же жаром, как и при жизни. — Я горжусь тобой. Ты храбро идешь по пути, начертанному судьбой. Я видел, как это тяжело: я видел проклятие, тень, которая идет вслед за тобой, та самая тень, которая убила меня, и которая живет в твоем сознании. Тем не менее ты принес мне меч и нашел дорогу в Искьярд. В юности я говорил тебе только горькие слова, а теперь слишком поздно для слов любви: призрак ничем не может помочь…

Джайал почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. — Все кончено: мы никогда не поймем друг друга…

И опять барон остановил его. — Сынок, мы оба оставили сожаления в развалинах Тралла. Иллгиллы должны пасть, наша семья исчезнет, превратится в прах. Только тогда ты обретешь покой, как и я, хотя будешь жить на Серых Долинах, где сверхъестественной силы ветер вечно дует через бесконечный полумрак. Но прежде, чем мы соединимся с тобой там и будем вместе плакать, дожидаясь нового восхода солнца, помни: необходим уничтожить проклятие. Манихей был прав. Найди зло, которое я принес в этот мир. Уничтожь своего двойника.

Джайал расправил плечи, опять встретившись глазами с призраком. Как если бы пыл слов отца влился в его уши как горький, но целительный бальзам, согревая замерзшие руки и ноги: сердце опять забилось, появилась новая цель, судьба опять потребовал его. — Отец, скажи мне, куда идти, — сильным голосом сказал он.

— Ты должен торопиться. Он совсем близко от ворот, ведущих в Скрытый Город. И у него Теневой Жезл.

— Да будет проклята вся моя жизнь и особенно тот миг, когда я родился вторично, когда я впервые увидел своего двойника, идущего ко мне по мосту между Миром Смертных и Миром Теней, на который мы оба поднялись вместе и поменялись телами.

— Ты должен вернуть Жезл. И когда ворота в Тени закроются, и Двойник исчезнет, брось его в пропасть, где никто и никогда не сможет найти его.

— Клянусь этой занятой жизнью: он и эта штука не выживут.

Призрак барона улыбнулся. — Я поведу тебя, но не слишком долго. Мое время на исходе. Тени тянут к себе. Перед тобой много опасностей, но ты должен преодолеть все.

— Только покажи мне дорогу — я готов.

Более старший Иллгилл кивнул и они пошли по длинному серому нёфу, остальные призраки за ними следом, похожие на свадебный поезд, скользящий по каменному полу. Они перешли прямоугольный бассейн, вделанный в каменный пол в самом конце зала, прямо перед арочной дверью. Поверхность воды закрывало слои волнообразного тумана. Джайалу показалось, что он уже видел эту картину. Он вгляделся пристальнее. Внезапно пришло второе зрение. Двойник. Точно, он шел этим путем, через бассейн. Но тут начал таять призрак барона: его душа уже почти на Серых Долинах.

— Не уходи, Отец; призраки могут жить какое-то время в мире: ты мне нужен, — жалобно сказал Джайал.

Из покрытых волдырями губ барона послышался сухой смешок. — Этот мир — слишком печальное место для призрака. Твой двойник узнал это много лет назад, после экзорцизма. Множество раз я видел, как его тень бродит вокруг нашего дворца на Серебряной Дороге. Я видел его, но не подавал виду — потому что только узнавание человеком придает призраку жизненные силы. Я сказал себе, что его не существует, поэтому он со временем исчез, не в состоянии найти путь в наш мир. Да, бессильный, таким он и был до того, как я использовал Жезл и вернул его в обратно.

— Теперь-то я знаю, что он страдал. Видя мир, чьей частью он никогда не станет. Я смотрю на тебя, мою живую плоть, и чувствую жгучую боль, сильнее смертной боли, потому что не могу даже коснуться тебя. Моя душа ушла, а без нее я просто умеющий говорить фантом, и больше ничего. Скоро и мой голос умрет. — Бледные глаза барона глубоко впились в глаза Джайала. — Не забудешь ли ты меня, когда больше не будешь слышать мой голос, когда подземный мир всосет пар, из которого я состою?

Джайал хотел было запротестовать, сказать, что никогда не забудет отца, но барон в очередной раз остановил его. — Я был жестоким отцом, тем не менее я закалил тебя, как сталь, иначе как бы ты смог придти сюда с юга и принести Зуб Дракона. Разве для этого ты не пересек Палисады и не прошел за мной даже через Лорн?

— Но, Отец, мне потребовалось семь лет, и я опоздал…

— Даже если бы ты пришел через неделю, все равно нашел бы меня мертвым, потому что нам было суждено не встречаться при жизни. Так приказала судьба. Ничто не может изменить то, что написано. Важно только одно — сейчас ты здесь. — Барон замолчал, и хотя к нему обращался призрак, Джайал, в первый раз за множество одиноких месяцев, ощутил тепло родной души, тепло, которое он никогда не чувствовал от друзей, Талассы, Уртреда и Аланды, во время их мистического путешествия на север. Да, угрызения совести и сожаления бесполезны; ничего не имеет значения, кроме будущего, и неважно, долгая ли, короткая ли судьба суждена ему: пусть будет, что будет.

— Веди, — сказал Джайал. — Я Иллгилл, как и ты.

Улыбка замерцала на бледном лице отца, и он скользнул вперед. За дверью оказалась круглая комната с широкой и глубокой шахтой в середине. Из комнаты выходило несколько коридоров, и Джайал спросил себя, куда они ведут. Обратно во внешний мир? На воздух, к свету солнца? К тем вещам, которыми наслаждаются живые? Это не для него: он уже почти мертв — в его венах кипит чума.

Отец привел его на край шахты. Джайал посмотрел вниз. Голова немедленно закружилась, ему захотелось прыгнуть вниз. Шахта шла вниз и вниз, быть может к центру мира. Он отшатнулся и внимательно осмотрел края глубокой ямы. Ага, вот. Ряд пустых выемок спиралью спускался в туманную глубину. От когда-то бывшей здесь лестницы осталось только пара ржавых ступенек прямо под краем. Веревка, прикрепленная к железной стойке, свисала вниз вдоль каменной стены шахты.

— Мы спустились этим путем, — сказал барон, указывая на веревку. — И Двойник. Это единственный путь на нижние уровни. — Джайал шагнул вперед, схватил конец веревки и изо все сил дернул. По веревке пробежала волна, тостый канат закачался и ударился о дальний край шахты, с него посыпалась пыль, медленно опускаясь в темноту. Веревка казалась достаточно прочной, хотя и слегка потертой там, где проходила через верх железной стойки.

Сначала он должен оставить письмо другим, Уртреду и Талассе. Если, как сказал отец, это единственный путь в подземный мир, они тоже должны пройти здесь.

Он встал на колени у края шахты и вытащил из пояса короткий кинжал, оружие, которое, кажется, было с ним всегда, ведь его дала ему давно умершая мать. Джайал поглядел вверх — призрак отца глядел вниз, на кинжал: он тоже вспомнил. Он начал медленно царапать камень на краю шахты. Послание должно быть коротким. Слишком трудно писать на камне, твердом как адамантин. Он с трудом нацарапал свое имя и стрелку, указывающую вниз.

Потом Джайал убрал кинжал, перевесил Зуб Дракона на спину, и руками, одетыми в боевые рукавицы, ухватился за серую веревку. И поглядел на призрак отца.

— Я не пойду с тобой дальше, мое путешествие окончено, — печально сказал барон. Его лицо уже просвечивало. Джайал видел кирпичи на стене за ним. — Двойник рядом со Скрытым Городом и на пути в Тени. Торопись, сынок, спеши, как карета Ре. — Договорив последние слова, барон растаял в воздухе, и остальные призраки тоже унеслись прочь, похожие на струйки дыма.

Джайал протянул руку, но ухватил только клубок пара, который висел там, где стоял барон. Он резко повернулся: Вортумин и Ядшаси, Эдрик и Полюсо: исчезли, как и отец.

Теперь он совершенно один, даже без компании призраков, эфемерное тепло быстро улетучивается — как жизнь. Вернулось одиночество — и сжало металлическими тисками горло и грудь, точно так же как тогда, в Ормориканской пустыне, в самый горький день жизни, когда он подумал о самоубийстве. Джайал почувствовал влагу на щеках и понял, что плачет. Он не плакал никогда, даже когда был совсем маленьким, тяжелый режим, установленный отцом, запрещал любые слезы: любые неприятности или раны он должен был переносить не подавая вида. Но сейчас он плакал, из него лились те слезы, которые он не выплакал в детстве, слезы, которые успокаивают душу. Куда ушли все эти годы? Ушли к этому проклятию, проклятию, которое высасывает жизнь.

Гнев высушил слезы. Он прыгнул в темноту, уперся ногами о стену шахты. И начал спускаться, глядя во мрак под собой, слабо освещенный только светом Зуба Дракона, висевшего в перевязи на спине. Но даже магический меч светил очень слабо, как если бы понимал, что небесные светила богов, питавшие его — Ре и его брат, Эревон, солнце и луна — поглощены Иссом. Осталось только слабое гало. Джайал посмотрел вверх, на вершину шахты; он был уже почти на пятьдесят футов ниже края.

Вниз, все ниже и ниже. Узел, кончилась первая веревка, к ней привязана вторая. Чем ниже он спускался, тем находил больше узлов: барон привязывал к главной веревке каждый обрывок, который попадал ему в руки.

Наконец его ноги коснулись чего-то невидимого в темноте внизу. Кусок дерева, который с грохотом покатился вниз, разрывая тишину. Джайал понял, что оказался на куче деревянных обломков: все, что осталось от упавшей вниз лестницы. Он медленно и аккуратно стал спускаться вниз, все еще крепко держась за веревку. Хотя в сильном холоде и сухости дерево хорошо сохранялось, все-таки оно трещало и зачастую ломалось, когда он становился всем весом на какую-нибудь планку. Обломки выскакивали из под ног и падали на невидимый пол. Уже не заботясь о том, чтобы остаться невидимым и неслышимым, он спустился на пол, с трудом преодолев несколько футов по склону кучи.

Оказавшись на полу, он вынул Зуб Дракона и слабый свет осветил зал, в котором он оказался. Шахта чернела над головой, уходя вертикально вверх; голова закружилась, когда он взглянул на нее, как и тогда, когда, наверху, он смотрел вниз, раскачивающаяся веревка походила на червя, торчащего из ее черной пасти.

Он стоял в еще одной круглой комнате, очень похожей на ту, которая находилась на верху шахты. Стены были разрисованы изрядно выцветшими фресками, золотыми, синими и белыми. Из комнаты, как спицы из колеса, расходились туннели. Двойник ушел отсюда. Но через какой туннель?

Джайал попытался угадать, попытался представить себе Двойника, создать его образ в сознание. Ничего. Тогда он закрыл глаза, пытаясь почувствовать след и запах Двойника.

И, внезапно, получилось: подобие Двойника, колыхающееся как туман, возникло на темных границах сознания, ясно видное на фоне туннеля и шахты. Фантом исчез в туннеле, находившимся прямо перед Джайалем. Джайал пошел следом за ним по слегка наклонному коридору. Было очень темно, и только слегка светился скользивший впереди призрак, похожий на блуждающие огоньки на болотах Тралла, те самые, которые заманили в ловушку многих солдат.

Он шел на ощупь, вслед за фантомом, слепой как крот, ударяясь коленями и локтями о стены коридора. Мрак, как черный капюшон, покрывал голову. Джайал тяжело дышал. Воздух был наполнен древней пылью и сажей.

Туннель вывел его в еще одну большую круглую комнату. У той стены, через которую он вошел, стояли полукруглые ряды скамеек с высокими спинками. Винтовая лестница со скошенными ступеньками вела вниз через все уровни к похожей на воронку шахте, шириной не меньше нескольких сотен футов, находившейся в самом центре зала. Все скамьи были размещены таким образом, чтобы можно было видеть то, что появится из шахты. На них сидели мумифицированные остатки давно умерших жителей города, одетых в одежды из тонкого шелка; самые близкие к нему заколебались от слабого движения воздуха, вызванного его входом, ткань поползла с трупов как невесомая паутина, уносимая легким порывом ветра. Случайно он коснулся одного из тел рядом с собой и оно сложилось в себя, высохшие остатки костей осыпались и маленькой кучкой праха упали на пол под скамьей.

Подобие Двойника поплыло вниз к шахте. За ней находился еще один наклонный пандус, который вел к открытой железной решетке, висевшей на ржавых петлях. Над провалом была перекинута одна единственная веревка, один конец которой был привязан к решетке, а второй — к ближайшей за пропастью скамье; ее середина глубоко свисала вниз. Когда-то обе стороны пропасти соединял мост. Еще были видны его опоры, но сам пролет давным-давно упал в глубокую расщелину.

Призрак проплыл над шахтой и исчез за решеткой на другой стороне. Как же он пройдет? Веревка — единственный путь через провал, шириной в сотни футов. Он потянулся и тряхнул ее. Вроде бы достаточно надежная.

Джайал опять повесил Зуб Дракона на спину, схватился обеими руками за веревку, подтянулся и ухватился за нее лодыжками. Повиснув спиной вниз, он полез вперед, перебирая руками, веревка дрожала и дергалась, опасно скрипя там, где была прикреплена к скамье. Дюйм за дюймом, пока не повис над шахтой, с полукруглых рядов высоких скамеек на него глядели давно умершие горожане, решетка осталась далеко позади, невидимая. И тут, из глубины под его ногами, раздался шум, похожий на взрыв. Воздух заколебался, и он почувствовал, что шахта засасывает его вниз, в себя. Потом он услышал еще один шум, медленное царапанье, как если бы кто-то тянется к его обнаженной спине. А он ничего не может сделать: извивается, как червь на крючке, а из глубины поднимается щука.

Джайал пришел в себя: шум приближается, он должен действовать. Как можно крепче обхватив веревку ногами, Джайал медленно освободил одну руку и, преодолевая боль, потянулся к Зубу Дракона, висевшему на спине. Он нащупал пальцами рукоятку и начал вытягивать меч из ножен. Скрежет почти достиг его, когда меч наконец-то освободился и клинок слабо осветил бездну.

И тут он увидел ее, уродливую тварь, похожую на гигантского тарантула, взбирающуюся по стенке шахты. Наверно ее разбудили вибрации веревки. Подползя ближе, она открыла пасть. Джайал махнул мечом, который неожиданно ярко вспыхнул. Ослепленная тварь закричала и отшатнулась назад, выбросив вверх клейкий усик паутины, который пролетел рядом с носом Джайала и приклеился к растрескавшемуся потолку на его головой. Тварь упала, но быстро вернулась наверх, раскачиваясь на эластичной паутине. И опять начала карабкаться к нему. Через секунды она будет на его спине. Джайал вытянул руку, стремясь дотянуться до клейкой нити, веревка так задрожала, что он едва не упал. Но когда кончик меча коснулся паутины, естественное тепло меча сделало все остальное. Нить с шипением лопнула и полетела к твари, которая, казалось, мгновение неподвижно висела на месте, а потом упала вниз в мрачную глубину, выпав из круга света, отбрасываемого Зубом Дракона.

Джайал вернул Зуб Дракона назад, неуклюже запихнув его обратно в ножны. И только тогда позволил себе роскошь опять схватиться за веревку обеими руками. Потом он дал себе отдохнуть: минута, две, три, пока дыхание не восстановилось. Он едва не уронил меч. Если бы он потерял его, остался бы безоружным и беззащитным. Руки стали мокрыми от пота.

Тем не менее сердце билось сильно; кровь тяжелыми толчками бежала по венам, разнося чуму по всему телу. Он чувствовал, как ее пальцы тянутся к сердцу. Песок в часах быстро уходит.

Джайал опять полез по веревке. Да, он прошел первое испытание и выжил, но осталось еще очень много.

### ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. Добрый Народ

Шум происходившего в двух милях боя последовал за ними в удушающие глубины леса: звон оружия и крики кристально ясно свидетельствовали, что арьергард Валанса сражается в последней, смертельной битве против легионов Оссии. Единственная случайная горящая стрела взвилась высоко в небо, пролетела над деревьями и кометой упала вниз, и сразу прекратились все звуки, за исключением треска ломающихся ветвей и ругательств людей, пробивавших дорогу через обвитые лианами плотные ряды древних дубов и буков и густые заросли колючего кустарника, чьи стволы, сучья и корни за тысячи лет тесно переплелись друг с другом. Шипы и иголки утыкали всю одежду, людям приходилось бороться за каждый шаг.

Вскоре выжившие разбились на маленькие группы, потом и те распались, настолько труден был путь. Но Фазад все еще оставался в одной группе с Кригганом, Матачем, Гарном и еще дюжиной солдат. Здесь, в чаще леса, его волчье чутье резко обострилось. Он только вдохнул воздух, как немедленно почуял мускусный запах других животных. Фазад пошел на запах и почти сразу вышел на звериную тропинку, настолько широкую, что ее можно было почти назвать дорогой, и Туча шел по ней, не касаясь деревьев боками.

Фазад закричал, пытаясь позвать людей к себе, но все звуки немедленно умирали, едва родившись. Он посмотрел на рог, висевший на поясе Гарна: сенешаль нес его всю дорогу от Перрикода. Да, его призыв могут услышать. И Оссиане, тоже. Быть может хватит и его собственного голоса: Фазад закричал, но зеленый лесной полумрак древнего леса опять поглотил его слова. Они одни, совершенно одни.

Маленький отряд пошел по звериной тропе. Запах животных, особенно оленя, сильно бил в ноздри. Но было что-то еще, почти незаметное возбуждение, разлитое в воздухе. Они шли дальше, запах оленя исчез, умер, как если бы животные не осмеливались заходить дальше в лес. Фазад почувствовал, что волки подошли ближе, взволнованные и испуганные. Волоски на его шее тоже встали дыбом.

Он повернулся, пытаясь найти звезду, но небо было закрыто плотным зеленым куполом из переплетенных между собой веток, через который не мог пробиться даже маленький лучик света. Невидимые волки скользили на север, как тени в темноте, вслед за своим вожаком, Кэтскаром.

Прошло много часов непрерывной ходьбы. Наконец Фазад осознал, что теперь они должны быть очень далеко от Оссиан. Он остановился, Гарн достал свой костяной рог и подул в него. В первый раз ему с трудом удалось выдуть жалобный писк. Но в конце концов он собрал все свое мужество, и на этот раз в тишине лесной чащи прогремел настоящий призыв. Послышалась пара ответных криков, и появилось несколько человек, пробившихся через переплетающиеся ветки по сторонам тропы, их лица светились радостью от того, что им удалось найти товарищей в этом мрачном месте. Теперь в отраде Фазада стало около тридцати человек.

— Зажгите факелы, — приказал Фазад. — Я поведу вас к золотой долине. — Солдаты достали свои трутницы, и вскоре темнота слегка развеялась от мигающего света факелов. С ними положение показалось менее отчаянным.

Паланкин Матача бросили давно, еще у входа в лес. Верховный Жрец стоял, опираясь на дерево и тяжело дыша, на его измученном лице почти не осталось надежды. Но чем больше зажигалось факелов, тем прямее он становился, глядя на то, что находилось в темноте перед ним.

— Смотрите, — сказал он, указывая рукой вперед. В нескольких ярдах на север тропа кончалась. Окружающая их плотная чаща расступилась, переходя в подлесок, в котором свободно росли могучие деревья. Более того, на ветках этих деревьев были листья, настоящие зеленые листья! Как если бы они проломили барьер, отделявший зиму от лета, а свет от темноты, потому что звезда Светоносицы опять появилась на небе, сверкая через ветки деревьев. Отряд пошел дальше, воздух стал теплее, они оказались в роще зеленых деревьев, каждое из которых стояло привольно, не касаясь соседей, а на земле между стволами росла зеленая трава.

За ними, из темной линии деревьев, появились другие Галастриане, привлеченные призывом рога. Они оглядывались кругом, потрясенные увиденным. Гарн немедленно вынул древко с прикрепленным к нему штандартами Иремаджей и королевы, флаги развернулись и он высоко поднял сдвоенный флаг, указывая место сбора. Вскоре все выжившие собрались вокруг. Крошечная часть легиона, вышедшего из Имблевика. Многие искали людей из роты Валанса, но вскоре стало ясно, что больше никто и никогда не увидит в живых маленького сержанта или его людей.

Белые и желтые цветы росли на траве перед тем местом, где они собрались, светясь в темноте как разбросанная по земле звездная пыль. Матач встал на колени и коснулся пальцами листочков растений, которые оказались узкими, толстыми и мясистыми, настоящая свежая зелень с белой прожилкой в середине. От листьев поднимались стебельки цветов, задняя сторона каждого цветка был испещрена зелеными линиями; внутри они были молочно-белые.

— Добрый знак. Это растение называется цветок Светоносицы, — прошептал старый жрец. — Цветы открываются прямо перед рассветом, в предвидении восходящего солнца.

— Не будет здесь никакого солнца, — буркнул Гарн, глядя на чернильно-черное небо.

— Да, сенешаль, не будет. Но это знак: цветы, создания Ре, не потеряли надежду на второй восход, и мы не должны терять.

— Аминь, — мрачно ответил старый солдат.

Отряд пошел дальше. Среди росших в подлеске буков они увидели и серебряные березы, чьи стволы сверкали во тьме как блестящий металл.

Волки ждали впереди, глядя на Фазада; увидев его, они посмотрели обратно на север, ожидая его разрешения опять бежать вперед. Король кивнул, и они помчались по роскошным лугам.

Там, впереди, они увидели слабое сияние, выходящее из-за деревьев — в его свете серебряные березы светились еще ярче. — Когда светит солнце, никто не в состоянии найти это место: его можно увидеть только во тьме конца времени, — сказал Кригган.

Фазад повернулся к Гарну. — Ты говорил о эльфах, добром народе, которые живут здесь, сенешаль. Но где они?

Гарн покачал головой. — Я и сам не верю в собственные истории: как люди могут жить здесь, скрытые от человечества, на протяжении тысячелетий — мне этого не понять.

Они пошли дальше, волки бежали впереди. И люди и звери молчали, пораженные странными сияющими цветами лугов и блеском серебряной коры деревьев. Они поднялись на небольшой холм. Казалось, что небо перед ними светится, как если бы пока невидимая луна вот-вот взойдет. Рядом с верхушкой сидел и ожидал их одинокий волк, освещенный лившимся с неба светом. Кэтскар. Он повернулся, поглядел на Фазада и испустил низкий вой. Фазад вышел вперед и потрепал его по голове, как любимую собаку.

Остальные пошли за ними к гребню, где земля резко уходила вниз, открывая долину, простиравшуюся налево и направо так далеко, как только мог видеть взгляд. Она тоже была усеяна светящимися деревьями и цветами, но глаз останавливался не на них.

Слева, справа и спереди золотым светом светились тысячи огоньков, походивших на золотые лампы, спрятанные в рощах и отдельных деревьях, росших между полями. Дул мягкий теплый бриз, не осталось и следа от того обжигающего арктического ветра, который сопровождал их всю дорогу.

Тропинка вела через деревья к реке, извивавшейся по равнине, и к травянистым лугам за ней. Журчание реки, бегущей в своем каменном ложе, напоминало свадебные колокольчики.

Тропинка шла дальше, через деревянный мост, нависший над веселым потоком, к кольцу стоячих камней, расположившихся в центре широко раскинувшегося луга, освещенного белыми цветами. За камнями росло еще больше берез и стояли низкие деревянные здания, на которых висели золотые фонарики.

Звезда Светоносицы сияла в точности над самым северным камнем круга.

Кригган, Гарн и Матач стояли и молча смотрели на волшебную долину. Фазад повернулся к ним.

— Ну, что вы думаете? — спросил он.

— Это они: добрый народ, эльфы, — ответил Кригган. — Мы нашли их.

— Я не вижу ни одного, и волков, тоже. Где они? — спросил Фазад.

Кригган пожал плечами. — Только они сами решают, открыть ли себя людям, или нет. Они смотрят на нас, ждут, что мы будем делать. Мы идем вниз?

Фазад кивнул и начал спускаться по склону. Кэтскар рядом, волк низко пригибался к земле, напуганный ярким светом. Но не успели люди и животные сделать пару шагов, как в воздухе послышалось тренькание тетивы и золотая стрела с глухим стуком вонзилась в землю перед ними.

Фазад обернулся, пытаясь понять, откуда прилетела стрела. Еще одна огненно-красная молния мелькнула перед его лицом и воткнулась в землю, крест-накрест с первой, образовав миниатюрный барьер. И, по-прежнему, не видно никого. Он повернулся опять. Стрел больше не было. Взгляд Криггана остановился на пересекшихся стрелах, он сузил глаза, как если бы пытался рассмотреть что-то едва видимое. — Вот теперь я вижу, — радостно сказал он, высоко поднимая свой посох. Седой прорицатель произнес слово силы, и из посоха брызнул яркий магический свет.

В то же мгновение Фазад как будто прозрел и в первый раз увидел долину по настоящему.

Деревья начали таять, смываемые убегающий отливом, на расстоянии мили от чащи леса. Когда волна проходила над ними, их формы расплывались и на их месте появлялись удивительные существа: прямые, шесть футов в высоту, одетые в серебряную броню, некоторые держали в одной руке пылающий лук, другие — золотые чаши, их лица казались серебряными, а плащи — золотыми, ногах у них были крылатые сандалии.

Тревожный вздох вырвался из груди людей за ним. Из внезапно обессилевших рук некоторых из них выпало оружие, другие упали на колени. Волки попытались было улизнуть, но увидев, что полностью окружены, упали на брюхо, недовольно рыча. Существа начали приближаться, каждый их шаг сопровождался вспышкой серебряного света, пока не окружили солдат.

— Спокойнее, ребята, — проворчал Гарн, хотя и в его голосе послышалась дрожь, и он сделал пару шагов по дорожке, ведущей к каменному кругу и мосту.

Солдаты последовали его примеру и начали отступать вниз по склону в долину. Существа света шли сзади, подгоняя их к лугу и каменному кольцу на нем.

В конце концов они оказались на мосту и пересекли его. В каменном круге оказалось еще больше светящихся прекрасных созданий, чем-то похожих на деревья. Но это были не солдаты, потому что на голове мужчины, стоявшего в центре группы, сиял венок из листьев и ягод, и было ясно, что это король доброго народа; рядом с ним стояла леди, тоже с венком, но увитым пшеницей и розами. Именно король заговорил первым. Он говорил мягким и веселым тоном, но смысл его речей был тяжел и мрачен.

— Ничтожные смертные, со смертным дыханием, вы пришли в бессмертное место. Говорите, прежде чем ваши испорченные испарения уничтожат эту поляну, превратят прекрасные розы в коричневые и заставит засохнуть зеленые листья. И знайте, что мы владеем силой земли и древней алхимией — нам ничего не стоит взять любую живую душу и превратить ее в прекрасное дерево или животное. Говорите, прежде чем я превращу вас в деревья, камни или воду, бегущую в ручье.

— Милорд, — начал Фазад, придя в себя. Он указал на север, где звезда Светоносицы светила прямо на головы сияющих людей. — Мы прошли через Дарвиш, следуя за этой звездой. Она — единственный свет, который сейчас горит в нашем мире. На землю опустилась ночь Исса. Мы не захватчики, но просто шли туда, куда мы должны попасть.

— И куда? — спросил Король Эльфов.

— В Тире Ганд.

— Но это дом Червя.

— Да, потому что именно Червь принес в наш мир черную ночь. Мы сами — дети света.

Король Эльфов торжественно кивнул. — Да, в этом мире Червь находится в сердце каждого, самого прекрасного фрукта, и роется в нем до тех пор, пока тот не завянет и не почернеет. На небе действительно погасли все звезды, и даже солнце. Как бы иначе вы смогли нас увидеть? Эти прекрасные деревья скрывали нас десять тысяч лет, и мы открывались смертным только тогда, когда сами этого хотели. И если ночь продолжится, эта золотая роща умрет, и мой народ исчезнет, навсегда.

— Тогда почему бы нам не стать союзниками? — спросил Фазад. — Мы оба хотим, чтобы Червь был повержен, а солнце возродилось.

Один удар сердца Король Эльфов молчал, потом серебряная рука задумчиво дернула за бороду. — Эта звезда, за который ты шел — что это такое? — спросил он.

— Символ Светоносицы, последней надежды мира; она должна вернуть свет солнца.

— Да, мы тоже верим в нее, эту Светоносицу, — ответил король.

Он повернулся к королеве, как бы передавая ей решение того, что делать с этими смертными. Теперь и она заговорила в первый раз: ее дыхание походило на искорки золотого света, с которыми цветы опускаются на землю, покрывая зеленые луга белыми лепестками. — Добро пожаловать, искатели света.

Фазад низко поклонился. Он видел, что там, где ее дыхание касалось земли, начинали расти водосборы, которые, кружась, поднимались из травы к ее белому платью, присоединяясь к ткани сияющей одежды. — Благодарю, миледи, — ответил он. — Но, боюсь, многие из нас, искателей света, заблудились в лесу.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Фазад Фаларн, король Галастры.

— Поверь мне: люди, о которых ты говоришь, найдут дорогу сюда, — сказала королева. — Все тропинки в этом лесу, даже самые незаметные, ведут в эту священную рощу. Увидишь. Но пока ты ждешь, пошли, Король, и отпразднуем с нами.

Она быстро повернулась, подол ее белого платья на мгновение завис над поляной, и в следующее мгновение перед ними появился стол, уставленный золотыми блюдами с фруктами и хлебом, и пузатыми бутылками вина. — Поешь, — сказала она, — эта еда просветлит твой дух, и даже вес смертного не помешает тебе быстрее идти по этой печальной земле.

Фазад, Кригган, Гарн и Матач посмотрели друг на друга: в их взглядах подозрение смешалось с голодом. Не говоря ни слова, они пришли к соглашению, поклонились королю и королеве, подошли к столу и взяли еду в руки. Немедленно еда растаяла, впиталась в кончики пальцев, а кожа засветилась золотым сиянием. Усталость прошла, по рукам и ногам побежали огоньки света, как если бы все тело было сделано из чего-то воздушного.

— Скажи твоим людям, пусть подходят к столу, — сказала королева. — Пускай они едят и набираются сил: им предстоит идти всю ночь, а завтра сражаться в великой битве при Тире Ганде.

— Завтра сражаться? — недоуменно спросил Гарн. — Миледи, вы ошибаетесь. Тире Ганд очень далеко отсюда — по меньшей мере месяц пути.

Королева улыбнулась. — Увидим, — загадочно сказала она и кивнула мужу, который все это время молчал. Тот открыл ладонь правой руки и в ней материализовался меч. Король огненным взглядом посмотрел на четырех мужчин.

— Да, хотя вы и сделаны из глины, но поели нашей еды и стали быстрыми, как свет; в ваших руках магия, которая может превратить отбросы в золото, а немертвых развеять в прах, потому что я заколдовал ваше оружие. Теперь вы впитали сущность огня и света, и можете путешествовать так же быстро, как эти два элемента нашего отца, Ре. Я и моя армия пойдем с вами и сразимся с миньонами Исса: мы найдем Светоносицу и она вернет на небо солнце, луну и звезды. И тогда мой народ опять заживет в Дарвише, невидимками, как можно дальше от грязных взглядов людей.

Фазад повернулся и какое-то время смотрел, как все больше и больше его солдат спускаются по склонам, выходя на свет из лесной чащи. Трудно было сказать точно, но ему показалось, что до золотой рощи добралась почти половина тех, кто вошел в Дарвиш.

Он вышел вперед, из сияющего круга, чтобы они могли видеть его и поднял руку, подзывая их к себя. Фазад приказал им выстроиться в линию: голова колонны стояла на мосту, а тело извивалось по склону холма. Потом, по его команде, они медленно двинулись вперед, каждый человек заходил в каменный круг, касался магического стола и еды на нем, после чего их оружие начинало сверкать сверхъестественным светом.

Кригган коснулся стола посохом, послышался раскат грома, предсказатель поднял его вверх и все увидели, что и он засверкал, как замерзшая молния.

Фазад позвал Тучу, конь заржал, аккуратно съел маленькую порцию овса, и тоже преобразился.

Когда через круг прошла вся армия, Фазад повернулся к королю. Золотые глаза, казалось, хотели просверлить его насквозь. — Ты странный, — сказал король. — Наполовину человек, наполовину зверь — и командуешь обоими.

— Да, потому что только тот, в ком слились обе эти природы, может надеяться выжить в этом диком мире.

— Смертный Мир всегда дик — только здесь, в зеленом лесу, всегда царит мир и свет. Но сейчас нам надо уходить: мы найдем твою звезду, зажжем солнце и возродим мир.

— А как мы пройдем через лес? — спросил Фазад.

Король покачал головой. — Мы не пойдем через лес.

Фазад растерянно оглянулся. — А как мы пойдем?

— Увидишь. Скажи своим людям, чтобы приготовились, — скомандовал король.

— А что с этими? — Фазад указал на склон. Последние из его людей еще текли через каменный круг, но волки вместе с Кэтскаром оставались вокруг высоких утесов над долиной. Их острая тоска, сожаление и печаль переполняли сознание Фазада.

Король покачал головой. — Они не создания света и не смогут пройти через портал. Освободи их — пошли обратно в дикий мир, человек не должен властвовать над такими существами. Ты должен освободить и себя самого, избавиться от всего волчьего, если собираешься сражаться за свет. — Не успел он произнести последние слова, как Кэтскар вскочил и сделал пару шагов по склону к Фазаду: через разделявшие их сотни ярдов они поглядели в глаза друг другу. Фазад почувствовал, что его сердце раздирают два желания, две дороги: одна назад, в дикий мир, другая вперед, в свет, навсегда прощаясь с волками. Слова Залии возникли в его сознании; он должен избавиться от дикости в сердце, найти в себе человека.

Медленно-медленно, он протянул руку и стянул с плеч волчий плащ. Он поднял его так, чтобы Кэтскар и другие волки могли его видеть, а потом бросил на землю. В то же мгновение они перестали выть и наступила полная тишина. Звери, застыв, смотрели на него.

— Идите, — крикнул Фазад. — Больше мы не будем вместе бегать за оленями по дикому лесу, больше ваша кровь не будет петь в моих венах. Без вас земля будет тусклым местом, мне придется находиться в мертвых границах комнат, позабыть о великолепии лесов, полей и крутящегося неба. Все станет сдавленным и ограниченным. — Он перевел дыхание и поглядел на свою армию. — Я должен остаться со своим народом, но мой народ боится вас, и когда я бегаю с вами, он боится меня. Монарх не может завоевать сердца людей, которые его бояться. Так что прощайте, братья.

Тем не менее волки по-прежнему сидели вокруг утесов над лугом, не двигаясь и не издавая ни единого звука. Фазад повернулся к королю. — Это окончено. Покажи мне путь, который, как ты говорил, выведет нас из леса.

Король взмахнул мечом: стол и еда на нем мгновенно исчезли. Каменный круг наполнился светом, а центр превратился в сияющую лестницу, уходящую в небо. — Туда, — сказал король. — Следуй за мной со своими людьми.

Он опять взмахнул мечом, и собравшиеся на лугу эльфы волнами серебряного огня потекли к лестнице и начали взбираться на нее. Как только они ступали на первую ступеньку, их свет тускнел, голова начинала таять в воздухе, за ней тело и ноги, пока они полностью не исчезали. Все больше и больше эльфов проходило через круг, фонари на деревьях умирали один за другим, в долине становилось все темнее и темнее, тьма подползла к кругу света, который тоже начал гаснуть, пока почти не вернулась адская темнота Дарвиша.

Остались только король и королева. Эльф протянул руку жене, она взяла ее и вместе они шагнули на лестницу. — Погодите! — крикнул Фазад, внезапно засомневавшись. — Где я увижу вас опять?

Король повернул голову и посмотрел на него чужими серебряными глазами. — Я уже сказал тебе — у ворот Тире Ганда. Мы будем ждать. — Потом он исчез, вместе с последним светом, лившимся из камней; остался только мерцающий образ магической лестницы, который быстро таял в воздухе.

— Быстрее, пока она не исчезла, — крикнул Фазад, но Гарн схватил его за руку.

— Нет, повелитель, — прошипел он, — это могли быть демоны, посланные чтобы уничтожить нас. Что если это путь в Тени?

— Тогда мы там окажемся немного раньше, вот и все, — ответил Фазад. — Рано или поздно, все там будем. — Он поднял руку и приказал колонне, выстроившейся за ним, опять войти к круг каменных камней. Солдаты смутились, посмотрели друг на друга, никому не хотелось быть первым. Растерявшийся Фазад повернулся к своему старому другу. — Я должен идти последним. — Он показал на утесы. — Смотри, волки все еще ждут. Теперь, когда у меня нет плаща, я не могу управлять ими. Но они не нападут, пока я здесь. Ты должен повести легион, — прошептал он. — Быстрее, бери Тучу прежде, чем портал растает и мы застрянем здесь.

Лицо сенешаля исказилось под напором противоречивых эмоций, рука стиснула рукоятку висевшей на поясе секиры. — Очень хорошо, — наконец сказал он. — Я пойду — даже если это ворота в Хель.

Гарн махнул рукой солдатам, шагнул вперед и положил руку на холку Туче, который нервно фыркнул, покосившись на сенешаля и Фазада. Мальчик наклонился вперед и потрепал коня по гриве. — Иди с Гарном, — прошептал он. — Я задержусь ненадолго.

Мерин заржал, повернулся и осторожно поставил копыто на первую из сияющих ступенек. Мгновенно копыто и волосы над ним растворились в воздухе. Он сделал еще шаг, потом еще и еще: суставы, бабки, бока и, наконец, голова исчезли из вида. Гарн, Кригган и Матач без колебаний шагнули за ним. Солдаты, видя что члены совета ушли, поспешили за ними, тем более что портал продолжал таять. Как только они вставали на камень, то немедленно исчезали, проглоченные прозрачным воздухом.

Фазад стоял, глядя как свет тает, и тревога грызла его сердце. Успеют ли они все пройти через портал, прежде чем он исчезнет? Или он и те, кто не успеют, так и останутся здесь, затерянные в самом сердце Дарвиша? Он закрыл глаза, пытаясь очистить сознание и успокоиться. Ноги солдат мягко ступали по траве. Полчаса, час, он слушал. Неужели свет еще есть?

Фазад вышел из транса. Последний человек брел мимо него. На фоне ночного неба над каменным кольцом отчетливо вырисовывался слабый силуэт лестницы. Он чувствовал, как тысячи глаз волков глядят на него, тянут к себе, как магнитом. Они ждали, хотели увидеть, уйдет ли он. Он все еще слышал их голоса, зовущие вернуться, тянущие обратно в их мир…

Но он должен идти в свет…

Внезапно он вскинулся и сообразил, что последний солдат прошел мимо несколько минут назад. Камни больше не светились, силуэт лестницы исчез… Он остался один. Фазад присмотрелся и увидел, что самый северный из стоячих камней еще слегка светится.

Он услышал сзади шаги и резко повернулся. В свете единственной звезды он увидел старуху из Бардуна, с мертвенно-бледным и измученным лицом, и бездонным взглядом жестоких глаз. Она медленно шла к нему через луг. И там, где она проходила, сияющие белые цветы гасли, как потушенные свечки. По спине Фазада побежал холодок. Он знал, что не сможет сопротивляться ей. Если она попросит его подобрать плащ, он так и сделает. Одновременно мальчик чувствовал спиной, что свет последнего камня гаснет; еще немного, и он навсегда останется в Дарвише.

Старуха была уже прямо перед ним, их глаза встретились. Она остановилась рядом с плащом и взяла его правой рукой. Посмотрев на него, старуха перевела взгляд на Фазада, и он вспомнил пещеру и то раннее утро, когда она сказала ему надеть плащ. Но сейчас она не сказала ничего, только посмотрела и сделала свободной рукой непонятный знак, благословляя или, возможно, прощаясь, потом повернулась и захромала в темноту.

И, внезапно, в его сознании затихли голоса волков. В первый раз за последние несколько месяцев. Поглядев вверх, он увидел, что они бегут через священную рощу к краю леса, обратно в сердце Дарвиша, их дом, откуда они вышли несколько месяцев назад. Волчица из Бардуна отпустила его, вернула ему свободу. Теперь он, наконец, опять будет человеком.

Фазад повернулся к стоячим камням. Хотя лестница исчезла, самый северный из мегалитов по-прежнему слабо светился. Возможно еще не поздно. Он рванулся, побежал и прыгнул вперед, пытаясь схватиться за холодный суровый камень.

### ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА. Битва при Тире Ганде

Мгновение назад он летел к стоячему камню: в следующее ему показалось, что камень стал телом, и совсем не мягким. Мускулы, порытые доспехами. Фазад врезался в человека, упал, и вместе с ним кубарем покатился по земле. Вокруг стояла абсолютная темнота. Человек громко выругался. Фазад мгновенно узнал голос.

— Гарн? — позвал он.

— Ну, — проворчал сенешаль. — Я тебя ждал, но лучше бы этого не делал. — Он говорил с трудом, должно быть Фазад сильно ударил его в живот.

— Я тебе ничего не сломал? — спросил Фазад, вскакивая на ноги.

— Ничего страшного, пара царапин, но ты выбил из меня весь воздух, — просипел сенешаль, опираясь на единственную руку и пытаясь встать, но ноги плохо слушались. Несмотря на темноту Фазад увидел его и помог подняться. Потом огляделся.

Теперь и он задохнулся от удивления.

Лес и круг стоячих камней исчезли. Вместе с теплой долиной. Дул сильный пронизывающий ветер, такой холодный, что угрожал превратиться в снежную бурю. Толстый слой низких облаков катился на них из темноты. Фазад поглядел на север. Над облаками еще сверкала одинокая звезда, хотя и находилась в небе выше, чем мгновение назад, когда он был в каменном круге.

Слева и справа от него, отчетливо видимые сквозь туман, стояли сияющие духи. Насколько он мог видеть, их огненные ряды уходили вдаль, образуя огромный полумесяц, края которого терялись в темноте; полумесяц то разгорался, то тускнел, как будто по нему прокатывалось темное облако.

Когда его глаза полностью привыкли к мраку, Фазад увидел, что стоит на небольшом утесе. Теперь он видел всю картину: протянувшиеся в обе стороны ряды его людей на гребне низкого кряжа, все еще слабо светившиеся слабым внутренним светом, появившимся у них после эльфийского банкета. Впереди простиралось болото, бледные камыши волновались и шуршали под ветром как кости скелета. Галастриане, по большей части растерянные, с отвисшими челюстями глядели на незнакомую местность. Кригган и Матач стояли впереди, немного ниже по склону, уставившись во мрак перед собой.

Фазад присоединился к ним. — Где мы? — спросил он у обоих мудрых людей.

— Сердце Червя: Тире Ганд прямо перед нами, — торжественно ответил Матач, с легким возбуждением в голосе: от торжества или страха, или их обеих?

Фазад, как и они, вгляделся в крутящиеся облака. И не увидел ничего. Но он не сомневался в словах жреца. Тире Ганд. Король, как и обещал, перенес их сюда, прямо к воротам.

— А Король Эльфов?

— Ушел, не захотел ждать. Сейчас он, наверно, у стен города.

Фазад опять напряг глаза. С их гребня вниз вела дорога, становившая дамбой, которая вела через болото. Вдали, там где рога полумесяца золотых призраков пересекали болото, текла река. Даже в этом, золотом, свете, ее вода казалась серого, цементного цвета, по ленивому потоку бежала еле заметная рябь. Теперь он заметил ряды мрачных, покрытых красноватым плющом особняков, стоявших по обе стороны дамбы — они мрачно поднимались из тростникового болота, их башни и бойницы то появлялись, то исчезали в волнах тумана. Город должен был быть прямо перед ними.

Гарн подвел Тучу и Фазад сел на коня. Вынув меч, он поднял свободную руку, с обеих сторон от него раздался звон оружия. Как ему показалось слишком громко, но зыбь прокатилась и заглохла, поглощенная туманом. Если жители города до сих пор не увидели кольца горящих призраков, возможно они не услышат и звук оружия. Во всяком случае он не чувствовал тревоги.

— Готовы? — спросил он у трех советников. Те кивнули. Кригган поднял вверх свой посох, а Гарн древко с двумя штандартами. Фазад медленно съехал со склона на дамбу, лошадиные копыта громко стучали по камням, эхо отражалось от увитых плющом стен особняков, но за толстыми стенами не шевелилось ничего. Возможно владельцы уже сбежали и предупредили о их появлении всех остальных?

Он послал Тучу вперед, слегка отрываясь от рядов своих людей, шедших прямо через болото. Как похоже на Тралл, окруженный болотами. Те болота не помогли Траллу, эти — не защитят город Червя. Фазад все больше и больше убеждался, что их появление застало врагов врасплох.

Смерть, навестившая Тралл, теперь погуляет и по Тире Ганду.

Потом туман разошелся и он увидел то, что лежало впереди.

На противоположном берегу реки стояли стены, такие высокие, что выглядели как склоны серых гор, уходивших в чернильно-черное небо. Над стенами поднимались семь холмов, укрытые туманом вершины которых казались высокими, как небо. На склонах виднелись каменные громады домов и башен, переплетающиеся между собой, но все они казались ничтожными по сравнению с чудовищной ступенчатой пирамидой, поднимавшейся из верхушки центрального, самого высокого холма.

Несмотря на медленное течение, вода в реке стояла высоко, мертвый камыш и листья лилий лениво кружились по поверхности, собираясь под пролетами арочных мостов. В воздухе висел запах гнили и разложения.

В городе было темно, и только несколько угасающих огоньков мигало со стен и башен. Прямо перед ними были три моста. Фазад находился перед средним. Рога эльфийской армии достигли левого и правого. На конце каждого моста находилась узкие треугольные ворота, вделанные в высокие стены и скорее похожие на щель, чем на вход.

По-прежнему ни малейшего движения в городе. А ведь обе армии совсем близко. Фазад увидел Короля Эльфов, окруженного своими воинами. Как только конь подъехал к берегу, они оказались совсем рядом с Тучей. Фазад направил коня на мост, звук от ударов копыт громким эхом отражался от высоких стен. На мосту, лицом к ним, стояли статуи двух крылатых гаргулий, в их огромных красных глазах, сделанных из гигантских рубинов, отражались ряды воинов-эльфов, идущих прямо на них. Потом, внезапно, над статуями прошла тень, крылья задвигались, и Фазад увидел, что гаргульи задвигались, создания ожили. Так вот кто охраняет город.

Раздался треск, как если бы разорвалась одежда, эхо отразило его от семи холмов, потом тот же самый звук донесся с левого и правого мостов. Фазад погнал Тучу, вот они уже на мосту, солдаты за ним, и вместе они напали на правую гаргулью. Туча отступил назад, коготь просвистел мимо уха Фазада, кислота обожгла лицо: тварь плюнула. Сквозь туман боли мальчик увидел, что гаргулья падает, почти обезглавленная, в медленную воду.

Он повернулся налево, но солдаты свалили вниз и эту тварь. Фазад вытер с лица кислоту. Его люди уже промчались мимо, рота эльфов во главе с королем — за ними. Справа и слева эльфы текли через мосты, их ряды были так плотно сомкнуты, что казались стенами золотого света.

Только теперь он услышал гром литавр, донесшийся из города, и смутно знакомый барабанный бой, звавший солдат к оружию. Когда же он слышал его? Опять Тралл. Звук, затерянный в тумане времени, услышанный ухом ребенка, но не забытый, хотя ему тогда было пять. Больше семи лет назад, последний день свободного города, рассвет, наконец-то закончилась бессонная ночь, пришел день битвы. Из темноты ряд за рядом текла армия Фарана Гатона, перед каждой когортой несли древко с штандартом и ухмыляющимся черепом.

Фазад вспомнил проблески страха, которые мелькали на лице отца, глядевшего вниз, с бастионов Тралла, на армию, идущую к городу. Как вообще он, ребенок, сумел запомнить все это?

Внезапно над рекой возникла золотая арка, образованная тонкими следами огненных стрел, как звезды падавших на мрачный город: эльфы на берегу за ним открыли огонь. Но по кому? Стрелы ударяли в бойницы в стенах города, и некоторые из них попали в цель. Подскакав к концу моста, Фазад увидел, как крылатые твари, одна за другой, со свинцовым всплеском падают в реку, гейзеры взлетали вверх, окатывая водой его и Тучу, пока они не въехали под арку ворот.

Сквозь темноту он увидел, что ворота заперты. Они были огромны, пятьдесят футов в высоту и тридцать в ширину, массивные бронзовые створки, металла в них было больше, чем он видел за всю свою жизнь. Как же их проломить?

Эльфы и Галастриане собрались рядом с ним. Барабаны по ту сторону ворот забили еще громче. В воздухе зажужжали стрелы с башен над их головами. Люди падали как марионетки, чьи веревочки перерезали, остальные ругались и ворчали, перевязывая раны.

Кригган протиснулся сквозь ряды вперед, высоко подняв посох, заколдованный в Дарвише. Казалось, что он держит в руке сверкающий трезубец, чей свет ослеплял. Стрелы, через темноту летевшие в него, сгибались и отлетали в сторону. Магическая защита колоколом закрывала его тело. Фазад пошел следом, и тут волшебник вытянул посох вперед, к воротам. Из конца волшебной трости вылетела колонна света и ударила в центр ворот. Последовал взрыв, осветивший весь город, небо и даже закутанные туманом пустоши на склонах далеких гор. Металл в воротах застонал, и створки распахнулись. Одна из них упала на землю с оглушающими громом; земля содрогнулась, воздух наполнился осколками булыжников; на башнях храмов сами собой зазвонили колокола.

Его люди хлынули вперед, крича от возбуждения. Тире Ганд лежал перед ними. Мщение за поражения и интриги, за ограбление всего мира: солдаты собирались отомстить за все.

Но Фазад не двинулся с места, несмотря на поток стрел, продолжавший нестись со стен над его головой. На мостах слева и справа ряды людей и эльфов остановились, наткнувшись на такие же ворота. И платили за это дорогой ценой; тела падали через парапеты в ленивую воду. Да, магии Криггана у них не было. Так он быстро потеряет две трети армии. Он должен разделить свои силы и открыть ворота изнутри.

Он заставил Тучу протиснуться сквозь толпу солдат. За стенами города узкие улочки резко поднимались вверх, на склоны холма. Везде его люди сражались с солдатами, одетыми в бронзовые доспехи и черепа-маски Тире Ганда: оружие ударялось об оружие, линия боя колебалась туда и сюда, как если бы обе стороны тянули на себя канат. Но хотя его солдатам противостояли лучшие полки немертвых, заколдованное оружие Галастриан легко пробивало доспехи врага и наносило страшные дымящиеся раны — по всей линии боя горящие враги валились на землю.

Кригган описал посохом широкую арку, сверкнула молния и огонь с грохотом обрушился на головы отрядов немертвых, наступавших из боковых переулков. Они на секунду застыли, потом их дымящиеся тела упали на землю. Гарн и его люди с новыми силами врубились в уже расстроенные ряды Оссиан. Сам Гарн рубил секирой направо и налево. Они теснили Оссиан все дальше и дальше, пока те не выдержали и не побежали вверх, к Материнскому Храму.

Фазад выехал на Туче в центр площади и высоко поднял меч, его люди стали собираться вокруг него. Он взглянул на пирамиду на вершине самого высокого из холмов. Материнский Храм Червя — если он падет, сопротивление города будет сломлено!

Но и мост за ним и эта площадь усеяны телами немертвых. А товарищей на других мостах убивают без пощады. Фазад подозвал к себе двух самых толковых лейтенантов и отдал приказы: они должны идти и открыть ворота города изнутри. Лейтенанты позвали своих трубачей, раздался пронзительный сигнал горна, перекрывший крики и звон оружия. Наведя порядок в своих отрядах, они отправились, каждый в свою сторону, вдоль стен к воротам.

У Фазада осталось около тысячи солдат и примерно сотня лучников-эльфов, с королем во главе. Пока он глядел, эльфы устремились вверх по склону холма, высоко подняв луки.

Фазад послал Тучу за ними. Рядом с ним шел Гарн, держа в единственной руке двойное знамя, Кригган и Матач следом, старясь не отставать. Едва они начали подниматься, как Оссиане исчезли, буквально растаяв в темноте. Почему? В конце концов Фазад и его люди — мелочь по сравнению с гарнизоном города. Солдат-Оссиан должно быть во много раз больше чем тех, с которыми они уже сражались.

Потом, по мере того, как они поднимались, сопротивление возобновилось. Он слышал крики из арьергарда колонны. Лучники стреляли из зданий, черными как ночь стрелами, невидимыми в темноте. Из дверей домов, стоявших по каждую сторону узких улиц, выбегали вампиры, одетые в древние доспехи и обезумевшие от запаха человеческой крови. Не задерживаясь ни на секунду, они бросались на ближайших солдат. Мелкие стычки, небольшое смятение в рядах, но, как и обещал Король Эльфов, волшебство превратило обычную сталь в магические мечи, вампиры вспыхивали, а потом испарялись, превращаясь в грязные лужи.

Первая внутренняя стена. Фазад посмотрел вниз и увидел, что как и Тралл, Тире Ганд делится на несколько частей: нижний город, в котором находятся жилые дома, и верхний, содержащий главные храмы и казармы. Сейчас битва бушевала в нижнем городе: площади, окружавшие сторожки у ворот, превратились в места отчаянных сражений, его люди пытались открыть другие ворота.

Он опять послал Тучу вперед: кажется, даже неиссякаемая энергия коня начала иссякать, как если бы он нес больше, чем легкого хозяина. Узкий туннель впереди вел внутрь еще одной защитной стены. Быть может Оссиане, отступавшие при их приближении, собираются сразиться здесь? Эльфы бесстрашно побежали вперед, во тьму, подняв свои сияющие луки как факелы и осветив толстый слой паутины, свисавший с потолка прохода. В конце туннеля не было никого.

Фазад наклонился, проезжая под узкой аркой, сверху на голову сыпались пыль и плесень. Потом он выехал наружу, и оказался прямо перед Материнским Храмом. Огромная пирамида ярус за ярусом уходила в облако, низко нависавшее над унылыми пустошами Оссии.

Перед Фазадом простиралась квадратная площадь, шириной не меньше ста ярдов. Мостовой на ней не было: овальные надгробья и мрачные тисы толпились близко друг к другу на утоптанной земле.

Кладбище.

— Для чего немертвым могилы? — громко спросил он, не спуская настороженного взгляда с входа в храм.

— Элемент Исса — Земля, — ответил Матач. — Возможно здесь они хоронят тех вампиров, которые умерли второй смертью и уже никогда не встанут опять.

— Если они умерли второй смертью, нам они не повредят, — ответил Фазад, заставляя Тучу подойти поближе к надгробиям и деревьям. Но конь заупрямился, и пошел не вперед, а в сторону.

Эльфы-лучники вместе с королем обогнали его, рассыпавшись в боевую линию. А Туча по-прежнему не желал идти вперед. Фазад, не выдержав, ударил его пятками по бокам, в первый раз за все то время, что они были вместе. Но мерин взбрыкнулся и отпрыгнул назад. Фазад мог только смотреть, как эльфы добежали до тени тиков и в мгновение ока исчезли, как если бы тень слизнула их.

Началось настоящее столпотворение. Галастриане застыли, как вкопанные, некоторые от ужаса не могли сказать ни слова, другие, наоборот, громко завопили. Фазад перестал сражаться с Тучей и быстро соскочил на землю, конь немедленно поскакал в самый дальний угол площади.

Фазад шагнул к Криггану, и вместе они подошли к краю кладбища.

— Куда они делись? — крикнул мальчик.

— Заключены в страшную тюрьму, где никогда не бывает света и Исс держит своих врагов, — горько ответил предсказатель. Послышалось мрачное шуршание цепей, и в туннеле за ними упала опускающаяся решетка, перегородив дорогу. Выход с площади закрыт. Они в ловушке.

Осталась только одна дорога: вперед, через кладбище, в храм.

— За мной, — крикнул Фазад, вытаскивая меч. Солдаты собрались за его спиной и с громким топотом побежали мимо тисов к воротам храма.

Он бежал впереди всех. Первые могильные камни, вот место, где исчезли эльфы. По-прежнему ничего. Потом крики сзади. Прежде, чем он успел повернуть голову, Фазад поскользнулся на чем-то узком и жестком. Он схватился за ветку дерева, чтобы устоять на ногах, и увидел прямо перед собой гадюку, ее язык метнулся к его лицу. Фазад отпрыгнул назад. Змеи были повсюду, они извивались и шипели на деревьях, покрывая каждый ярд земли.

Еще крики, это змеи падают с деревьев. Люди запаниковали, бросились бежать через темную рощу, магической свет их оружия почти исчез. Земля разверзлась, некоторые упали в могилы, где в них вцепились костяные пальцы заплесневевших скелетов. Фазад оттолкнулся от дерева и его шипящих обитателей, и побежал. В конце концов ему удалось вырваться из кладбища.

Темная глыба храма вздымалась в самое небо. Большие двойные бронзовые ворота, украшенные рельефами со сценами конца мира, стояли прямо перед ним. По краям ворот стояли башни, похожие на пагоды. Ворота, сделанные из прочной, покрытой патиной меди, казались такими же несокрушимыми, как и ворота в первой стене.

Теперь, когда заколдованное оружие постепенно гасло, им нужна помощь. Где же звезда Светоносицы? Скрыта храмом? Или исчезла? Фазад крикнул, чтобы зажигали факелы, но только у нескольких из его охваченным ужасом людей, хватило ума подчиниться, и попробовать выбить искры из трутницы; тем не менее у них ничего не получилось, потому что просмоленные факелы не желали зажигаться, как если бы сама атмосфера храма мешала огню или свету.

Фазад глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и посмотрел назад. Кригган и еще сотня солдат пересекли площадь. За ними еще несколько человек пытались выбраться из могил или отделаться от извивающихся змей. Все остальные погибли.

— Ты можешь открыть ворота? — спросил Фазад предсказателя.

Старый волшебник, стоявший с наполовину закрытыми глазами, казался усталым и выбившимся из сил. — Может быть еще осталось немного магии в этом посохе. Я попробую.

Он подошел поближе к воротам и вытянул посох перед собой, но тот только едва вспыхнул. Дерево задрожало в руках Криггана, засветилось чуть сильнее, и погасло. Какая бы магия не была внутри него, она была вычерпана по предела.

И тут Фазад увидел движение на сторожевых башнях над их головами.

Он собирался предостерегающе закричать, но опоздал: то, что выглядело черным как сажа градом, полетело сверху и ударилось о солдат, шипя как дождевая вода, падающая на высушенную землю. Они закричали от боли и закрутились на месте, чувствуя, как миллионы крошечных шершней впились в их тело. Каким-то образом в самого Фазада не попало ничего, но он видел тех, в кого попало: они изо все сил били по своему телу, пытаясь избавится от невидимых шершней. Их лица мгновенно посерели, кожа увяла и стала напоминать кожицу перезрелого яблока, а плоть превратилась в пыль.

Оранжево-красные одежды Матача опустели, казалось тело исчезло из них, остался только мумифицированный череп, нелепо скалившийся в неподвижный воздух. Потом и он повалился на кучу тряпок и костей.

Гарн и Кригган не пострадали, хотя люди стоявшие рядом с ними, погибли. Но тут Фазад увидел, что предсказатель покачнулся: он давно отбросил свой плащ, чтобы лучше сражаться, и одна из черных градин попала ему в запястье, а сейчас заражение побежало вверх и вниз по руке.

Фазад двинулся вперед, чтобы помочь ему, но Кригган только зло махнул рукой. Переваливаясь из стороны в сторону, он прошел несколько шагов и из последних сил ударил посохом в ворота. По всей видимости он вложил в это заклинание последние капли своей жизненной силы, потому что посох, в котором несколько секунд назад совсем не было магии, взорвался как молния только коснувшись металла. Одновременно с ослепляющей вспышкой тело Криггана упало на ворота, на мгновение засветилось и разлетелось на сотни кусков. Фазад отшатнулся назад, наполовину ослепленный, но услышал сильнейший треск, как если бы ворота расходились.

Когда дым частично рассеялся, Фазад, несмотря на световые пятна, пляшущие в глазах, увидел, что ворота наклонились внутрь. Он крикнул своим немногим оставшимся людям и побежал вперед, к дыре.

Между разбитыми створками появились солдаты в доспехах, которых он никогда не видел раньше. Черная сталь, большие шлемы, булавы, горящие пурпурным огнем, странные вихри крутящейся темноты там, где должны были быть щиты. Фазад почувствовал, что не может оторвать взгляд от центра темноты — голова начала кружится. Он отвел взгляд, закричав своим людям, чтобы они сделали то же самое, но для некоторых уже было поздно: загипнотизированные тьмой, они слепо пялились на щиты.

Гарн выругался. — Элита, Легион Пурпурных Плакальщиков. Готовьтесь, парни, — но прежде, чем потрясенные Галастриане успели вынуть оружие, Оссиане бросились на них.

Фазад ударил мечом ближайшего врага. Легионер подставил щит, отражая удар. И когда металл коснулся крутящегося тумана, рука, державшая меч, окоченела, холод проник в вены, замораживая кровь, холодный кулак ударил в сердце. Меч выпал из ничего не чувствующей руки. Оссианнин взмахнул булавой, но внезапно появившаяся секира Гарна отбила удар, который должен был разможить голову Фазада. Мальчик отступил назад, подобрал упавший меч и мгновенно поднял его вверх, парируя очередной удар.

Их вымели из ворот и прогнали обратно через кладбище. Все больше и больше Галастриан падало, пораженные страшными ударами булав. Фазад поглядел на север. Над площадью сверкнула звезда, наконец-то. Да, она еще светит, но сколько времени осталось ему и его людям?

### ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА. Талос

Перед Бронзовым Воином открылись ржаво-красные утесы Железных Ворот: он поднял свой серебряный молот над головой, вспомнив, что так делал его повелитель, Ре, когда входил в город десять тысяч лет назад. Могучая вспышка, магические барьеры стали рваться один за другим, как паутина, и улетать прочь, пока не осталось никакого ущелья, только пустая тундра, на мили вокруг. Гигант шагнул на равнину. Искьярд совсем рядом.

Рубиновые глаза внимательно посмотрели вверх. Небо было темным, темнее некуда. Тьма времени Исса: пришли Атанор. Те, кто притащил ночь на небо, закрыв солнце. Его древние враги.

Вокруг себя он чувствовал трупы мертвых драконов, дымящихся на земле. Не меньше сотни. Да, Атанор сильны.

Копье красного цвета вылетело из его глаз полетело к горизонту, осветив вершину одной из высочайших башен Искьярда.

И тут он услышал бой тысяч крыльев: Атанор слетались, чтобы сразиться с ним. Правой рукой он поднял серебряный молот, и немедленно вся сущность черной ночи закружилась вокруг него, превратившись в пурпурное грозовое облако. Потом Талос с размаху ударил молотом по земле, в небо со страшным треском ударила молния, прогремел оглушающий гром. Он увидел, что далеко вдали две башни медленно наклонились и упали. Тем не менее эта молния не исчезла в мгновенной вспышке, но закружилась вокруг себя, превратилась в вихрь белой энергии и закрутилась над городом; из нее полетели искры, каждая из которых ударяла в демонов.

В небо возникло смятение, две противоборствующие сверхсилы боролись за победу, крутясь и извиваясь. Лучи света заходящего солнца прорвались сквозь облако, осветив разрушенный город и демонов с темнотой в когтях, крутящихся над ним.

Потом вечерний свет стал сильнее, и твари, державшие одеяло ночи, мгновенно улетели к горизонту, где они перегруппировывались, кружась в вечернем небе. Скоро они вернутся. Но сейчас свет садящегося солнца осветил то, что осталось от города.

Сердце Талоса было из металла, но он так долго жил среди людей, что почувствовал радость, когда увидел свет. Сколько времени будет светло? Вполне достаточно, чтобы он смог добраться до Искьярда. Талос зашагал по тундре. Он услышал жужжание в воздухе, земля задрожала: демоны возвращаются. Один за другим они подлетали и бросались на него. Талос опять поднял молот и стрелы белой энергии вылетели из него, ударяя по демонам. Они кружились на месте, потом падали на землю, превращаясь в туман.

Он шел и шел, каждым гигантским шагом пожирая расстояние между собой и еще стоявшими башнями.

Подойдя, он позвал Светоносицу, как он звал ее в Лорне, голосом, который не слышал ни один обычный человек, только она. Ее голос ответил. Она уже далеко внизу, под Искьярдом, около Скрытого Города, там, где находится портал, ведущий в Тени.

Талос подошел к стене, но не стал останавливаться; вместо этого он одним ударом проломил в граните щель, футов тридцать в ширину, камни разлетелись всей покрытой снегом площади, на которой еще лежали дымящиеся тела драконов. И некоторых вампиров, тоже, еще ползавших среди остатков корабля. А рядом с большим комплексом храма он заметил еще несколько трупов, одетых в золотые доспехи Ре, но и это зрелище не остановило его.

Бронзовый Воин подошел к храму. В его тени еще таилось несколько демонов; как летучие мыши они вылетели оттуда, вытянув когти вперед, и схватили его за бронзовую перевязь, стараясь повалить на землю.

Он махнул молотом, описав полукруг вокруг своего тела: раздался взрыв, ударила еще одна молния, и демоны испарились. Воздух задрожал от звука взрыва: упало еще несколько башен. Храм перед ним начал рушится, оседая внутрь себя. Он пошел вперед через пыль и падающие камни, не обращая внимая на рушащиеся вокруг колонны, которые ударяли ему по спине и не заботясь о том, чтобы как-то защититься от них. Все больше и больше стен падало, пока прямо перед ним не открылась гигантская пирамида, уходящая в небеса.

### ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА. В подземном мире

Фаран и сотня оставшихся вампиров из Черных Копий прошли через пустые залы, через Зал Жизни и пришли в Картинный Зал, с тысячей пустых альковов и полом, усыпанным толстым слоем пыли. И все эти время Фаран чувствовал запах крови. Совсем слабый запах мускуса, как пахнет цветок в пустыне: Таласса. Он пошел по длинному коридору, настоящей улице, идущей мимо множества арок, запах все время становился сильнее.

Улица вывела в покрытый снегом двор. В пятидесяти футах от выхода находилась огромная пирамида. Две цепочки шагов вели ко входу, находившемуся в основании гигантского сооружения: Уртред и Таласса. Одни, союзников не осталось, только эта парочка.

Тем не менее он колебался, какое-то шестое чувство останавливало его. Некоторые из немертвых обогнали его, их неудержимо тянул запах крови. Но Фаран не мог двинуться с места. Почему? Он уставился на снег впереди, пытаясь найти знак, но тут, внезапно, поверхность площади задрожала как вода, в которую с размаху упал булыжник. Следы исчезли, как если бы их вытерли тряпкой. Глухой гул пробежал по стенам и зданиям, похожий на рев бушующего пламени. Он услышал, как здания позади застонали на фундаментах и тут сотрясение от взрыва дошло до него: могучий толчок, который едва не швырнул его на землю. Фаран схватился за колонну. Она качалась из стороны в сторону, как мачта корабля в шторм.

Только теперь он понял, что происходит: Бронзовый Воин. Даже гора не смогла похоронить его надолго!

Внезапно в небе что-то сверкнуло и белый столб ударил в покрытую снегом площадь. Свет лился через узкую щель в абсолютно черном западном небе. Фаран отскочил назад, под арку входа. Но один из немертвых, опередивших его, попал под световой удар, осветивший заснеженные башни и бастионы. Кожа вампира задымилась, рот открылся в молчаливом крике, плоть начала таять, превращаясь в туман.

Один за другим лучи света прорывались сквозь облако и бежали по поверхности пирамиды, освещая ее вплоть до уходящей в небо вершины. Земля опять задрожала, и Фаран услышал, как позади него с грохотом рушатся башни. Он повернулся, и увидел что стены храма задвигались и раскачиваются из стороны в сторону, как будто сделаны из бумаги. Еще несколько мгновений, и они упадут.

Большинство вампиров заметалось в панике и выбежало на площадь только для того, чтобы попасть под косые лучи низкого солнца. В следующее мгновение их дымящиеся плащи уже лежали на земле, а ветер уносил клочки тумана, в который превратилось их тело.

Если он будет и дальше стоять здесь, его завалят обломки. Он должен рискнуть и выйти на свет. Вход в пирамиду должен быть где-то там, рядом с массивным ступенчатым углом, именно туда вели следы. Возможно ярдов пятьдесят, возможно больше. Был вечер: солнце отбрасывало длинные тени, бежавшие на восток. Если добежать до пирамиды, дальше проблем не будет. Фаран накинул капюшон на голову, поправил перчатки на руках. На виду не должно быть ни одного дюйма кожи.

Он быстро выбежал на снег, чувствуя как слабые лучи солнца обжигают его спину, как жар из топки. Он невольно закричал, когда ощутил, что, несмотря на плащ, его сухая плоть начала сползать с костей, но не остановился, а побежал изо все сил; жар все увеличивался, каждый шаг длился вечность, но он знал, что цель не может быть далеко. Наконец он ударился об основание пирамиды, капюшон почти упал, но Фаран быстро натянул его обратно на лицо и двинулся на ощупь вдоль гранита, пока не почувствовал перед собой холод тени. Он прыгнул в нее и откинул капюшон: из него шел пар, как и из рукавиц, но вокруг была тень. Он в безопасности, пока.

Несмотря на грохот приближающихся шагов титана Фаран услышал тонкий вой в воздухе, потом из-за угла пирамиды появилась фигура: вампир, почти вся плоть на обнаженных руках растаяла, из-под нее торчали белые кости. Фаран протянул руку, схватил его за воротник и бросил в снег рядом с собой. Стали появляться другие, с тряпками, накинутыми на руки, ноги и лицо: все они последовали примеру Фарана. Их оказалось около шестидесяти. Некоторые были тяжело искалечены, но тех, кто остался, было вполне достаточно, чтобы победить любую опасность, лежавшую впереди, и двух оставшихся людей: Талассу и Уртреда.

Шум шагов стал громче. Здания позади с грохотом валились на землю. Быстрым шагом Фаран пошел вдоль восточного края пирамиды, выжившие немертвые — за ним. И тут же он увидел черную шахту в стене пирамиды. Вход. Он нырнул вперед, в благословленную темноту. Грохот шагов позади становился все громче и громче.

Шахта резко уходила вниз от основания пирамиды. Первые несколько ярдов коридора покрывал толстый голубой лед, слегка блестевший, как если бы чьи-то ноги уже прошли по нему. Фаран мгновенно узнал слабый манящий запах крови. Таласса. Он зашагал вперед, ноги опасно скользили по льду, но коридор быстро стал горизонтальным. Ряд квадратных арок вел к далекой, невидимой отсюда точке. Над головами опасно нависал каменный потолок, покрытый трещинами, которые лед за множество столетий проделал в массивных блоках. На стенах коридора, изъеденных сыростью, сочившейся через входную шахту, когда-то были нарисованы золотые листья. От всего этого великолепия остались только коричневые силуэты, ковром покрывавшие пол. На стенах сохранились слабые следы фигур. Как и на фресках в Тралльском Храме Исса, они изображали мертвых, идущих в подземный мир.

Остатки сумеречного света позади них внезапно исчезли: они поглядели назад и увидели огромную руку и плечо, загородившие вход. Все это могло принадлежать только Бронзовому Воину. Гигант яростно заорал, и каменные блоки начали падать с потолка, но Талос не мог войти в узкий проход: для этого ему надо разобрать всю пирамиду по кирпичику.

Потом пирамида опять затряслась, послышался звук скатывающихся камней, похоже гигант действительно начал рушить гигантское здание. Но пара часов у Фарана и других вампиров есть, сейчас они в безопасности.

Он повел их вперед. Коридор расширился, они оказались в овальной комнате. В центре находилась вертикальная шахта, ведущая вниз. В темноте он видел слабый серый туман, поднимавшийся из глубины и быстро улетавший вверх, подхваченный ветром, дувшим из коридора за их спинами. Пока клубы тумана поднимались вверх, они слышали слабые стоны, на самом пределе слышимости. Призраки, проклятые духи, ускользнувшие из Теней.

Фаран осторожно подошел к краю кратера. Вниз уходило несколько веревок. На камне было нацарапано имя. Джайал. Фаран застыл, пораженный. Значит Джайал еще жив и является страшной угрозой, но, с другой стороны, ясно, что люди разделились. У него более чем достаточно вампиров, чтобы разделаться со всеми ними.

Он отдал приказы, немертвые подняли одну из веревок и привязали к концу петлю. Потом они аккуратно опустили его вниз, на дно шахты. От отбросил петлю и встал на кучу дерева. Понюхал воздух: запахи Талассы и Уртреда стали сильнее. След вел в один из коридоров, которые выходили из комнаты.

Вампиры быстро спускались вниз по веревкам, руки некоторых из них соскользнули и они упали, ломая атрофировавшиеся кости. Фаран оставил их ползать как раздавленные насекомые на полу, и повел оставшихся вниз по коридору. Так они шли не меньше получаса, проходя над ямами и спускаясь в шахты, наполненные грудами желтоватых костей, без сомнения жертв катастрофы, тысячи лет назад разразившейся в городе. И по-прежнему мимо них тек поток воющих призраков: все духи мира пролетали перед его глазами.

В этот момент Фаран услышал рев и весь подземный мир содрогнулся: Бронзовый Воин спускался по первой шахте.

Время еще было, но немного. Фаран опять втянул ноздрями воздух. Люди, и еще чей-то запах, не человека, мертвый запах металла или камня. Призраки, запах призраков. Двойной след вел вниз и он пошел по нему.

### ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА. Скрытый Город

Таласса, Уртред и призрак Маризиана достигли дна подземного мира. Путешествие заняло много дней: сколько именно, они не знали. Призрак вел их через бесчисленные залы, некоторые из которых были наполнены скелетами, а другие — железными машинами, всякими кранами, воротами и лебедками, сидевшими на своих гигантских ржавых платформах, как хищные птицы на гнездах. Маризиан молчал как о мертвых, так и об машинах, которые они использовали пять тысяч лет назад, быть может думая о судьбе, которую навлек на них. Уртред и Таласса не спрашивали, потому что между редкими остановками на отдых очень торопились: надо было нагнать Джайала и убежать от погони, которая, они были уверены, шла по пятам.

Но, возможно на десятый день, они нашли тело барона.

Оно было помещено так, чтобы его можно было легко найти.

Перед ним лежали Суркут и Эндил; они были выпотрошены и обезглавлены, головы лежали в нишах рядом. Сам Иллгилл был втиснут в альков, стоя. Горло было перерезано, язык вытащен наружу, так что казалось, у него два рта. Он тоже был выпотрошен: кишки висели гирляндой перед нишей, а руки и ноги вытянуты так, что получился крест.

Этот ужас, несомненно, предназначался для Джайала, но и на них он произвел достаточно сильное впечатление. Таласса отвернулась, ее вырвало. Потрясенный Уртред смог только мельком взглянуть на кровавую бойню. Призрак молча витал рядом.

Много часов потом они шли дальше, слишком потрясенные, чтобы говорить, вниз по шахтам, чьи винтовые лестницы оказались невредимыми, по каменным коридорам и, если позволяла возможность, через трещины в граните. Сейчас они находились рядом с сердцем мира, воздух стал намного теплее. Не меньше мили вглубь земли.

Долгая цепочка лестниц и комнат привела их к последнему помещению. Огромный прямоугольный зал, со сводчатым потолком, не меньше пятидесяти ярдов в ширину. Их шаги эхом отдавались от далеких стен. На первый взгляд из зала вообще не было выхода. Квадратный жадеитовый саркофаг стоял в центре зала, сверкая в свете сферы Талассы.

Вокруг саркофага толстым слоем лежали скелеты больших животных, по виду напоминавших быков. На верхушке находились высушенные колосья пшеницы, каким-то образом пережив столетия. Потолок зала поддерживался рядами колонн, сделанных в форме пальм.

Стены этого своеобразного храма покрывали фрески, такие же яркие, как и тысячи лет назад, когда они были нарисованы. Они изображали погребение короля в окружении жестоких батальных сцен. Доспехи воинов, выполненные в странном стиле, с экстравагантными кончиками крыльев на кирасах, и шлемы с широкими полями давным-давно исчезли из памяти людей.

На одной из фресок мертвый враг лежал у ног торжествующего безжалостного короля; король гордо стоял над его телом, держа в одной руке скимитар, а в другой голову поверженного соперника.

Другие фрески изображали различные сцены, приведшие к смерти правителя. Потом сами похороны: стадо за стадом быков, которых гнали к могиле, чтобы король не голодал по дороге через подземный мир. Еще одна картина показывала королевских рабов, несущих урожай с полей, чтобы он мог есть хлеб, другие изображали сцены королевской охоты и рыбалки.

И, наконец, две последние картины. Все другие были нарисованы плоско, без глубины, но в этих произведениях искусства была настоящая перспектива и точка схождения, как если бы их нарисовал совсем другой художник.

На первой сцене была пустыня, простиравшаяся вдаль от саркофага, стоявшего на земле. Король и придворные, в роскошных одеждах и с покрытыми головами, стояли перед ней и смотрели поверх дюн. Солнце светило за ними — художник позаботился о том, чтобы нарисовать на земле тени. И тень короля, намного более длинная, чем тени придворных, простиралась на много миль вдаль, к далекому горизонту.

На второй картине скелеты придворных, по-прежнему одетые в роскошные и горделивые одежды, лежали на земле. Солнце совершило круг, и сейчас его поднимающийся диск ярким светом озарял пустынный горизонт и фигуру, отбрасывающую чудовищную тень, которая протянулась к зрителю. Тень короля вернулась оттуда, где она была.

— Что это означает? — спросила Таласса Маризиана. По мере того, как они спускались все ниже и ниже, призрак все больше таял. Сейчас он почти полностью просвечивал насквозь. Уртред увидел, что губы Маризиана задвигались отвечая, но в полной тишине услышал только слабый шепот.

— Я вижу другим зрением, мой призрак уже в Тенях. Я вспоминаю, и с этими воспоминаниями идет мой конец. Мои воспоминания и моя сущность объединились, я должен уйти.

— Перед вами лежит пустыня: за ней Скрытый Город. Там ворота в Тени. Светоносица, найди Теневой Жезл — это ключ к воротам, закрой их. И когда солнце засияет, пусть наступит равновесие между Ре и Иссом, днем и ночью, и пускай в мире опять будет покой. — Договорив последние слова он полностью растаял в воздухе, он величайшего мага всех времен осталось только несколько струек дыма, тонкой паутинкой висевших в воздухе.

— Я так и сделаю, — сказала Таласса быстро исчезавшему туману, эхо от ее голоса вернулось обратно, такое же тихое, как и последние слова Маризиана.

Уртред повернулся к стене и еще раз внимательно посмотрел на фрески. Что имел в виду Маризиан, когда сказал: "перед вами лежит пустыня"? Это только картины. Он подошел поближе к первой, где король и придворные смотрели на пустыню. И тут он почувствовал, как слабый ветер заиграл на его лице, ощутил жар пустыни. А потом, был ли это обман зрения или нет, но плоскости и тени впереди резко изменились, перед его глазами открылась бескрайняя пустыня. Он в панике обернулся. Могила исчезла. Таласса тоже. В глаза бил ослепляющий свет садящегося солнца. Он опять повернулся, и увидел, что тень побежала от него, точно так же, как и от короля. Перед ним простирались мягкие волны дюн, в золотистом свете поблескивал песок.

Он посмотрел вниз, на землю. На песке было два следа, оба от босых человеческих ног. Совершенно одинаковых: Джайал и его брат. Уртред вспомнил день в Лорне: Джайал ставит ногу в отпечаток ноги Двойника на замерзшей лесной почве.

Внезапно он услышал голос Талассы, зовущий его оттуда, где быстро садилось солнце, но, посмотрев туда, по-прежнему не увидел ничего. Он закричал в ответ, и внезапно изящное тело Талассы вывалилось из дыры в небе, и она оказалась рядом с ним.

— Ты тронул картину и исчез, — объяснила она.

— Есть дорога обратно в зал?

— Найдем, когда придет время, — громко ответила она, но Уртред уловил в ее голосе нотку неуверенности, как если бы она не верила, что они вернутся.

— Пошли по следам, — быстро сказал Уртред.

Солнце позади них резко село, и небо стало чернильно-черным: ни луны, ни звезд. Но сам песок засверкал серебряным светом. Они пошли по следам, отчетливо видным на слабо сверкающем песке.

Прошло непонятно сколько времени, и на горизонте появилось что-то большое и черное. Какое-то большое строение. Они остановились и уставились вперед. Силуэт вершины пирамиды. Основание скрыто за одной из бледных дюн. А за ней небо уже начало освещаться: сумерки были не так давно, но новый день быстро возвращался по своим следам, как если бы время ускорилось и полетело мимо них.

По спине Уртреда прошла дрожь. Последняя пирамида, более древняя, чем любое строение на земле. Каждая следующая — в тех городах мира, которые пережили исход богов: Искьярд, Тралл, Тире Ганд — только бледные копии с оригинала.

След вел к вершине дюны и исчезал по направлению к пирамиде. Разгадка тайны того, что произошло с Джайалом и Двойником, должна ждать их на другой стороне.

Уртред взял Талассу за руку. Она улыбнулась ему, показав сверкающие в этом странном свете жемчужно-белые зубы. Вместе они перешли через последнюю дюну, но на его сердце лежала свинцовая тяжесть: хотя они вместе пересекли пол мира, он был уверен, что это последний раз, когда они идут, взявшись за руки и с любовью глядя друг на друга. Их ноги в сандалиях оставляли еле заметные следы на сияющем песке.

Вот они уже на вершине дюны и перед ними открылась вся пирамида. Насколько она высока? Свет искажался, скрадывая ее силуэт. Ярус за ярусом, гигантскими шагами она шла вверх, верхушкой упираясь в темное небо, но само небо казалось не выше, чем дюна, на которой они стояли. Над горизонтом плавали черные и розовые полосы, как если бы солнце вот-вот взойдет.

Но двое не смотрели на горизонт; основание пирамиды — вот что приковало их взгляд: там заканчивались следы на песке и там сиял магический свет. И там стояла фигура, держа в руках сияющий посох. Хотя Уртред и Таласса никогда раньше не видели этот свет, они много раз слышали, как Гарадас рассказывал о нем, и сразу поняли, что так светить может только один предмет в мире: Теневой Жезл. Трудно было сказать, как далеко фигура от них, но в этом неземном свете они отчетливо рассмотрели лицо фигуры: не искаженное яростью лицо Двойника, но их друга, Джайала. Меч Дракона лежал на песке у его ног.

Как будто огромная тяжесть упала с их плеч. Джайал жив, Двойник ушел в Тени. Таласса позвала его, и Джайал, подняв глаза на верхушку дюны, увидел их и махнул Жезлом, описав сияющий полукруг белого цвета над головой. Уртред с Талассой поглядели друг на друга и улыбнулись, а потом держась за руки побежали вниз с откоса дюны. Уртред оступился и рука Талассы выскользнула из его; она засмеялась и побежала одна, пока он вставал на ноги. Поднявшись, он взглянул на песок и смех мгновенно умер. Два следа, а теперь и Талассы.

Иголочка тревоги кольнула его в спину. Два следа. Где же Двойник? Он резко выпрямился, выкрикивая предостережение, но его крик раздался одновременно с ее, когда Таласса остановилась перед Джайалем. Тот вытянул руку и, схватив ее за волосы, резко рванул на себя, под арку света. Лицо, которое еще мгновение назад было лицом Джайала, исказилось в усмешке.

Нет, не Джайал. Двойник. Опять в своем старом теле. Уртред заорал и бросился вниз, но песок расступился под ним и он упал, покатился, дальше и дальше, остановившись только в нескольких ярдах от остальных. Когда он вскочил на ноги, Двойник уже сражался с Талассой. Уртред нажал стержень внутри перчатки и с негромким лязгом наружу выскочил нож. Он прыгнул вперед, пытаясь через ослепляющий свет Жезла разглядеть Талассу и Двойника, но увидел только слабые силуэты.

— Жрец, — послышался вкрадчивый голос, точно такой же, как в храме Сутис и под Астрагалом. Оба раза Таласса была во власти Двойника, но никогда раньше у него не было такой магии. Двойник опять махнул Жезлом в воздухе, и ослепляющая сабля белого света прошла над его головою. — Вперед, жрец, если хочешь попасть в Тени вместе со своей шлюхой.

Уртред остановился. Он посмотрел на Зуб Дракона, лежавший на земле. — Где Джайал? — спросил он.

Двойник захохотал. — Он? Утек — не знаю куда. На этот раз он сражался неплохо. Я получил рану на груди от той железяки на земле, но одним ударом пробил его оборону и как следует врезал ему. — Двойник остановился, закинул голову назад, его перчатка еще сильнее сжала горло Талассе. — Вот это было зрелище. Когда я ударил его, мы оба полетели через эфир к мосту, который отделяет этот мир от Теней, а там наши тела охватила вспышка света. И потом он исчез, а я оказался здесь, один, в моем старом теле. Он пошел к своей судьбе, а я — к своей. — Двойник опять дернул Талассу за волосы. — Давай, жрец, иди сюда, к твоей щели. Ведь ты рискнешь вечным проклятием ради нее, ты, урод?

Уртред действительно шагнул вперед, направив нож туда, где лицо Двойника был наполовину скрыто лицом Талассы. И вот теперь он оказался в шаре света, окружавшем Жезл, и заметил больше подробностей. Лицо, которое когда-то принадлежало Джайалу, а теперь Двойнику, слегка изменилось. На нем была тень, и на шее выступила пурпурная метка — точно такая же, как и на мертвых горцах на Парящим над Волнами: чума.

Двойник увидел его взгляд и все понял, его прекрасное лицо опять превратилось в злую маску. — Да, в конце концов проклятый братец провел меня. Он получил свои старые раны, а я вот это — чуму. Ничего, мы подохнем оба. Но по меньшей мере я утащу с собой твою драгоценную шлюху.

— А теперь, — продолжал он, — я собираюсь забрать ее туда, куда ты, урод, не сможешь пойти — в Тени. — Уртред шагнул вперед, а Двойник попятился, вновь послав в жреца вспышку света. Уртред почувствовал, что ему обожгло лицо, но не отступил. Через сияние жезла он видел, что еще немного, и он будет там, где на земле лежит Зуб Дракона.

Двойник, видя угрозу, опять махнул Жезлом. — Не забудь, одно прикосновение этой штуки, и ты последуешь за нами. Я то всегда могу вернуться, а ты — нет. — Договорив, он отпрыгнул назад, и Уртред с ужасом увидел за его спиной мерцающий портал, точно такой же, какой он видел на Острове Ветров в Лорне: путь в Мир Теней. До Зуба Дракона был еще целый ярд. А Двойник быстро отступал назад, и был уже почти внутри портала. — Прощай, жрец, — издевательски крикнул он.

— Нет, — заорал Уртред, метнулся вперед, схватил Зуб Дракона и изо всех сил ударил им туда, где из руки Двойника торчал Жезл. Два магических предмета столкнулись, последовала вспышка света, ударил гром. Уртред отлетел назад, как если бы его ударила рука гиганта. Он упал на спину и покатился по земле, ослепленный песком и белым светом. Все его тело тряслось от жужжащей энергии, прошедшей через меч.

Уртред сел, помотал головой и счистил песок с глаз, пятна постепенно исчезли с сетчатки, зрение прояснилось. Жезл лежал в маленьком кратере перед мерцающим порталом. От Двойника и Талассы не осталось и следа.

Таласса ушла в Тени. Свет мира погас, навсегда.

### ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА. Последний из Иллгиллов

Джайал лежал на спине. В бока упирались твердые камни. Он вытянул руку, проверяя. Нет, не камни: черепа.

Теперь он понял, где оказался: там, где все началось, в Тралле. Да, это та самая пирамида из черепов, которую Фаран Гатон воздвиг на болотах после битвы.

Грудь горела. Он вытянул шею. На нем та самая непривычная самодельная туника, в которой был Двойник, когда они сражались. Ага, значит он в теле Двойника, а горит та самая рана, которую он нанес Двойнику. Вся грудь ярко красная. Огонь от раны Зуба Дракона, теплая кровь так и хлещет. Да, он ударил хорошо. Смертельная рана, нанесенная им самому себе. Боги, наверно, помирают со смеху. Вот такие шуточки они и играют с людьми с тех пор, как дали им магию.

Здесь, как и на севере, небо было темным: тьма конца времени. Единственная звезда светила в бархатной черноте неба.

Он опять вернулся в то самое место, в котором семь лет назад начались его приключения. Даже в темноте Джайал слушал хриплые крики падальщиков, точно такие же, которые слышал в день битвы, когда лежал, умирая, в палатке отца. Ничего не изменилось; как если бы время застыло и этих семи лет вообще не было.

Он приподнялся на локтях, сражаясь с болью от раны на груди. Мерцающий свет звезды Талассы освещал знакомую скалу Тралла, торчавшую из бесконечных тростниковых полей. Тем не менее знакомый силуэт изменился, и резко. Утесы поднимались только на половину обычной высоты, как если бы какой-то взрыв разметал вершину. Не было видно ни домов, ни храмов, как если бы люди никогда не жили здесь, хотя остатки разрушенных стен еще окружали самые нижние края скалы.

Кроме новой раны он чувствовал и старые, которые получил совсем недавно, в тот самый день семь лет назад. Один глаз ничего не видел, а голова болела так, как если бы булава Жнеца ударила секунду назад. Джайал попытался встать, но боль в груди была так сильна, что он со стоном упал назад.

Скоро конец. То ли он умрет от раны, то ли Двойник от чумы: они оба перестанут существовать, одновременно.

Он лежал на спине, молясь единственной звезде, звезде Светоносицы.

Он уставился на нее. Она померцала секунду, а потом его веки стали слишком тяжелыми. Джайал почувствовал, что его уносит темный отлив: все ускользало прочь, как и в тот день, когда он лежал на поле Тралла, так много лет назад.

Но в этот раз он точно знал, что путешествие закончено. Все дальше и дальше, отлив, который уносит его в море, море смерти. Идет тьма, звезда тускнеет: звезда Талассы…

Потом, как свеча брошенная в море, свет звезды померк, и пришел конец, тот самый, который должен был придти семь лет назад.

Пришло забвение, и свет звезды, последний свет в небе, надежда его и человечества, погас.

И тьма накрыла мир.


Тире Ганд. Выжило не больше пятидесяти Галастриан. Легион Пурпурных Плакальщиков, выстроившийся несокрушимой фалангой, давил их все более суживавшийся круг, оттесняя к одному из зданий храма-пирамиды. Теперь, когда заклинание полностью исчезло с их оружия, удары Галастриан не могли пробить броню немертвых. Следующий натиск угрожал опрокинуть тех немногих, которые еще стояли. Гарн проорал приказ, и они опять отступили, оставив мертвых и умирающих перед собой. Гарн открыл дверь здания за ними, все бросились внутрь, потом сенешаль закрыл тяжелую дубовую дверь на засов. Несколько солдат уперлись в нее, остальные рассыпались по комнате, в поисках материала для баррикады. Оказалось, что они находятся в помещении с высоким куполом, на стенах висели крючки с розово-лиловыми и коричневыми одеждами жрецов Исса. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые скамьи; их перетащили к двери, загораживая ее.

Странно, но никто не осаждал дверь, как если бы их враги остановились, ожидая чего-то. Галастриане получили маленькою передышку и перевели дыхание.

Туча тоже ухитрился войти в дом, на его серых боках зияли раны. Он подошел к Фазаду, и ткнулся носом в мальчика-короля. Фазад в ответ обнял коня и что-то ласково зашептал ему в ухо. Туча заржал, потом, медленно, опустился на колени, потом на бок. Король встал на колени рядом с ним. На морде коня пузырилась пена. Фазад в отчаянии взглянул на Гарна. Сенешаль быстро подошел, вытянул руку и пощупал шею мерина.

— Очень тяжелые раны, — печально сказал он.

— Да, — ответил Фазад. — Он говорил со мной, как всегда; мы разговариваем с ним с той самой ночи, когда Джайал Иллгилл прискакал в гостиницу Скерриба и поручил мне позаботиться о нем. Я помню, как пришли вампиры и я прятался в конюшне под соломой его стойла, зная, что сейчас умру. И вот тогда его голос раздался в моем мозгу и он приказал мне, твердо и ясно, садиться на него и скакать оттуда.

Гарн перевел взгляд от мальчика на дверь — Оссиане могли начать штурм в любой момент. Тем не менее из-за двери не доносилось ни звука, только грозное молчание.

— И что он сказал тебе сейчас? — спросил сенешаль.

— Его хозяева, Иллгиллы, мертвы. Все. Он сам был уже стар, когда барон первый раз сел на него; он служил им, одному поколению за другим. Теперь узы, которые привязывали его к земле, перерезаны. Он решил уйти вслед за Иллгиллами в Зал Белой Розы.

— Иллгиллы мертвы? — Гарн покачал головой. — Почему нас всех не убили на поле Тралла? Тогда мы бы не страдали от напрасной надежды, от веры, что придет день и мы отомстим. — Он так сильно сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

Фазад протянул руку и схватил сенешаля за рукав. — Держись, мой друг. Туча еще кое-что сказал мне: Светоносица жива — мы должны надеяться.

Конь опять заржал и забился, ударяя копытами. Потом затих, навсегда.

Потом внезапно послышался громкий треск, дверь и баррикада за ней рухнули. С потолка посыпалась пыль. Некоторые из Пурпурных Рыцарей стояли снаружи, держа в руках таран. Потом они бросили его на землю, как если бы он ничего не весил, и встали неподвижно, сгрудившись вокруг двери, пара факелов, мигавших в комнате, освещала их темные доспехи.

Наступившее молчание прерывало только тяжелое дыхание Галастриан. Они стояли на круглом полу в середине комнаты, и тут до них явственно донеслось дыхание рыцарей, хотя те находились в сорока футах от них.

— Ну, парень, до свидания в Зале Белой Розы, — сдавленно сказал Гарн. — Мы храбро сражались, до конца. Пускай никто не забудет этого, хотя на земле никогда не будет света.

Фазад поглядел вверх: в самом верху потолка купола было стеклянное окно. Звезда Светоносицы светила прямо в него, отражаясь от мраморного пола, отделявшего их от осаждающих. Последний бой будет недолгим. Хорошо бы, чтобы кто-нибудь сказал, как ей молиться, потому что сейчас ему нужна помощь, нужна больше, чем когда бы то ни было. Но сказать некому: Кригган и Матач мертвы, Залия тоже. И он скоро присоединится к ним. Фазад не боялся смерти: бесстрашие волков все еще жило в нем, хотя плаща из Бардуна у него не было.

— Пусть Ре сохранит тебя, сенешаль. Ты был мне, как отец, — сказал он.

Гарн хотел ответить, но в этот момент свет звезды над ними внезапно погас. И тут же абсолютная тьма затопила комнату, точно такая же, как в башне королевы в Имблевике в день последнего рассвета.

Рыцари-вампиры торжествующе закричали; их крик подхватили другие, послышался рев тысяч глоток, собравшихся на кладбище перед храмом: все они пришли посмотреть, как люди умрут. И скоро весь Тире Ганд завыл, отзываясь на их радостный рев.

Теперь только мертвые что-то видят. Фазад ослеп. Мужество покинуло его. Он протянул руку, нащупал ладонь сенешаля и сжал ее. Пришел конец.


Множество часов Бронзовый Воин проделывал вход в пирамиду, дымящиеся тела упавших драконов освещали тьму вокруг него огнями Хель.

Огромными усилиями, камень за камнем, он откатывал блоки в сторону, пока не проложил ход в самое сердце пирамиды и не увидел большую шахту, спускающуюся в подземный мир. В глубину уходили веревки, он вдохнул воздух, рассказавший ему о всех тех, кто спускался здесь. Барон и его люди, Джайал, Уртред и Таласса. Все здесь, все впереди, в миле под землей. Но было и еще кое-что, нейтральный запах, запах существ без души. Двойник и какой-то немертвый.

Талос понял, что опаздывает, надо спешить. С неба спускается Исс. Он, Бронзовый Воин, должен слететь вниз. Слететь так, как научил его Бог, в те времена, когда он летал с драконами и падал на врагов с высоты в пять тысяч футов, появляясь из сверкающего диска солнца.

Талос вытянул руки, шагнул вперед и стал падать. Он летел все ниже и ниже, подземный мир смутно вырисовывался перед ним, обломки лестниц проносились мимо, расплываясь перед глазами. Потом он закрыл глаза и уменьшил бешеную скорость падения, а когда вновь открыл их, то уже парил в воздухе: он, который весил много тон, парил на высоте нескольких футов над кучей разрушенной мебели на дне шахты. Потом он тихонько приземлился, как если бы весил не больше перышка.

Талос тяжело вздохнул своими металлическими легкими, и опять послышался гулкий звук, как если бы под его титанической кирасой ударили в тарелки. И опять он распознал слабый след всех людей, побывавших здесь. Рубиновый свет его глаз разогнал тьму, обычную в этом темном месте.

Он пошел вперед, по следу людей и вампиров, рубиновые глаза внимательно глядели по сторонам, чтобы не пропустить ни малейшего движения. Он слышал голоса тысяч Меришадеров, ждавших в засаде, и голоса тех, чью память они украли. Он разрывал их на куски рубиновым светом своих глаз, обвитые паутиной паучьи тела сгорали как легкий шелк.

Он прошел много миль. Он торопился, его ноги выбивали эхо из туннелей, построенных миллионами рабов во времена богов.

Наконец он дошел до комнаты с жадеитовой могилой, и увидел на стене портал на другой план, скрытый за фреской. На картине сверкала звезда, значит она ушла именно туда.

Последняя пирамида совсем близко. Талос поднял ногу, собираясь начать путешествие.

Но не закончил шаг. Звезда Светоносицы внезапно исчезла с картины, и с ее смертью его горящее сердце стало холодным как лед, ноги застыли, и он сам застыл на месте, похожий на гигантскую статую самому себе, поставленную рядом с давно забытой могилой.

### СОРОКОВАЯ ГЛАВА. В Мире Теней

Как темный прилив они пронеслись над последней дюной. Фаран в середине, сорок оставшихся вампиров из Черных Копей выгнутой линией, похожей на полумесяц, темными рогами назад. Только один человек стоял внизу, рядом с пирамидой. Жрец. Фаран поднял руку и полумесяц вампиров застыл на склоне. Так. Вниз, туда где стоял Уртред, идут четыре цепочки следов, а видно только жреца. Остальных трех нет, в том числе и Талассы, и непонятно, что с ними случилось.

Уртред держал в правой руке Зуб Дракона, но плечи сгорбились, а голова безвольно висела на груди. Прямо перед ним лежал на песке сверкающий посох. Даже на этом расстоянии Фазан узнал его: Теневой Жезл. Однажды он уже видел его, сверкавшего в ночи во время битвы за Тралл. Но потом, в суматохе схватки, он исчез, вместе с Бароном Иллгиллом.

Он, Фаран, гнался за ним, начиная с Тралла, проплыл под Палисадами, прорвался через Полунощную Чудь и Лорн, прошел через Железные Ворота и подземный мир. Самый великий из артефактов Маризиана: ключ к Теням. И вот он здесь, охраняемый только жрецом.

Когда-то Фаран представлял себе, как добудет его: во главе бесчисленной армии Червя, в последней битве на поле Тралла против Иллгилла, который выведет против него даже еще большую силу. И вот итог: он с сорока вампирами против одного единственного жреца.

Когда-то он хотел последней апокалиптической битвы. Но теперь все эти желания, включая битвы, исчезли, ушли. Возможно и для жреца, тоже, потому что он стоит, не шевелясь, хотя уже прошло несколько минут с того момента, как появились Фаран и его вампиры.

В сердце Фарана появилась уверенность. Сейчас он возьмет Жезл, и Лорд Исс сможет безопасно вернуться на землю. Светоносица умерла: северная звезда погасла, и вместе с ней все надежды Огня.

А со смертью света, любого, от солнца, луны и звезд — короче всего, что отражало славу Ре — умерли и аппетиты немертвых. Закончились месячные циклы кровавых наслаждений, голода и насыщения. Они никогда не будут голодными, потому что свет больше не засияет, да и Книга Червя обещает, что когда придет время, дети Исса никогда не испытают жажду.

Фаран облизал губы. Древние книги оказались правы, как всегда. Жажда крови исчезла. Он свободен, но пуст. Не осталось ничего — дней и ночей, цикла жажды и насыщения, сражений и походов, желания жить — только бесконечная полночь Исса. И он почувствовал себя по-настоящему мертвым, таким же мертвым, каким его тело было последние двести лет. Что за жизнь без желаний и тревог?

Он должен научиться радоваться тому, что есть и будет всегда: темноте, постоянству, отсутствию неожиданностей, костяным рогам, вечно славящим их Бога. Тем не менее будущее рисовалась таким же блеклым, как и лишенная света земля.

Ему показалось, что в этот момент, момент осознания случившегося, душа, или то, что осталось от нее, вышла наружу; если бы он мог, он бы смешался с пыльным песком под ногами и стал частью земли, дал бы миллионам зернышек сознания слиться с бесконечными дюнами. Желание, причина существования, умерло.

Фаран посмотрел вниз. На поясе все еще висела булава, которую он взял у последнего Жнеца Скорби. За время своей жизни ее жестокие шипы стали острыми, как бритва. Возможно осталось только одно дело, которое освободит его. Он должен убить жреца. Фаран взял булаву в руку и махнул вампирам, приказывая им идти вперед, и они посыпались вниз со склона дюны, серебряный песок маленькими лавинами бежал у них из-под ног.

Жрец должен был услышать их, но даже не обернулся и продолжал глядеть вперед. Жезл лежал на песке, похожий на брусок из раскаленного белого металла, шипящий на холодном сером песке пустыни. Жрец держал Зуб Дракона правой перчаткой, но меч не светился, его металл казался не более магическим, чем мертвое железо оружия Фарана.

Линия вампиров черным кулаком сомкнулась вокруг жреца. Только теперь Фаран разглядел, куда тот смотрит: область крутящейся энергии в мрачной тени пирамиды, точка связи миров. Он почувствовал, как по спине пробежал холод: не физический, но холод бесконечной чужой реальности, открывавшейся за порталом. Он вспомнил мерцающий световой занавес, висевший над могилой Маризиана.

Свет Жезла превратил фигуру жреца в неясный силуэт, но все-таки Фаран заметил, что маска исчезла. Смешно, но только теперь, после целого года преследования, он сможет увидеть лицо Уртреда.

Он вытянул булаву и коснулся острым шипом шеи жреца. Тем не менее Уртред не пошевелился.

— Брось меч, — приказал Фаран.

Казалось, что только теперь жрец пришел в себя, его тело содрогнулась, как если бы он проснулся. Уртред разжал руку, и с глухим стуком Зуб Дракона упал на песок.

— Где она? — спросил Фаран.

Несколько секунд Уртред молчал, но потом все-таки ответил. — Ушла. Двойник утащил ее.

— Куда?

Жрец кивнул на мерцающий портал. — В Тени.

Только сейчас Уртред отдернул голову от шипов булавы, повернулся и поглядел в глаза Фарану, и князь в первый раз увидел его настоящее лицо. Бледные голубые глаза, орлиный нос, высокий, почти аристократический лоб, тонкие черты лица.

Фазан осознал, что жрец не поддался действию его взгляда: похоже его гипнотические способности исчезли вместе с жаждой крови. Когда-то самые сильные люди склонялись перед его волей, а это самый обыкновенный жрец Ре. Да, грядущее царство Исса не принесло ему ничего, даже удовольствие от того, что старый враг оказался у него в руках.

Возможно он вообще больше не хочет смерти жреца. Но Таласса еще жива, затерянная где-то в Зеркальном Мире. Глаза Фарана опустились на горящий Жезл. Он знал как им пользоваться, он читал об этом на изъеденных плесенью страницах Книги Червя. Это ключ к воротам в Тени. Он может открыть дверь и пойти за Талассой. Она будет его; он вернет ее обратно из Теневого Мира.

Фаран потряс головой. Что за безумие? Почему он не может жить без нее? Она только плоть и кровь, что бы там не говорила Книга Света. Никакая она не Светоносица: разве он не видел ее бледное голое тело, дрожавшее перед ним теми ночами в Тралле? Он зажмурился, вспоминая. Нет, даже тогда она была больше, чем голое тело: просто он был глуп и не понял этого. Она, единственная из всех, осталась в живых после поездки в его тронный зал, и так месяц за месяцем. Он выпивал всех остальных, но не ее: он был как любитель редких вин, который не в состоянии выпить последнюю каплю божественного нектара.

Она была его страстью, такой же могучей, как и жажда крови; его радостью жизни, сделанной из плоти. Она затерялась в Тенях — месте, таком же далеком, как и смерть. Он вернет ее обратно.

Да, но Жезл — артефакт Огня, он не может даже взять его в руку. Зато его может использовать жрец. Уртред опять поглядел на князя, их глаза встретились. Между ними проскочила искра взаимопонимания. Жрец угадал, что задумал Фаран.

Князь кивнул одному из вампиров, стоявшему рядом с ним. У того в руках была алебарда, взятая у одного из мертвых воинов на Большой Площади. Немертвый поднял ее, шагнул вперед и приставил острие к груди Уртреда.

Фаран указал на Жезл. — Подними его, — холодным голосом приказал он. — Открой путь.

— Ты хочешь пойти за ней? — спросил Уртред. Он указал на чернильно-черный купол неба. — Ее звезда погасла. Тьма победила свет, Исс — Ре. Тебе этого мало? — Не обращая внимания на алебарду и булаву он наклонился вперед, его лицо оказалось в двух футах от лица Фарана.

— Что ты хочешь от нее? Ее кровь? Или что-то еще? Что-то такое, что ты потерял, когда умер в первый раз? — Он подошел еще на шаг. — Неужели любовь, Фаран Гатон? — Он кивнул на вампиров, собравшихся вокруг. — Посмотри на них и взгляни на себя: за могилой не бывает любви.

— Она будет жить, — прошипел Фазад. — Я найду способ.

— Ты хочешь спасти Светоносицу? Очень странные слова.

— Подними Жезл, — сквозь сжатые зубы процедил Фаран, вдавливая острый шип булавы поглубже в шею жреца. Шип прорвал кожу, по шее Уртреда побежал ручеек булькающей крови. Вампир тоже надавил на грудь острием алебарды.

Уртред сморщился от боли, потом медленно наклонился и взял Жезл правой рукой, ослепительный блеск смыл цвета с его лица и верхней половины тела.

Фаран сузил глаза, защищаясь от света, и махнул рукой вампиру с алебардой, приказывая не отводить оружие от груди Уртреда.

— Без фокусов, — угрюмо процедил он.

— Хорошо, без фокусов, но мы пойдем одни, — ответил Уртред.

Фазад взглянул на ждущих вампиров, на их бледные бесстрастные лица, жаждущие крови глаза, оттянутые назад десны, желтые зубы, и внезапно почувствовал отвращение. Но разве они не зеркальное подобие его самого? Разве он не такой же? Нет, когда-то он жил, а эти твари всегда были рабами. Он знал, что такое любовь, в Тире Ганде. В его сердца когда-то горел огонь. Вот почему он хочет, чтобы Таласса жила, хотя солнце уже умерло. Он не пойдет за ней с этими монстрами.

Фаран повесил булаву обратно на пояс, и взял алебарду из рук вампира. Потом пролаял команду, и линия вампиров неуклюже подалась назад.

— Веди, — приказал он Уртреду, подталкивая его концом алебарды.

Жрец повернулся и шагнул к пирамиде, держа Жезл обеими руками над головой, потом махнул им вниз, по направлению к порталу. Вспышка ослепительного света, заставившая отшатнуться всех вампиров, глядевших на него. Когда разноцветные вспышки под веками исчезли, Фаран открыл глаза и увидел, что портал открыт. Из него, как густой туман, тек поток призраков, проносился над их головами и поднимался вверх, в подземный мир. Те самые мертвые, вопль которых он слышал с того времени, как попал в город. Портал стоял открытым — черная пустота, похожая на могилу. И еще Фаран понял, что его глаза, раненые слишком сильным светом — раньше пламенем драконов, а теперь этой сверхъестественной вспышкой — стали плохо видеть. Он почти ослеп.

— Давай, — раздраженно крикнул он, толкая Уртреда вперед.

Жрец вступил в крутящийся туман, который был порталом, Фаран за ним. Тьма сомкнулась над ним, как вода над тонущим человеком. Он покачнулся, ничего не видя. Хотя он уже давно не испытывал физической боли, но тут почувствовал, как холод поедает руки и ноги, а потом возникло странное ощущение, как будто кто-то схватил его нутро и вывернул наружу, так что кожа стала внутренностями, в внутренности — кожей. Потом все вокруг стало серым, впереди Жезл полыхнул серым светом, нити тумана расступились и он вошел в Зеркальный Мир.

### СОРОК ПЕРВАЯ ГЛАВА. Серый Дворец

Ослепительное сияние Жезла постепенно умерло, и Фаран увидел, что стоит на мосту, виляющим и извивающимся из стороны в сторону как змея. Мост аркой изогнулся над пустотой, а по обе стороны от него были пропасти, без всякого намека на дно. Внизу виднелись мрачные каньоны, находившиеся, казалось, также далеко, как небо и пустота: темные как ночь пятна лежали намного ниже моста, погруженные в серый туман. Бездна.

Жрец стоял на мосту, на шаг впереди, в его левой руке тихонько светился Жезл. Алебарда Фарана, все еще направленная ему в спину, держала Уртреда на расстоянии вытянутой руки. Фаран рискнул и опять взглянул вниз. Ноги тонули в колеблющемся слое тумана, покрывавшем поверхность моста и струившимся с него вниз, в Бездну.

Голова Фарана закружилась, и он опять взглянул вверх. Мост простирался вперед, очень далеко, а на конце стояло многоярусное здание, опиравшееся на серые подпорки, поднимавшиеся из тумана; его стены нависали над бесконечных пространством, сотни остроконечных башенок окружали гигантский шпиль. Серый Дворец в Тенях, в котором раньше жил Лорд Исс.

Фаран обернулся. Мост шел назад около мили, затем резко заканчивался, туман наплывал на гладкое унылое плато, которое смешивалось с жемчужным горизонтом; невообразимо далеко, но все-таки видно. Имя плато возникло в его сознание, похожее на глухой звон колокольчика, прошедшего через густой туман. Серые Равнины.

Воздух наполняло странное жужжание. Поначалу Фаран решил, что это вполне приятный звук и на какой-то момент отдался во власть воспоминаний. Он вспомнил, как двести лет назад сидел на террасе своего особняка в Тире Ганде, был сладкий полдень, ряды маленьких белых и голубых цветов росли на покрытом мхом балконе. И вот тогда он услышал жужжание, очень похожее на это, жужжание существа, чьи крылья били так быстро, что казались невидимыми, и наблюдатель должен был поверить, что пока хоботок выпивал нектар из цветов, синее тельце крошечного создания держалось в воздухе само по себе, без их помощи.

На мгновение он забыл, где находился, забыл все: мост, Серый Дворец, даже жреца.

Но потом сознание вернулось: здесь не было ни птиц, ни насекомых, не было и далекого полдня. В этом проклятом месте нет ни счастья, ни удовольствия. А жужжание — это вопят призраки, которые летят на мост в поисках пути в Мир Смертных.

Фаран опять повернулся к Уртреду. Какое-то время они молча глядели друг на друга. Потом жрец перевел взгляд на бездонную пропасть, как если бы собирался сбросить его туда. Фаран тряхнул своей алебардой, заставив Уртреда сделать шаг назад, в сторону Серого Дворца. Какое-то мгновение жрец качался, потом снова восстановил равновесие.

— Вперед, — проворчал Фаран.

Уртред посмотрел вниз, на слой туман, скрывавший мост, потом на их такую далекую цель. Потом повернулся и пошел вперед, не глядя ни влево ни вправо.

Фаран пошел следом, нащупывая кончиками сапог край моста, но не находя его. Черные глубины Бездны слева и справа манили взгляд, приглашая соскользнуть вниз, попасть наконец туда, откуда никакая душа не сможет вернуться обратно.

Он тряхнул головой, отрывая себя от смертельных страхов, и опять погнал Уртреда вперед. Внизу плавало безграничное серое облако, а они карабкались по изгибу моста вверх, похожие на скалолазов на крутом склоне горы, ноги тонули в туманной пене. Они могли идти дни, часы или минуты, время здесь ничего не значило.

Тем не менее, после того, как прошло неизвестно сколько времени, они увидели фигуру, приближающуюся к ним, темное пятно на сером колеблющемся тумане моста. Вскоре они разглядели ее во всех подробностях. Сгорбленные плечи когда-то высокого человека, низко повешенная изящная белокурая голова, потрепанные доспехи Легиона Огня. Оба живых остановились и ждали, пока призрак подойдет к ним. Он остановился в нескольких шагах от них и поднял голову. Они увидели, что половина головы разбита, совсем свежая рана, протянувшаяся от правого глаза до подбородка, глаза нет, кровь льется на плащ и дождем падает в туман под ногами.

— Двойник, — прошипел Фаран, отступая назад и направляя алебарду на страшную фигуру.

Призрак как будто услышал его и тряхнул головой с такой силой, что капли крови окрасили туман перед ним в розовый цвет. Он заговорил, еле слышным шепотом.

— Нет, Фаран Гатон, это я, настоящий Джайал. И я иду по мосту вздохов, который объединяет Тени и Мир Смертных. — Он еле заметно шевельнул рукой. — Я уже шел здесь, когда Манихей коснулся меня Жезлом и вернул обратно в то, что глупые люди называют жизнью, а для меня было пыткой.

— Здесь я в первый раз увидел брата, он летел ко мне навстречу так же быстро, как я к нему, здесь наши души соединились, а потом разделились, опять. А потом мы полетели, разными путями, в изменившиеся тела. Сейчас все возвращается обратно. Мое тело гниет там, где оно должно было умереть семь лет назад: на поле Тралла, вместе с костями моих товарищей. А Двойник лежит вон там, в Сером Дворце. Чума убила его, как я и хотел. Смерть освободила меня. Освободила и от тебя, и от проклятия.

Уртред повесил голову. Джайал повернулся к нему. — Не жалей меня, дружище. Подумай о тех, кому ты еще можешь помочь. Таласса еще жива, но чума проникла и в нее. — Он повернулся к Фарану. — Хдар в ее крови, и еще в тысячах сердец, которые ты освободил в шахтах. Да будет проклята твоя душа.

— Она уже давно проклята, Иллгилл. Дальше некуда, — насмешливо сказал Фаран, угрожая духу алебардой, но Джайал на обратил на внимание на острое лезвие и опять поглядел своим единственным глазом на жреца.

— Ей осталось совсем мало времени. Она ждет тебя в Сером Дворце. Торопись. Она растеряна и смущена: свет земли погас, она потерпела поражение. И может стать еще хуже, ведь ты пошел вслед за ней и теперь будешь проклят, как и она.

— Не забывай, у меня Жезл: он сможет перенести любого из мира в Тени, от смерти — в жизнь.

Призрак слабо улыбнулся. — Ты напоминаешь об этом мне, Джайалу Иллгиллу? — Потом улыбка растаяла. — Не забывай о проклятии, и о том, что ты обещал мне в Лорне. Когда все кончится, закопай его как можно глубже, друг; никто и никогда не должен найти его.

— Пошли уже, — нетерпеливо сказал Фаран, поворачивая острие алебарды к Уртреду. Но и жрец не обратил на него никакого внимания, впившись глазами в Джайала.

— Дружище, что будет с тобой? — спросил он.

Призрак опять слабо улыбнулся. — Мертвые не могут вернуться в Мир Смертных. Если только кто-нибудь не использует на них Жезл или магию; магию вроде той, которую использовал Манихей, когда встретился с тобой в ту бурю в Тралле. И все-таки я чувствую то же, что и все призраки: страстное желание сделать то, что сделал мой двойник — вернуться с этих пустых равнин в Мир Смертных; по меньшей мере видеть жизнь, хотя и не быть ее частью. Вот почему мы, мертвые, возвращаемся как призраки, идем обратно той дорогой, по которой прошел ты, через портал и опять в мир: каждый день, все больше и больше, с тех пор, как Маризиан открыл его пять тысяч лет назад.

— Я тоже могу взлететь, вернуться и присоединиться к миллионам других душ, толпящихся вокруг солнца, как скворцы в осенней мгле, когда они собираются стаями, чтобы улететь в теплые края. Но сейчас солнце мертво. Я достаточно долго прожил в Мире Смертных, и не хочу вечно бродить призраком по темному небу… — Его голос затих и он уставился на Бездну рядом с мостом.

— В тот день, умирая на поле Тралла, я видел это место, Бездну, — продолжал он. — Я видел, как моих мертвых друзей засасывало туда, как если бы их подхватил поток, падавший в Хель. Они кричали, молили о пощаде, о другой участи. Да, кое-кому из них повезло: их тела сожгли на священном огне Ре, Бог благословил их и они получили огненное очищение! Теперь их души высоко, в Зале Белой Розы.

— Но остальные упали в это ужасное место, Бездну. Остался только я, и, как ветка схваченная вихрем, крутился между Небесами и Хелем, не в состоянии ни взлететь вверх, ни упасть вниз. Потом Жезл унес меня обратно в жизнь, но теперь все вернулось назад.

— Пообещай мне, Уртред, что если царство Ре вернется, ты пойдешь в Тралл. Сейчас там все пусто, уничтожено демоном. Но пирамида из черепов стоит, как и раньше. Мое тело лежит рядом с черепом Манихея. Сожги его как положено, по ритуалу, и я попаду на небеса.

— Обещаю, — ответил Уртред. — И может быть Ре сжалится над тобой.

— Спасибо, ты хороший товарищ, и в жизни и в смерти. Прощай, я должен идти, бродить по этим серым равнинам. Там я найду отца и Манихея, и всех остальных, у которых нет могил и которые не могут отдохнуть.

Сказав последние слова он поплыл к обоим мужчинам. Никто их них не мог отступить влево или вправо, чтобы дать ему дорогу. Оба сделали пару шагов назад, но он плыл на них, не останавливаясь; потом, казалось, просочился сквозь них и оказался на другой стороне.

Они повернулись и какое-то время смотрели, как он медленно идет по мосту к Серым Равнинам и исчезает из вида.

— Ну что ж, мое желание исполнилось: он проклят, по-настоящему, — сплюнул Фаран. — Пошли. — Он подтолкнул Уртреда алебардой.

Они опять пошли дальше по арке моста, взбалтывая ногами туман, который, как вода, переливался через край и пенистыми волнами падал в пурпурные глубины Хель.

Уртред заговорил, не поворачивая головы к своему старому врагу. — Фаран, когда твой повелитель придет на землю, таким будет весь мир. Солнце уже умерло, а мир, как и огонь, горящий в сердце каждого человека, превратится в холодные угли. — Он взглянул на серое небо. — Место без огня, желания, жизни.

Фаран уставился в спину жреца. Он видел все секреты его сердца, видел и отчаяние, овладевшее жрецом. Князь вздохнул: в ноздри ворвался затхлый воздуха, дыхание старика, простудное и затрудненное. — Ты не прав. Будут желания, — гулким голосом сказал он. — Твои желания, твои страсти, жрец, и таких же как ты, созданий огня; но огонь может гореть, только пожирая сам себя: он несет в себе семена собственной гибели. Зато создания Червя бессмертны, они восстанавливают сами себя: чтобы обновиться, создать себя заново, нам нужна только кровь. Благодаря ей мы сможем вечно жить во мраке Исса.

Уртред тряхнул головой. — Ты что, на самом деле думаешь, что твой повелитель считает тебя чем-то лучше навозного жука? Да как только он появится на земле, он смахнет с нее тебя и таких как ты. Ваши души у него и так есть: об этом он позаботился. Чего ради он будет сохранять пустые оболочки?

Он остановился и обернулся. — Посмотри на себя: твое тело гниет; не так как гнет плоть, но как кожаный манекен, набитый опилками, который медленно распадается на куски. Но мы, создания Ре, другие; хотя мы сгораем и, умирая, действительно становимся углями и золой, наша душа не умирает, но только очищается огнем: она поднимается из пепла и летит в солнечный дворец Исса. А ты никогда не полетишь. Исс давно отобрал у тебя душу, и когда эта занятая жизнь, за которую ты так цепляешься, закончится, тебе не останется ничего, кроме вечной тьмы.

— Замечательная речь, — усмехнулся Фаран, — но хотя время умерло, песок еще бежит: Исс спускается на землю, во всем своем величии. Вперед.

Уртред повернулся и без единого слова пошел дальше по крутой арке моста.

Они шли и шли, и все это время дворец не приближался, но тут, внезапно, зачернел над их головами, его стены светились серым светом, который то усиливался, то ослабевал, как если бы над ними проходили невидимые облака. Но не было ни солнца, ни луны, свет которых мог бы освещать их, так что сами стены казались сделанными из мерцающей тени. Мост, превратившийся в узкий пандус, поднимался вверх, уходя в недра здания. Где-то на середине пандуса лежала фигура, лицом вниз. Позади ее находилась арка, за которой тысячи серых теней беспорядочно двигались по двору, окруженному высокими полупрозрачными стенами.

Фаран и Уртред стал взбираться на пандус, туда, где лежала неподвижная фигура. Подойдя, Фаран ударил ее ногой и она перевернулась на спину. Точное подобие Джайала Иллгилла, но совершенные черты лица обезображены черными и пурпурными пятнами. Чума. Это Двойник, не Джайал.

— Он никогда не вернется туда, откуда пришел, — сказал Уртред, глядя на дворец.

— Возможно духи не разрешают вернуться тем, кто убежал, — ответил Фаран, указывая на арку.

Духи, заметив их, толпились у ворот дворца, закрывая дорогу; виднелись только бледные лица и шеи, вытянутые в бесконечном молчаливом крике. Но никто из не пытался выйти наружу, чтобы встретить захватчиков: как будто какой-то невидимый барьер удерживал их на пороге.

Уртред посмотрел на Фарана, князь кивнул. Жрец переступил через труп Двойника и пошел вперед, лорд-вампир за ним. Теперь до них донеслось бормотание призраков. Подойдя к воротам Уртред, инстинктивно, поднял Жезл повыше, и духи отпрянули от входа, образовав улицу, в которую вошли он и Фаран. Плотной стеной призраки стояли по сторонам, шипя и бормоча.

— У него Жезл…

— Жрец Огня, освободи нас…

— Верни нас обратно в Мир Света…

Но оба человека не обращали внимание на них и шагали вперед, не глядя ни влево, ни вправо. Вслед за ними летели злые ругательства и проклятия.

Они прошли через ряд арок, и опять вышли на открытое пространство, оказавшись в обширном дворе, с туманными сводчатыми галереями и проходами с каждой стороны. Над ними поднимались вверх искаженные туманом силуэты башен, их темные тени падали на дорогу, человек и вампир шли вперед через странный, как будто составленный из многих полос свет, в котором призраки то появлялись, то исчезали.

Какое-то шестое чувство сказало Уртреду, куда идти: он повел Фарана через двор в один из сводчатых коридоров. Еще больше призраков ожидали их там, шепчущих, пытающихся схватить за руки, как нищие, просящие подаяния, жаждущие прикосновения света. Не обращая на них внимания он шел мимо.

Пошли знакомые лица, как если бы он шел по дороге своих собственных воспоминаний, на которой появились его учителя и мучители, послушники и монахи из монастыря Форгхольм, расплывшиеся лица сотен людей, которых он повстречал в ту безумную ночь в Тралле, народ из Годы и Лорна.

И, конечно, Манихей, его учитель и проводник. Он выскользнул из голубовато-серых теней. Как только он появился, все остальные призраки исчезли.

Уртред низко поклонился. — Учитель… — начал он. Но Манихей остановил его, подняв руку. — Сынок, я думал, что никогда больше не буду говорить с тобой. Но ты пришел в царство смерти, бросив вызов пророчествам и судьбе, и привел с собой Смерть. — Он указал на Фарана.

— Ах, учитель, я спрашиваю себя, не стал ли я сам таким, как этот ужасный лорд, Смерть. Все, чего бы я не коснулся, или просто подошел близко, умирает. Посмотри, эти призраки вьются вокруг меня как комары на исходе летнего дня. Только одна может вернуть меня к жизни, оживить. Та, о которой ты сказал мне в ту ночь в Тралле: Светоносица.

Манихей печально кивнул. — Да, я боялся этого, но все так и произошло. Я видел, как судьба ведет тебя к ней, но вместо того, чтобы видеть в ней полубогиню, ты увидел только женщину. Я видел, как ее тело и грация мучительно искушали твое сердце, давно замкнутое на замок, и как ты забыл все жреческие клятвы. Я видел многое из того, что должно было последовать вслед за этим. Но только не то, что ты последуешь за ней сюда, в обитель смерти.

Призрак отвел взгляд, в первый раз в жизни, или в смерти, не в состоянии встретить горящий взгляд ученика.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Уртред.

— Ах, я внушил тебе беспочвенную надежду и тем самым уничтожил тебя, Уртред. Да, я вызвал тебя в Тралл. Я предвидел время, когда не будет ни дня, ни ночи, но только бесконечная полночь; знал, что ты единственный человек во всем мире, чья сила равна моей, что ты и Таласса — единственный шанс предотвратить победу тьмы. Но я не сказал тебе, насколько ничтожно мал этот шанс. Это была даже не надежда, но мысль о надежде. И отчаяние затемнило эту мысль. Мои худшие страхи стали реальностью: свет солнца померк.

— Не надолго, учитель.

Манихей покачал головой. — Людям нужна надежда, и пока солнце светило надежда была. Вот для чего нам была нужна легенда о Светоносице. Но этот мир стар: огни солнца погасли, Исс все равно бы победил, даже если бы демоны не принесли в мир тьму.

— Возможно через много тысяч лет темнота догонит свой хвост и, как змея, съест его, и на земле больше не будет света. Но не сейчас. Эта темнота — результат волшебства и заклинаний. Мы уничтожим ее и пошлем Исса обратно в его дом на звездах, — жестко ответил Уртред.

Манихей кивнул. — Возможно. Да, возможно я слишком рано потерял надежду. Теперь ты носишь мою мантию, Уртред. Ты уже пошел дальше, чем я мог только мечтать. Измени мир, пророчества и букву закона. Пусть Светоносица живет!

И Манихей начал таять, как много месяцев назад в Тралле. — Таласса лежит внутри, — едва слышным голосом прошептал он. — Вниз вон по тому коридору. Торопись, даже сейчас ее душа уходит. — С этими словами призрак Старейшего исчез, растворился в эфире.

Уртред уставился на то место, где только что находился призрак. От него остался только маленький клочок тумана, который, как легкий пух, поплыл к огромным изогнутым стенам и башням дворца. Уртред посмотрел туда, куда показал Манихей. Перед ним тянулся длинный коридор, из высоких стен которого лился серебряный свет, ярко освещая одни куски, и оставляя другие в полной темноте.

Он думал, что в Тралле видел Манихея в последний раз. Учитель сам сказал об этом. Но он, Уртред, бросил вызов судьбе, вошел в Тени. А сейчас он победит судьбу еще раз. Таласса будет жить.

Уртред обернулся. Все призраки исчезли. Остался один Фаран. — Веди, — приказал лорд-вампир, приставив алебарду к груди жреца.

Вдвоем они пошли пустым проходом. Их ноги почти неслышно шагали по каменным плитам. Впереди, в высокой кирпичной стене, открылось прямоугольное отверстие. Войдя в него они увидели алтарь, освещенный одним единственным лучом серебряного света, падавшим с потолка высотой в сто футов.

На алтаре, все еще одетая в белый плащ из шерсти яка, лежала Таласса. Умирающая Таласса. Пурпурные и черные пятна усеивали лицо и шею.

Фаран подтолкнул Уртреда своей алебардой. Жрец подошел к атрарю и встал над ней. Она дышала тяжело и с трудом.

Уртред повернулся. Фаран глядел на умирающую девушку, его высохшее лицо сморщилось, со лба свисали складки кожи, почти закрывавшие глаза. Странно, но по его хрящеватым щекам текли слезы, падавшие на землю. О своем оружие он вообще забыл.

Тут Уртред ощутил, что они не одни. Кто-то еще зашел в зал и встал за ними. Он повернулся, и кровь застыла в его жилах.

Там стояла она, такая же живая и прекрасная, как и раньше: Таласса. Золотисто- каштановые волосы, бледный и высокий лоб, слегка тронутый веснушками. И ни малейшего признака чумы. Полные губы слегка выдавались вперед: конечно те самые, которые он целовал, а не эти ужасные у больного чумой создания, которое лежало перед ним, или нет?

Она была точно такой, какой он ее помнил. И одета в то самое просвечивающее платье, которое носила в Храме Сутис тогда, когда он первый раз увидел ее. А под ним то самое совершенное тело, слегка прикрытое, но кое-где дразняще открытое — как и в ту первую ночь, когда он видел ее, танцующую в храме. Все в ней обещало жизнь. А в теле на алтаре все обещало смерть.

В душу вонзилось ледяное копье.

— Таласса, — пробормотал он и невольно шагнул к ней, забыв о той, что лежала на алтаре. Но сразу же увидел что-то странное в ее серых глазах: насмешку, вызов, знание.

— Жрец, со шрамами, — насмешливо протянула она. Скрежещущий голос, как будто кто-то царапал ногтями по доске. Не ее голос, а карикатура; так же походит на ее, как карканье вороны на воркование голубя.

— Кто ты? — прошептал он, хотя уже знал.

— Ну, я она, и не она. Подойди, — сказала она, откидывая назад копну золотисто-каштановых волос и открывая лицо. — Видишь? Разве я не также прекрасна, как и она? — Она выставила вперед одно из своих изящных бедер и пробежала по нему кончиками пальцев. — Она холодна, как камень на котором лежит, а между ног у ней ледышка, хотя она дарила удовольствие тысячам людей до тебя. Но я, я подарю тебе огонь, жрец, ты получишь настоящее удовольствие. — Она призывно облизала губы язычком, как кошка, облизывающаяся после еды. И разве, несмотря на голос и все остальное, помоги ему Ре, разве он не почувствовал возбуждения, разве его бедра не зашевелились, отвечая ей? Она подошла ближе, ее заостренные ногти потянулись к его груди. Он уже чувствовал их, хотя она еще не коснулась его.

Он опять оказался в Храме Сутис, причем до того момента, когда узнал, кто такая Таласса на самом деле. Когда считал ее обыкновенной шлюхой. И, как и тогда, по его телу пробежала дрожь чистейшей похоти.

Как только пальчики коснулись груди, он отшатнулся назад.

— Стыдишься, жрец? — издевательски сказал она. — Но я знаю все твои тайные желания. Вспомни, как она касалась тебя, жрец, вспомни, как обнимала тебя — но ее ласки ничто по сравнению с моими: Я могу поднять мертвую плоть и заставить ее опять биться в сражениях любви. Ты думаешь, что она любит тебя, жрец, но она только жалеет тебя, а сама просто наслаждается чем-то странным, необычным, как тогда, в Тралле, когда она ложилась с изуродованными и умирающими. Тогда она наслаждалась тысячами грязных удовольствий. Подумай об этом, жрец. Подумай и о том, сколько раз она ложилась с больными чумой. А теперь Хдар пожирает ее саму. Возможно боги и справедливость все-таки существуют.

— Ты не она, — сказал Уртред, скрипя зубами, но, несмотря на свои слова, все-таки обернулся и посмотрел назад. Тело по-прежнему лежало на каменной плите, совершенно неподвижно. Но сейчас пятна покрыли каждый дюйм кожи, уничтожив все следы красоты.

— Она мертва и испорчена, — сказала тень Талассы. — Что за удовольствие быть в могиле? Только он, Фаран Гатон, может наслаждаться холодными трупами, похороненными в земле, между ног которых кишат черви, а по венам вместо горячего потока струится мертвая, густая как смола кровь. Посмотри на меня. Я здесь. Я также хороша, как и она. Я ее вторая половина, которая живет здесь, та сама половина, которая есть у всех из нас. Твой двойник тоже здесь, жрец. Близко. И он идет сюда. Разве ты не чувствуешь в воздухе его запах? Сумасшедшая тварь, раб необузданных желаний, тогда как ты считаешь, что всегда поступаешь хладнокровно и разумно. Обними меня, и быстро. Только если ты дашь волю себе, полностью отдашься наслаждению, ты сможешь уменьшить безумие твоей тени и, таким образом, спастись.

Но все это время глаза Уртреда не отрывались от тела Талассы, лежавшего на алтаре. Сейчас оно полностью замерло, грудь не колыхалась. Мертва. И тем не менее, неподвижная, в пятнах чумы, для него она была более привлекательна, чем эта без устали болтавшая гарпия. Казалось, что по ее усеянной пятнами коже еще струится свет, как в святилище Светоносицы, или как в тот день в Равенспуре, когда они вместе нашли под горой могилу его матери. Снаружи все стало черным, с ее смертью умерла надежда, и его любовь, тоже.

Но тут: чудо. Он увидел, как ее грудь поднялась и упала. Она еще жива, еще есть несколько секунд. Возможно мир все еще балансирует на грани, качается между светом и бесконечной тьмой. Он уже было решил, что Ре бросил и его и дело Огня, но надежда еще есть. Он вспомнил, кто он такой и почему он здесь.

В его руке еще сверкал Жезл, причина проклятья и способ покончить с ним. Инструмент спасения, спасения Талассы и мира от того зла, которое стоит перед ним.

— Нет! — крикнул он и взмахнул Жезлом над телом Талассы.

Вспышка света. Лицо Доппельгангера внезапно вспыхнуло, мгновенно потеряв красоту Талассы и превратившись в белую маску гнева и ярости, но Уртред ничего не видел: резким движением он коснулся Жезлом груди Талассы.

Еще одна вспышка света, как удар молнии. Уртред услышал, как выругался Фаран, как дикий крик донесся оттуда, где стояла тень Талассы. Все вокруг стало белым, цвета исчезли. Наконец окружающее вернулось. Он поглядел на тело Талассы, по-прежнему лежавшее на алтаре. Она двигалась. Ожила! Когда танцевавшие под веками разноцветные пятна исчезли и зрение прояснилось, он увидел, что чумные пятна пропали.

— Таласса! — крикнул он, отбросил Жезл, скользнул руками в перчатках ей под спину и осторожно посадил прямо.

— Где я? — неуверенно спросила она.

— В Тенях.

— Тенях? — переспросила она.

— Да, но я собираюсь забрать тебя отсюда.

Прежде чем он успел еще что-то сказать, Уртред увидел, что ее глаза внезапно остановились на чем-то за его спиной. Он обернулся. Доппельгангер стояла, вытянув к ним руки, но теперь она была в старом теле Талассы: руки в пятнах, багровых и пурпурных, вены выпирают наружу, каждый дюйм обнаженного тела покрыт чумными фурункулами. Уртред отшатнулся, и оттащил Талассу от алтаря.

Доппельгангер хотела прыгнуть на них, но после первого же шага закачалась и упала на землю, извиваясь как насекомое с перебитой спиной, не в силах подняться.

Оставался только Фаран. Уртред мгновенно поднял Жезл с земли и уставился в движущиеся тени в поисках лорда-вампира.

Фаран стоял недалеко, слегка отвернувшись от них. Алебарда лежала на полу, в руке была палица, до этого висевшая на поясе. Свободной рукой он шарил перед собой. Глаза князя были повреждены еще до того, как они вошли в Тени, но сейчас зрачки стали мертво-белыми, как пепел после огня: вспышки света Жезла уничтожили их.

Фаран глубоко вздохнул и повернулся к ним. Он почуял их запах.

Уртред отступил назад. Он заметил, что изменилось еще кое-что. В его вены вернулся огонь. И с ним к нему вернулась сила. Светоносица ожила, во внешнем мире засверкала звезда, темнота отступила. И к Фарану вернулась жажда крови. Лорд-вампир шагнул к ним, в дикой гримасе оттянув губы назад.

Уртред вытянул перед собой Жезл. Фаран остановился, почувствовав обжигающий огонь. — У меня Жезл, — крикнул Уртред. — Не подходи ближе, если не хочешь сгореть.

— Жрец, ты и так доставил мне множество неприятностей, — ответил Фаран. — Но сейчас надо положить этому конец. Ты что, думаешь я боюсь пламени? — Еще один шаг и он бросился через разделяющее их пространство.

Уртред выбросил вперед Жезл, пытаясь остановить его, но рывок Фарана отбросил его назад, он тяжело упал на спину, зубы лорда-вампира щелкнули в дюймах от его носа. Только Жезл, зажатый между их телами, держал зубы Фарана на достаточном расстоянии от его лица. Он почувствовал запах горящей кожи и увидел, что Жезл уже прожег доспехи Фарана.

Фаран опять щелкнул зубами, еще ближе. Уртред резко отдернул голову в сторону, и зубы не задели ухо, но в этот момент что-то странное случилось с лицом Фарана. Кожистые щеки начали проваливаться в себя, как если бы мертвый хозяин покинул их, оставив за собой только пустую, безжизненную маску.

Уртред толкнул его, и лорд-вампир, который мгновение назад казался таким сильным и жестким, упал с него, как если бы ничего не весил. Уртред перекатился и вскочил на ноги.

Фаран лежал перед ним: потрепанные кожаный доспехи горели прямо там, где их коснулся Жезл. Внутри грудь и живот дымились, сжигаемые черным огнем. Половина брюшной полости уже превратилась в серый пепел, в ужасной дыре виднелись желтые кости. Но, несмотря на рану, его губы еще двигались на съежившемся кожистом лице, как если бы он пытался что-то сказать.

Таласса, стоявшая рядом с Уртредом, в страхе глядела вниз. Свободной рукой он обнял ее, пытаясь успокоить. Каким-то образом Фаран, несмотря на вонь своего горящего тела, сумел уловить ее запах и повернул к ней свои мертвые белые глаза.

— Сто ночей, Таласса, ты могла быть моей, — сумел выдохнуть он. Уртред почувствовал, как ее бьет дрожь.

— Сто ночей давно прошли, Фаран Гатон, — дрожащим голосом ответила она.

— Да, как цветок, который теряет лепестки, один за другим, — прошептал он. Потом его спина выгнулась, и все тело, которое до этого дымилось, вспыхнуло сине-желтым пламенем. Через пару секунд перед ними лежала смоляно-черная мумия, а еще через мгновение от него остался только пепел. Неизвестно откуда взявшийся легкий ветер подхватил его, поднял вверх и разбил на тысячу частей, которые и унес прочь.

Уртред и Таласса молча смотрели на остатки своего злейшего врага. Исчез, за секунду. Сколько месяцев его тень падала на их жизнь? Сколько тысяч людей умерло из-за него, ради его кровавого удовольствия? И тем не менее, глядя друг на друга, они ощутили странную жалость: из-под оболочки монстра несколько раз проглядывали следы человека — тень того человека, которым он был раньше.

Уртред повернулся и поглядел вокруг. Стены Серого Дворца исчезли, по обе стороны от них лежали серые равнины, впереди поднимался мост над Бездной Хель.

Здесь не было севера или запада, юга или востока, но там, где должен был быть Северный Полюс, горела одинокая звезда, сиявшая все ярче и ярче, пока не засверкала как солнце.

Равнины засветились под ее лучами, и на конце моста, который, внезапно, оказался очень близко от них, стоял портал в Мир Смертных.

### СОРОК ВТОРАЯ ГЛАВА. Свет, который никогда не умрет

Медленно, с мучительным скрежетом рычагов и передач, которые поддерживали и двигали его тело, Бронзовый Воин ожил, в очередной раз. Еще одна смерть, еще одно пробуждение. Он увидел покрытые мокрыми пятнами стены гробницы и в центре ее жадеитовый саркофаг. Впереди, на стенной фреске, он увидел нарисованную пустыню. Посреди нарисованного неба опять горела звезда. Насколько он помнил, прежде чем заснуть он глядел на нее: перед ним точка связи миров.

В голове все жужжало: сколько же времени он спал? И сколько поколений людей успели смениться за это время? Неужели еще пять тысяч лет, как тогда, перед тем как пришел Маризиан и вырыл его из пустыни, в которой он был похоронен?

Или четыре тысячи, которые он провел в гробнице Первого Отца?

Память вернулась, как будто лучи света ворвались в отворенное окно. Искьярд; огромный храм; спуск в подземный мир, вслед за Светоносицей. Теперь он узнал: на этот раз он спал совсем недолго, один удар сердца.

Вот он, мерцающий портал, точка перехода на другой план. Талос шагнул вперед, и стены гробницы исчезли. Он прошел через портал, обжигающие разряды энергии синим водопадом играли на его броне. Серая пустыня простиралась до самого горизонта. Светоносица близко.

Песок фонтанами взлетал из-под железных башмаков. Красные лучи глаз обшаривали дюны; впереди он увидел силуэт пирамиды, а на самом горизонте сверкал еще один мерцающий портал: дорога в Мир Теней.

Он взобрался на высокую дюну. Прямо перед ним у основания пирамиды сорок вампиром полукругом сгрудились вокруг двух фигур: Таласса и Уртред. Зуб Дракона сверкал на песке перед ним; в правой руке жрец держал Теневой Жезл.

Не успел Талос осмотреть всю сцену, как вампиры кинулись вперед. На первый взгляд казалось, что обоих людей просто разорвут на куски, но жрец махнул в воздухе Жезлом, описав яркую арку, из него вырвался полукруг огня и повис в воздухе, похожий на замороженную молнию. Некоторые из вампиров с разбегу ударились о него и вспыхнули, как просмоленные факелы, закрутились, упали на землю и быстро превратились в черные лужи. Остальные, в замешательстве, отступили назад.

Уртред прыгнул вперед и поднял с земли Зуб Дракона; теперь он держал в руках два клинка: один медно-красный, второй — сине-белый.

Кольцо огня начало таять; вампиры опять рванулись вперед, перепрыгивая через еще дымящиеся тела своих товарищей. Бронзовый Воин начал спускаться по склону дюны вниз, по направлению к сражению.

Жрец положил одно оружие на другое, образовав крест. Огромный всплеск энергии, осветивший горизонт, огненные шары вылетели из точки контакта и полетели во все стороны, убив не меньше дюжины вампиров. Остальные накинулись на него.

Жрец сражался как сумасшедший, рубил направо и налево обеими клинками, но ему пришлось отступить; неудачно отпрыгнув он упал на землю, Жезл выпал из его руки. Таласса подхватила его, пока Уртред, лежа на земле, парировал мечом укус одного из вампиров.

Талос поймал взглядом участок земли перед Талассой и Уртредом и широко открыл глаза. Из них вылетели огненные рубиновые лучи и ударили под ноги вампирам. Крошечное количество грунтовой воды немедленно закипело, испарилось и раскаленный пар обрушился сверху на немертвых. Они заплясали в сумасшедшем танце, на их сухую кожу обрушилось сразу два смертельных врага: вода и огонь; высохшая плоть сошла с их костей.

И тут Бронзовый Воин оказался среди них, разбрасывая немногих выживших налево и направо как тряпичных кукол. Последние понеслись прочь в бесконечную серую пустыню. Он смотрел за ними, пока они не стали размером с булавочную головку. Без крови они умрут там через несколько дней. Если кто-нибудь в будущем опять осмелится появиться в этом пустынном месте, он найдет их высохшие оболочки, заснувшие вторым сном из-за отсутствия крови.

Какое-то время они стояли среди обгорелых трупов: Светоносица, Герольд и три великих артефакта Маризиана: Теневой Жезл, Зуб Дракона и Бронзовый Воин. Наконец-то соединенные под сверкающей звездой. Книга Света была права. Когда все три опять соберутся вместе, темнота будет побеждена.

— Звезда опять сияет над Миром Смертных и Фаран Гатон мертв, — торжественно сказал Уртред.

Бронзовый Воин кивнул, в его шее заскрипели шестеренки. — Да, сияет. Но еще многое надо сделать. Солнце все еще скрыто за облаком демонов — а призраки по-прежнему летят из Теней, чтобы закрыть его лицо. Смотри! — Он повернул двойной свет своих глаз на сверкающий портал у основания черной пирамиды. Они увидели, что из нее, как пар, освещенный ярким солнечным светом, вылетает поток призраков, который, как будто подхваченный сильным ветром, уносится вверх и, ускоряясь, несется над пустыней вдаль, к воротам в подземный мир. — Солнце все еще умирает, а Исс летит к земле со звезд.

— Что мы должны сделать? — спросила Таласса.

— Во-первых, Теневой Жезл. Это ключ к Миру Теней, украденный отсюда Маризианом. Надо вернуть его туда, откуда он пришел. Брось его через ворота, и может быть он никогда больше не увидит света Мира Смертных.

— А это безопасно?

— Он будет лежать там, пока не появится еще один проклятый человек в такое же проклятое время, который узнает слишком много о тайнах богов и о тайных дорогах, которые лежат между планами бытия, найдет дорогу в Тени и принесет его опять из Зеркального Мира. И тогда люди опять начнут страдать. Поверьте мне, на каждом витке истории найдется свой Маризиан и миллионы остальных, страдающих от действий одного.

— Но до этого еще много тысяч лет. Пускай люди спокойно спят в своих кроватях и лелеют несбыточные мечты. Брось Жезл в Тени и верни в мир свет солнца.

Таласса взглянула на Жезл, потом на Уртреда и внезапно заколебалась. Неужели она сможет вернуть назад то, что сделал Маризиан, величайший маг всех времен и народов? И будет ли это последний, необратимый шаг? А она сама, воцарится ли мир в ее душе? И не станет ли она еще кем-то другим — ведь пока она еще Светоносица, мифологическое создание, существо из легенды, хотя никогда не стремилась быть ею.

Она вообще не хотела ничего из того, что судьба заставила ее делать. Наверняка должно быть место в этом мире, быть может на холмах Суррении, куда мужчина и женщина смогут уйти и прожить все оставшиеся годы, позабыв о человечестве, о самих себе и событиях, обрушившихся на их головы. Суррения! Она представила себе заманчивые картины: свеже-побеленные дома, уютно разместившиеся в долине, фруктовые деревья, склонившие к земле ветки с плодами, зеленые луга, на которых пасутся лошади. Уртред легко научиться быть фермером, они будут собирать урожай в конце лета и пахать поля осенью. Вместе они проживут, никем не узнанные, все свои года.

У их есть меч, Зуб Дракона: Уртред знает его магию. После того, как она закроет вход в Тени, меч может перенести их в любое место в мире. Таласса знала, что жрец, когда-то изуродованный ожогами, как и она прошлым, не хочет ничего другого, чем позабыть о своей магии и своих обетах, и мирно жить с ней.

И когда они будут в безопасности на ферме в Суррении, он откажется от своей магии и похоронит Зуб Дракона в таком месте, где никто и никогда не найдет его.

Но она знала, что судьба приготовила для нее кое-что другое — никогда они не попадут в Суррению.

Уртред глядел на нее, искренними голубыми глазами. Аланда знала все, знала и то, что однажды это произойдет. Когда пройдет величайшая опасность, грозящая этому миру, Талассе придется забыть о том, кто она такая, о живой женщине, нашедшей свою любовь. Она должна будет стать тем, кем требуют от нее пророчества. И его глаза говорили, что он тоже все знает: в них была печальная покорность судьбе.

— Ты и я еще не закончили, — печально сказал она. — Что бы не произошло, мы всегда будем вместе.

— Не обещай, по меньшей мере сейчас, — ответил Уртред. — Только потом.

Таласса хотела что-то еще сказать, но слов больше не было. Она подняла Теневой Жезл над головой. В то же мгновение его свет, тот самый свет, который привел к смерти миллионов душ, покорился ей. Она направила его вверх, к звезде, названной ее именем, которая светила и в это забытое измерение.

— Пускай Мир Теней будет замкнут, навечно! — громко крикнула она.

И с этими словами она швырнула Жезл, навсегда кончая с ним, в мерцающий портал у основания черной пирамиды. Еще одна ярчайшая вспышка, как будто столкнулись тысячи солнц, потом темнота вместе с световой рябью, ее волны побежали по бесконечной песчаной равнине, затопив все кругом. Медленно, очень медленно вернулся ровный свет пустыни. Уртред посмотрел туда, где был портал, и не увидел ничего, ворота в Тени исчезли, растаяли в воздухе.

Вокруг него послышался низкий вой. Призраки, которые мгновение назад летели высоко над пустыней, начали, как капли дождя, медленно падать на светящийся песок, все ниже и ниже.

— Сделано, — выдохнула Таласса.

Несколько мгновений она молчала, потом заговорила опять. — Какое время сейчас снаружи? — спросила она.

— Почти рассвет, если бы светило солнце, — ответил Бронзовый Воин, его голос отозвался эхом из-под огромного шлема.

— Ты, который можешь видеть все, что ты видишь? — опять спросила Таласса.

В то же мгновение рубиновые копья из глаз Бронзового Воина полетели над песчаными дюнами и исчезли за горизонтом. Она не могла сказать, сколько времени их не было, но как только Воин увидел все, что происходит во внешнем мире, он заговорил. — Как я уже говорил тебе, Атанор по-прежнему покрывают небо. И Исс спускается со звезд. Червь не собирается умирать. В Тире Ганде бушует битва. Воины Ре против слуг Исса. Пока дела Огня плохи: их единственная надежда — рассвет.

— Тире Ганд. Полмира отсюда, — задумчиво прошептала она, глядя на Зуб Дракона, который Уртред по-прежнему держал в руках. — Мы должны идти туда.

Уртред вопросительно посмотрел на нее. Еще не поздно отказаться от борьбы, уйти в сторону. — У тебя есть магия, Уртред. Перенеси нас в Тире Ганд, — стальным голосом сказала она.

Он медленно кивнул, потом поднял голову к серому небу. — В Тралле был рассвет: Ре осветил меня, и магия пришла. Но здесь нет никакого рассвета.

На этот раз заговорил Талос. — Найди такую же магию в своем сердце, жрец, потому что именно там горит огонь, который заставляет всех на свете двигаться, расти и любить: только там ты найдешь настоящего Ре, а он — настоящий ты.

Уртред повернулся к Талассе. — Аминь, — прошептал он. Таласса подошла очень близко к нему; он почувствовал на шее ее дыхание. Она наклонилось и прошептала прямо в ухо. — Я всегда буду с тобой.

— А я с тобой, — ответил он, поднимая меч.

Уртред взял меч обоими руками, вытянулся в струнку и поднял его над головой. — Перенеси нас в Тире Ганд, — сказал он, глядя на одинокую звезду, горящую в небе.

### СОРОК ТРЕТЬЯ ГЛАВА. Последняя утренняя звезда

Тире Ганд. После того, как свет звезды умер, в зале для переодевания стало абсолютно темно. Каждый из людей, находившихся там, знал, что ему остались последние секунды. Каждый твердил последние слова, с которыми собирался уйти в вечность. Несмотря на тьму все чувствовали, что мертвое дыхание Пурпурных Рыцарей приближается, становится ближе; запах плесени и затхлого воздуха доносился из-под их огромных шлемов.

Но враги и не думали обрушить на них свое оружие. В этом не было необходимости. Вместо этого через разделявшее их короткое пространство полетели странные, соблазняющие слова, говорящие людям, что рыцари хотят не пролить их кровь, но только выпить. Не стрелы с железными наконечниками, не мечи и булавы — слова, нежные, настолько убеждающие, что даже самое закаленное сердце начинало таять. Слова жалости, предложения вечной жизни — если они сдадутся. Гарн приказал своим людям оставаться на месте, но некоторые все-таки поддались гипнозу: послышался топот ног несколько человек, вышедших из круга.

Фазад не отрывал глаз от точки над большим стеклянным куполом комнаты, из которой светила звезда перед тем, как исчезла. Глядел он на нее и сейчас, сражаясь с искушающими словами вампиров. Если они хотят его кровь, пусть приходят и берут. Он покрепче стиснул рукоятку меча. Темно, ничего видно, быть может это то, на что похожа слепота? Но он слышал, что бывает такая темнота, становится белой перед глазами зрителя. И, может быть, этот оптический фокус происходит с ним, потому что внезапно абсолютно черный потолок просветлел. Как если бы на небе, рядом с точкой исчезновения звезды, появилась свеча, колеблющийся свет которой пытался задуть ветер. Потом, когда ветер утих, она опять вспыхнула, и загорелась даже еще ярче, чем раньше.

Но чудеса на этом не кончились: свет стал усиливаться, становиться все сильнее и сильнее, и вот через потолок комнаты для переодевания жрецов Исса засветила звезда, в тысячу раз более яркая, чем раньше. Пурпурные Рыцари стояли перед немногими оставшимися Галастрианами; те, кто поддался гипнозу вампиров, стояли на коленях позади рыцарей, с опущенными головами и обнаженными шеями. Некоторые из Пурпурных Рыцарей уже сняли шлемы, чтобы выпить пленников, обнажив свои ужасные лица: твердый череп, отполированный до блеска, на котором лежали сотни слоев черного лака; черные зубы с вкраплениями золота. Старейшие из старых, которые жили в этой половина мира больше тысячи лет.

Внезапный блеск заставил всех немертвых отпрянуть назад. В свете звезды они показались такими же уязвимыми, какими неуязвимыми были мгновение назад. Надежда вспыхнула в сердце Фазада, и он вскочил на ноги. Галастриане, сидевшие вокруг него, поступили также. А потом все бросились вперед, на вампиров.

В их руках было обыкновенное оружие смертных, а не то огненное, которым они сражались раньше. Но они сражались с остервенением, безрассудно. Некоторые из их ударов прорывали защиту рыцарей и вонзались в мертвую плоть, но кровь из ран не текла, потому что она вся высохла сотни лет назад, во время их смерти.

От неожиданности Рыцари отступили перед бешенным натиском живых солдат. Галастриане, стоявшие на коленях за ними, внезапно пришли в себя, вскочили с плиточного пола и набросились на врагов с голыми руками.

Фазад сражался в первом ряду, его меч метался налево и направо, прямо перед немертвыми, хотя он и знал, что это может кончиться плохо. Прямо перед ним был один из тех, кто снял шлем, его лицо, почти лишенное плоти, походило на голый череп: выпученные глаза, выпирающие из глазниц, провалившийся вглубь нос, зубы, торчащие из безгубого рта. Вампир ударил его булавой, и Фазад едва парировал удар. Рыцарь был по меньшей мере вдвое сильнее его. Удар пробежал по мечу и по руке, от его силы лязгнули зубы. Его выбросило из первого ряда сражавшихся бойцов, в образовавшуюся щель тут же прыгнул вампир, но тут сверкнул топор Гарна и голова немертвого слетела с плеч; черный гной брызнул в глаза Фазаду, который едва успел закрыться перчаткой.

Юный король почистил перчатку, чувствуя, как руку жжет даже сквозь кожу. Безголовое тело вампира слепо сделало пару шагов, ударилось о стену, на которой висели плащи жрецов, и упало на кучу накидок, лежавшую на полу, где оно продолжало пытаться освободиться от них. Один из солдат сумел зажечь факел и бросить его на кучу. Сухая шерсть мгновенно вспыхнула, а когда загорелось тело вампира, жирный удушающий дым наполнил комнату. Фазад снял факел со стены и зажег его от погребального костра. Один из легионеров бросился на него, но мальчик махнул факелом перед собой; пламя заставило его соперника отступить на шаг.

Огонь на какое-то время задержал вампиров, но Фазад знал, что долго его людям не продержаться. Их осталась горстка, и все больше и больше вампиров, стоявших на площади, вваливались в зал.

Пламя факела начало гаснуть. Вампир прыгнул вперед и вырвал его из руки Фазада, заставив мальчика прижаться спиной к стене в углу комнаты. Рядом с ним сражался Гарн. Факел уже потух, но, тем не менее, Фазад видел какой-то странный свет; он попытался понять, что это, отбивая удары слева и справа, наклоняясь и уклоняясь от щелкающих зубов и палицы своего противника.

Наконец он сообразил в чем дело. Серый свет. Не свет звезды, но намного более сильное свечение, усиливающееся с каждой секундой, наполнившее самое темные углы зала и заставившее вампиров остановиться и неуверенно поглядеть вокруг: даже те, кто скрючились над телами павших солдат Фазада, перестали пить и посмотрели вверх, подняв подбородки с текущей по ним кровью.

— Рассвет, — крикнул сенешаль.

Он оказался прав. Становилось все светлее. Фазад уставился на стеклянный купол над ними.

— Рассвет, — еще громче заорал сенешаль, и как сумасшедший рванулся вперед, все еще стоявшие на ногах солдаты за ним. Вампиры, с красными пятнами на бледных губах, оторванные от кровавого пиршества, оторопело смотрели на них с выражением наполовину сытых хищников, поднимающихся от тела жертвы. Они оказались не в состоянии защитить себя и легли под мечами Галастриан, с ожесточением рубивших их на куски.

Оставшиеся подались назад, из-под огромных шлемов тех, кто не успел их снять, понеслось рычание, похожее на собачье, и они бросились к двери, ведущей на Большую Площадь.

У Фазада появилось несколько мгновений, чтобы опять взглянуть на стеклянный купол. Теперь над ними был уже не рассвет. Свет становился все сильнее и сильнее, как если бы звезда падала прямо на них, превратившись в сверкающую комету, мчащуюся через темноту и оставлявшую за собой пылающий хвост. Все ближе и ближе, пока весь купол над их головами не наполнился расплавленным золотом, таким же ярким, как солнце. От брони немертвых стал подниматься пар, как если бы их плоть испарялась под этим светом.

Отступление превратилось в паническое бегство, каждый сражался с другим за то, чтобы прорваться через узкую дверь наружу, а на Большой Площади густая масса немертвых бросилась к кладбищу, под тень тисов, ко входу в пирамиду. Но на дворе был уже яркий день, и мало кому удалось сделать даже несколько шагов: их пустые доспехи падали на землю, из них вылетали клочья тумана. Галастриане смотрели на них из двери в зал, настолько пораженные таким резким поворотом судьбы, что даже не кричали от радости.

Фазад перешагнул через пустые доспехи, загораживающие дверь и вышел на свежий воздух. Площадь и деревья были залиты оранжевым светом. Звезда, казалось, заполняла небо; она падала, как пылающий факел, искры и гейзеры пламени срывались с нее и били во все стороны. И она падала прямо на него.


Года. Снег завалил все, вплоть до замерзших карнизов, и похоронил под собой деревню. Под снегом вырыли тоннели, связавшие между собой дома. Три месяца никто из жителей не видел ни земли, ни неба; мир сузился до домов внутри и белых стен из снега и льда снаружи. Предки Гарадаса сохранили в памяти много историй о суровых зимах, но такой не было никогда.

Он и Остман вернулись домой буквально только что. Возможно они заблудились, путешествуя через планы, а может быть они боялись вернуться в мир людей. Только после того, как последняя звезда в небе умерла и надежда на рассвет исчезла, они спустились с горы из святилища Светоносицы. Первые люди, увидевшие их, решили, что они призраки, и побежали от них со всех ног. Но Гарадас дошел до своего дома, и, как посторонний, постучал в дверь. Его жена, Идора, только увидев изборожденное морщинами, замерзшее лицо, немедленно закричала их дочке, Имуни, что отец вернулся. Но даже тогда, когда девочка прибежала и с любопытством уставилась на него, Гарадас не открыл рот, чтобы успокоить семью: как если бы он онемел и не мог говорить. Вместо этого он дошел до своего любимого кресла и два дня не сходил с него, просто глядя на огонь в очаге.

То же самое произошло и с Остманом. Постепенно все услышали об их странном возвращении, и родственники тех, кто ушел с ними, начали приходить, чтобы узнать об их подвигах.

Многие проклинали старосту, проклинали за смерти и отсутствие солнца, и вообще за все, что случилось с тех пор, как Светоносица пришла в деревню.

Но остальные прощали его, кладя свои шишковатые ладони на его, пока он не отрываясь глядел на земляной пол дома, слишком пристыженный, чтобы поднять на них глаза: они говорили, что он не должен переживать, солнце вернется, его участие в этом великом приключении станет легендой, и он — настоящий герой.

Но часы шли за часами, свет не возвращался, надежда и запасы уменьшались, еды и топлива становилось все меньше и меньше. Наконец последние поленья закончились, и все выжившие собрались в доме старосты: даже те, кто проклинал его, забыли о своей ненависти ради общества и тепла этих последних дней. Вся мебель — ларцы, стулья, столы, а потом и кровати — была разломана и брошена в огонь, и тем не менее все чувствовали себя так, как будто сердце дома заледенело.

Закутанные во все, что возможно, горцы, еще остававшиеся в живых, тяжело дышали, каждый раз выдыхая клубы пара. Пар поднимался вверх, выходя в круглую дыру в крыше, которая служила камином. Никто не говорил ни слова, потому что слова требуют энергии, а ее ни у кого не было.

Возможно только дочка Гарадаса, Имуни, служанка Светоносицы, еще сохраняла веру, глядя на отверстие в потолке, наполовину затянутое дымом, который сочился обратно в комнату при каждом порыве снежной бури, бушевавшей снаружи.

В комнате было тихо, только надрывно свистел ветер, поэтому все спокойно сидящие и ждавшие смерти вздрогнули, когда девочка неожиданно вскрикнула.

— Что это? — спросил Гарадас, неожиданно выходя из задумчивости, в которую соскользнул несколько дней назад.

Но Имуни уже вскочила на ноги, и он тоже встал, шатаясь, плащ из шерсти яка закрутился вокруг него, как кокон мумии. — Смотри! — крикнула девочка, ткнув пальцем в потолок. Гарадас посмотрел туда и сквозь клубы дыма увидел, что звезда, которая была их единственным светом все эти месяцы, ярко засверкала, вспыхнула, и кометой полетела по небу на восток.


Мир, как сумасшедший, закрутился вокруг Уртреда, когда он поднял Зуб Дракона над головой и исступленно взмолился Ре. Он молился о том, чтобы стать одним из драконов времен богов, каким бог уже делал его четыре раза; чтобы и на этот раз Бог даровал ему крылья и он мог бы полететь через пространство. Ему показалось, что огонь взметнулся вверх, из самых глубин его существа: воздух перед мечом начал крутиться, как воронка вихря: его, Талассу и Бронзового Воина затянуло внутрь. Он опять летел, вслед за сияющий крестом на мече, через сердце солнца.

Уртред открыл глаза. Он был высоко в воздухе, даже выше чем тогда, когда он летал с драконами, окруженный огненной сферой, вместе с Талассой и Талосом. Под ними простирался мир. Кряж Ниассе, Сияющая Равнина слева, озеро Лорн, окруженное зеленым лесом, изгиб горизонта, теряющийся в темноте.

Темные силуэты появились в воздухе перед ними, державшие черное полотно ночи, протянутое с востока на запад и закрывающее солнце. Атанор.

Но им было далеко до ярчайшей кометы, прожигавшей их насквозь, их крылья съеживались, как у обгоревших мотыльков, и твари падали вниз, мертвые, слева и справа, само полотно ночи трещало по швам и рвалось, пока они стремглав летели к земле.

Через разрывы в темном небе Уртред увидел, как над восточным горным кряжем поднимается огненный оранжевый шар, солнце. Его лучи ударились в огненную сферу, в которой они летели, наполнили воздух красным сиянием, и огонь, окружавший их, стал еще мощнее, получил больше силы, и чернильно-черное полотно ночи разорвалось на клочки.

И они влетели в день, в разгорающийся день. Справа равнина Тралл и Огненные Горы, тюрьма его юности, их покрытые снегом вершины сверкали в свете кометы. Перед собой он увидел высокогорные пустоши Оссии. К ним они и неслись, с головокружительной скоростью. Ниже, в разрывах облаков, он увидел серо-коричневые горы и темные башни этой проклятой страны. Тире Ганд, его здания раскинулись как чернильные пятна на семи холмах. Там и здесь Уртред видел окна, сверкавшие оранжевым блеском, как если бы в них отражалась комета. Они быстро падали. Уртред почувствовал, как его лицо вытягивается из-за скорости спуска, он закричал, безумный крик, который он не услышал сам, из-за рева в ушах.

Скорость внезапно исчезла, в глазах почернело. И через мгновение Уртред почувствовал под ногами твердую землю.

### СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА. В Валеду

Его глаза открылись, как и в тот день в Годе, когда они впервые оказались в святилище Светоносицы. Он стоял рядом с Талассой. Они находились на большой площади, затененной тисами, по которой были разбросаны могилы. Бронзовый Воин тоже стоял рядом, возвышаясь над ними на тридцать футов. К северу он них поднималась огромная пирамида, ее ворота были открыты, внутри мелькали какие-то тени, пытающиеся убежать от яркого света: немертвые.

Их окружало кольцо гаснувшего огня, земля вокруг почернела и была обожжена: остатки кометы, которая принесла их сюда. Огонь перекинулся на некоторые из тисов, дым поднимался в воздух, закручиваясь вокруг верхних этажей зданий, нависавших над площадью. Они стояли на поле боя. На земле валялись трупы, в темных лужах крови мокли оранжевые и красные знамена Огня. Там и здесь вампиры со сломанными спинами безуспешно старались уползти в тень, чтобы убежать от встающего солнца, лучи которого уже осветили высокогорные пустоши и верхушки мрачных башен волшебников.

На восточной стороне площади стояла маленькая группа солдат. Их доспехи, точнее то, что от них осталось, были покрыты красными и золотыми знаками Ре; каждый из воинов казался почти мертвым: бледные, небритые лица, черные от грязи и сажи.

Все это они разглядели в долю секунды. Серые стены храма еще лежали во тьме, но, казалось, небо над ними продолжало сбрасывать с себя полотно ночи, обнажая красные метки рассвета и его золотой блеск. Черные края ночи улетали прочь к ярко-красным точкам, как если бы их тянули невидимые канаты. Появилось голубое небо, и потом, в первый раз за эти месяцы, что-то новое появилось над пустошами, лицо восходящего солнца, более яркое, чем при любом рассвете, который Уртред когда-либо видел. Наконец оно добрался до площади. Лучи ударили сверху, заискрились на мокрых остроконечных крышах нижнего города и воде в реке.

Крик вылетел из пределов храма, когда лучи попали на немертвых, и из открытых ворот повалил густой туман: все, что осталось от испарившихся тел вампиров. Крики продолжались еще несколько секунд, потом стихли, и на площади воцарилась странная тишина.

Уртред услышал, как поет птица, очень далеко. Похоже на птичье пение в Годе, почти год назад, когда они проснулись в святилище Светоносицы. Да, песня соловья, как и тогда. Но здесь он поет на рассвете. Каким образом он оказался здесь? Быть может он потерялся в бесконечной ночи и залетел сюда, в самое ужасное место на свете? Но теперь его песня, как надежда, наполнила воздух.

Уртред повернулся к выжившим солдатам. Во главе стоял мальчик, лет тринадцати, с покрытым кровью мечом в руке. Рядом с ним стоял седой одноглазый великан лет пятидесяти.

Оба медленно согнули ноги и встали на колени, склонив голову. Под скрип сочленений доспехов и треск плащей остальные солдаты последовали их примеру.

Молчание, только птица пела опять и опять, как если бы Галастриане ожидали, что они заговорят. Таласса шагнула вперед. — Встаньте, — сказала она. — Пришел Второй Рассвет. Мы все равны под солнцем; каждый человек, который сражался за Огонь — король в глазах Ре.

Но мальчик покачал головой, отказываясь встать: он упорно глядел на камни площади. — Мы не достойны: вы — Светоносица. Ваша звезда дала нам надежду, когда казалось, что все пропало.

— Как тебя зовут? — спросила Таласса.

— Фазад.

— Послушай, Фазад. Я, Светоносица, приказываю тебе и твоим людям встать. — Они неохотно поднялись, опять заскрипели доспехи и затрещали плащи. — Таласса одобрительно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — А теперь расскажи, как вы очутились здесь.

Наконец Фазад открыл глаза и посмотрел прямо на нее. — Я из семьи Фаларнов. Раньше жил в Тралле. Эти люди — все, что осталось от армии Галастры.

— Тралл? — спросила она. Какое-то мгновение ей хотелось сказать, что и она тоже попала сюда из Тралла. Но потом она одернула себя, слова остались непроизнесенными. Она больше не та Таласса, которая жила там. — Как ты оказался здесь? — вместо этого спросила она.

— Миледи, это долгая история, и начинается она в ту ночь в Тралле, когда город был разрушен. Ночь предзнаменований…

Солнце уже встало над ними, немного согрев площадь, и он рассказал ей свою историю. Как странно было слышать от кого-то постороннего о том, как Джайал приехал гостиницу Скерриба, как он искал Талассу Орлиный Камень, и как, когда рассвет наконец настал, Фазад скакал по болотам и видел, как в небо поднялась комета, которая, хотя он этого и не знал, перенесла ее, Уртреда, Джайла и Аланду на север, откуда началось из рискованное путешествие… Ее сознание закружилось, потерявшись в лабиринте совпадений и поворотов судьбы.

Фазад продолжал свою историю, хотя она бродила где-то далеко: Таласса едва слышала, как мальчик рассказывал о своей долгой скачке на Туче в Бардун, через Суррению и Перрикод, а потом через замерзшее море в Галастру.

— А где Туча? — спросила она.

Фазад посмотрел назад, в зал для переодеваний. Свет уже давно проник внутрь, и они увидели коня, лежавшего на боку в центре помещения.

— Он умер, когда умерла звезда. Он был существом, созданным богами, не из этого мира. Он говорил со мной не на человеческом языке, но просто передавал свои мысли в мое сознание. Он сказал мне, что последний из Иллгиллов умер — и поскольку от семьи его хозяев ничего не осталось, он тоже должен умереть.

Ее мысли вернулись обратно, в те счастливые дни перед битвой за Тралл: конюшня на Серебряной Дороге, гордый отец Джайала, помогающий сыну сесть в седло Тучи. Даже тогда никто не знал, насколько стар этот конь. Он пережил множество поколений этой семьи.

В тот день, пока мерин нес Джайала через сложный комплекс препятствий, юноша улыбался ей после каждого маневра, настолько безупречно преодолевая каждый барьер на песчаной арене, что, казалось, конь и всадник в совершенстве понимают друг друга. Даже на всегда суровом лице Барона Иллгилла появилась легкая одобряющая улыбка. И вот оба Иллгилла мертвы — и Туча, тоже.

Люди подняли головы и с любопытством глядели на нее. Она резко выпрямилась. Белый плащ сверкал в усиливающемся свете, ветер раздувал золотые волосы. Солнце поднималось все выше и выше, на площади стало тепло, незнакомое ощущение после месяцев ледяного холода. Она спросила себя, какое время года должно было быть, если бы время не прервалось. Да, осень. Почти год прошел с того дня, как она сбежала из Тралла.

— Где твои остальные люди? — спросила она Фазада.

Он указал на трупы на площади. — Некоторые лежат здесь. Но большинство не зашло так далеко.

Таласса увидела охотничий рог на поясе Гарна. — Труби в рог, сенешаль, — скомандовала она.

Гарн поднес его к губам и изо всех сил дунул, но снизу не послышалось ни одного звука: они ждали не меньше часа, но ни один человек не вскарабкался на площадь. Из армии людей больше никто не выжил. Возможно кто-то из эльфов и остался в живых: с приходом солнца они опять стали невидимыми, как все эти многие тысячи лет. Быть может они сейчас уже покинули город и отправились обратно, в родной лес.

Через час она опять заговорила, звонким, веселым голосом, как если бы играла на флейте, а буйный ветер далеко разнес ее слова. — Червь побежден. Солнце опять светит, и так ярко, как мы никогда не видели. Времена года вернутся со всеми своими богатствами, урожаи будут обильны, ветки деревьев согнутся до земли под тяжестью фруктов. Множество птиц запоют повсюду, их песня наполнит мир. Лед, который сковывает моря и порты, растает и корабли опять будут пересекать синие океаны, толкаемые мягким ветром; настанет время торговли и процветания. Города вновь отстроят, кроме одного. — Она указала на здания, окружавшие площадь. — Это проклятое место, Тире Ганд. Да будет он разрушен до основания, а его руины погрузятся в болота. Да будут на его месте пустые холмы и топи.

Уртред почувствовал, как по его спине прошла дрожь. Солнце, казалось, сжигало ее каштановые волосы, лицо бледнело и вытягивалось, и она сама превращалась, становясь похожей на ангела-мстителя. Значит то, что произошло в Тралле, должно повториться здесь, в Тире Ганде.

— Храмы Ре должны быть отстроены, — продолжала Таласса. — Человечество залечит раны этих лет. Слава времен богов вернется, опять настает время, которое назовут Золотым Веком. — Радостные крики среди выживших солдат, они опять упали на колени.

— Клянусь, я и моя армия сделаем все, чтобы это осуществилось, — сказал Фазад, тоже встав на колени. — Мы пойдем вслед за вами, пока вы не будете императрицей всей земли, — благоговейно добавил он.

Таласса едва заметно улыбнулась — внезапно с ее лица сошла экзальтация, плечи вздрогнули: тень сомнения прошла по ее лицу, хотя стоявшие на коленях солдаты не заметили ничего.

Таласса повернулась к Уртреду, и в ее взгляде был такой молчаливый призыв, что ему захотелось немедленно подбежать к ней, обнять ее, сказать что ее долг выполнен, что она прошла свой путь до конца: он использует свет поднимающего солнца и Зуб Дракона, и перенесет их в тайное место, о котором она мечтает. Но он удержал себя, потому что знал, что у нее на уме: Червь должен быть исчезнуть с лица земли, навсегда.

Таласса опять повернулась к Фазаду. — Я не стремлюсь к власти над землей.

Но тут заговорил сенешаль. — Миледи, я только старый солдат. Но я знаю, что Иллгиллы, Королева Галастры Залия, Губернатор Перрикода Сайн, — все они мертвы, Император исчез двести лет назад, и я спрашиваю, кто будет править во имя Огня?

— Ты прав: ни в одной стране нет короля. В доброе старое время был император, который ставил королей на престол. Мы должны идти в Валеду. Возможно наследники Императора выжили, ожидая когда возродится солнца. — Она повернулась к Уртреду. — Нам опять нужен Зуб Дракона.

Он кивнул, чувствуя, как она уходит от него, все дальше и дальше.

— Давайте найдем высокое место, где магия меча будет лучше всего действовать, — продолжала она, кивнул Талосу. Бронзовый Воин поднял голову и тяжело зашагал к воротам храма, каменные плиты трескались и дробились под его ногами. Взявшись за створки, он вырвал их из стены и, как перышки, отбросил в сторону. Они перелетели стены, ограждавшие вершину холма, и покатились вниз по склону на нижний город, несколько раз перевернулась и, наконец, остановились. Эхо от их падения еще долго гуляло между холмами и стенами, как двойной удар грома; поднявшаяся в воздух пыль на какое-то время закрыла лик солнца.

Когда опять наступила тишина, Таласса решительно скользнула в тень внутреннего двора, только плащ из Годы сверкнул в темноте. Все остальные пошли за ней, приготовив оружие и высматривая вампиров. Прямо перед ними поднималась пирамида храма, глубокая шахта, прорезанная в ее центре, вела вниз, в подземелье. Там задвигались темные фигуры, но Бронзовый Воин открыл пошире глаза и рубиновый свет полетел внутрь: немертвые закружились, как мотыльки обожженные пламенем, и превратились в пепел, оставшиеся со всех ног понеслись внутрь по коридору.

— Мы должны разделиться, — сказала она Бронзовому Воину. — Ты знаешь, что должен сделать — пускай здесь не останется ни одного стоячего камня.

Талос наклонил массивную голову. — Я полностью уничтожу город, потом вернусь в Лорн, найду Кузницу, в которой родился, и там буду ждать эоны, пока мир опять не затемнился и я не понадоблюсь.

— Прощай, навсегда, — ответила Таласса, потом повернулась и быстро пошла к пирамиде. Не обращая внимания на глубокую шахту, ведущую в подземный мир, она начала подниматься по невысоким ступеням на вершину, находящуюся в двухстах футах выше.

Уртред и выжившие Галастриане последовали за ней, вверх, пока весь город не оказался под ними, как на ладони. Через несколько минут они добрались до вершины, окруженной голубым стеклянным куполом, искрящимся под светом солнца. Таласса остановилась и положила руку на купол, чтобы не упасть: ветер на этой высоте был достаточно сильным. Внутри купола бродил слабый туман, на деревянном полу валялись несколько скомканных пурпурных плащей, полы которых были украшены серебром и драгоценными камнями. Возможно они принадлежали Старейшинам, оказавшимся в обсерватории в момент внезапного появления кометы и пойманным в ловушку рассветом.

Фазад и его люди образовали кольцо вокруг вершины. Бронзовый Воин стоял в внизу, во дворе, где они оставили его. Таласса, прощаясь, подняла руку, и он сделал то же самое. Уртред поднял меч вверх: конец клинка поймал лучи солнца и вспыхнул, как фосфоресцирующий огонь.

Отсюда они ясно слышали вздохи ветра, прилетевшего с высокогорных пустошей и щебетание птиц, невидимых из-за горящего диска солнца, но наполнивших хрустальную голубизну неба своими песнями.

— Мгновение, Уртред, — тихо сказала Таласса. Ее глаза пробежали над болотами и нашли один из мрачных особняков на противоположной стороне реки Фуркс.

— Что это? — спросил он.

— Дворец Фарана Гатона, — ответила она.

Уртред проследил за ее взглядом. Даже сейчас, под палящими лучами солнца, здание казалось закутанным в мрак, стены густо увиты чудовищным плющом, из которого, как темные глаза, высовывались окна, из башенок торчали шипы. Плакучие ивы простирали свою тень над рекой, их печальные листья падали в медленно текущий поток. То самое место, в которое он обещал однажды привезти ее, свою рабыню крови, когда был правителем Тире Ганда и Оссии.

— Я построю храм Ре на месте особняка Фарана Гатона, — громко объявила она, — именно там, где родился и жил монстр, который принес в мир боль и несчастья. Пускай сюда будут приходить жрецы Огня и молиться за души всех, кого убил Червь, и тех, кто поддался на лживые обещания Живых Мертвецов.

— Будет сделано, — хором крикнули Фазад и другие Галастриане.

Она глубоко вздохнула, как если избавилась от последних крупиц зла, когда-то владевших ею. — Солнце в зените. Приготовь меч. Мы идем в Валеду.

— В Валеду! — отозвалось эхо.

И они все исчезли в вспышке белого пламени.

### ПРОЩАНИЕ. Закат в Валеде

Этот мир теперь не тот, что был раньше. И Валеда другая: оазис в пустыне. Золотые лучи солнца освещают башни, галереи и сады с бассейнами; буйство красок, голубые фонтаны, молчавшие все годы ссылки Императора, вспенивают воду в чистейших бассейнах!

Валеда: никогда не думал, что увижу ее скрытые сокровища и тайные сады — но вот, увидел, много лет назад.

Последняя глава: неужели я ослабел от бесконечной магии сфер? Возможно. Я не буду описывать наше третье и последнее путешествие, только несколько деталей: Зуб Дракона в мгновение ока перебросил нас в высокогорную страну Аттар, начало Валеды, перенеся над пустошами и высокими красными утесами, на которых лежит Оссия.

Потом мы прошли много лиг, пересекли серую степь, увядшая трава простиралась до горизонта в каждую сторону, никакого деревца или даже облака на небе, которое темнело к вечеру, — зато днем солнце жгло так, как никогда раньше.

И вот перед нами дворец, в который Император удалился двести лет назад. Странное зрелище. Стены из красного камня протянулись на пять фарлонгов в каждую сторону.

За стенами находились сотни башен с конической крышей, построенных из твердого необработанного камня и покрытых красной штукатуркой. Не гладкие башни Тире Ганда, Тралла или Искьярда. До самой высокой из них было довольно далеко. У нее была сверкающая вершина из обсидиана, из которой в небо торчали странные длинные объекты. Телескопы. Та сама башня, с которой астрологи, приехавшие сюда по приказу Императора, наблюдали за солнцем. Внутрь вели огромные деревянные ворота, усиленные бронзой, когда-то красные, а сейчас облезшие и пузырчатые, разделенные на сотни панелей.

Сотни кожаных футляров для свитков были прибиты наконечниками копий к панелям; за эти годы все они потрескались и почернели. Тем не менее большинство посланий уцелело; некоторые из футляров были украшены веселыми цветными ленточками: они, как змеи, свивались и развевались на ветру.

Некоторые из гонцов, принесших послания, умерли прямо там, ожидая пока дверь откроется и слуга заберет их свитки. В нескольких местах плоской бежевой степи торчали шесты для палаток, натянутое на них полотно давно исчезло, а рядом с ними лежали груды белых костей, которые держались вместе развевающимися на ветру лохмотьями.

Огромный железный дверной молоток, в сотни раз больше и тяжелее обычного, висел на стене слева от ворот. Чтобы ударить в него, человек должен был взяться за него обеими руками.

Когда наши глаза привыкли к сиянию, мы увидели, что за башней в синее небо поднимаются колонны света, как бы нарисованные белым мелом, те самые, о которых историки писали, будто они показывают путь жеребцов богов, на которых те ускакали с земли десять тысяч лет назад. Мы сделали огромный круг по всему миру и опять оказались на том самом меридиане, на котором лежит Искьярд.

Задул сильный ветер, внезапно стало прохладно, солнце начало садиться на западе. Холод болезненно резанул по нашим телам, напомнив, что хотя солнце и светит, совсем недалеко наш постоянный товарищ, лед, покинувший нас только день назад.

Сенешаль приказал одному из солдат подойти к воротам. Здоровенный мужчина, напрягшись, обеими руками оттянул молоток от железной дверной пластины, установил под правильным углом и отпустил. Раздался глухой удар, похожий на гром судьбы, который эхом пробежал по стенам и по степи, но в ответ не раздался ни один крик.

Мы ждали, пока ветер гонял пустынных дьяволов по мертвой траве. Тишина и тяжесть на сердце: в воздухе безнадежность. Мы все знали, что Император мертв. Умер двести лет назад, когда покинул обитаемые земли. Зачем мы пришли сюда?

Так мы могли бы долго стоять и ждать, пока бы сами не рассыпались в прах. Таласса решилась, вышла вперед и подошла к двери, утыканной ржавыми концами копий. Я последовал за ней. В центре каждой створки находилась железная ручка. Сколько раз ее пытались открыть гонцы или жалобщики? Кости некоторых из них мы уже видели. Голубоватое железо казалось достаточно изношенным.

Таласса потянулась вперед, взялась за одно из колец, повернула его и ворота, которых не открывали двести лет, распахнулись так легко, как если бы их сегодня утром смазали и повесили заново. Но Галастриан, похоже, не могло удивить никакое чудо. Никто из них не произнес ни слова, они молча последовали за нами во дворец. Внутри не было никого. Перед нами находился сад, но в нем не было ни одного зеленого листочка. Все высохло и умерло: гигантские пальмы, их мертвые белые листья шуршали на ветру; коричневый мох вокруг молчаливых пустых фонтанов; цветы, серые и высохшие, но, тем не менее сохранившиеся в сухом воздухе, как призрачное напоминание о том зеленом месте, которое здесь было раньше. Находившаяся за садом массивная арочная галерея вела в темноту.

Таласса внимательно посмотрела вперед, и скользнула под арки. Мы за ней. По обеим сторонам коридора шли темные комнаты, наполненные пылью и съеденной термитами мебелью, а в конце прохода еще один мертвый сад; эта картина повторялась снова и снова: коридоры и сады, разделенные площадями, в центре которых стояли конические башни. Дворец оказался огромным лабиринтом. Мы направились в главную обсерваторию.

Сколько прошло времени? Настала ночь, мы разбили лагерь и выспались, потом пришел рассвет. Мы опять пошли вперед, и за все это врем я не видели ничего живого, даже муравья. Все пусто и мертво. Наконец мы оказались в последнем коридоре: пятьдесят ярдов в длину, увешан сгнившими гобеленами, а ковер, когда-то бывший рубиново красным, так побелел от пыли, что на нем осталась только несколько розовых пятен, а все нити, из которых он состоял, расплелись.

Только здесь мы нашли первых обитателей. Ряды стоявших на коленях скелетов, сотни по обеим сторонам прохода, все еще одетые в выцветшие алые плащи, тоже белые от пыли и возраста. Слуги Императора: никто не покинул своего места даже в смерти, хотя некоторые опрокинулись на бок. Мы переступили через их кости. Прямо перед нами находилась двойная дверь, запечатанная в середине императорской печатью — сцепившиеся дракон и змея — и отпечатки рук умерших слуг на ней, такие свежие, как если бы их оставили вчера.

Мы взломали запечатанную дверь, за которой находилась последняя тайна Императора, нарушили тишину столетий. И увидели уснувших придворных, сидевших в креслах по обе стороны длинного зала, ссохшиеся мумифицированные лица, покрытые пылью. В конце стоял трон, на котором сидел мертвый Император, защищенный от ветра и холода высоты, его кожа была суха, как пыль снаружи. И я увидел, что вокруг трона были навалены груды золота и оружия, драгоценные камни и украшения лежали в открытых шкатулках, никогда в жизни я не видел столько аметистов, изумрудов и рубинов: все это было похоже на сон.

Император умер. Встав рядом с его костями Таласса назначила Фазада Императором всех известных земель, а Гарна — управляющим и командующим армией Империи. Она предложила мне стать Главным Жрецом, но я только покачал головой: на какое-то время с меня хватит «жрецов».

В этом дворце никто не мог жить долго. Но я похоронил Зуб Дракона там, в Валеде, и никакой человек больше не сможет найти его. В ту же ночь, ничего не тронув, мы отправились обратно на запад. Мы шли пешком, потому что никуда не торопились.

И это конец моей истории, или почти конец. Я пойду отдыхать, потому что я слышу, как во дворе монахи собираются к вечерне, и ты, мой писец, Кереб, должен присоединиться к ним.

Больше никто и никогда не называл ее Талассой, только Светоносицей. То, что она была кем-то другим — куртизанкой и игрушкой Фарана — давно забыто: победители переписывают историю любой войны. И этой тоже, Войны Огня.

Некоторые из книг, рассказывающих о тех днях, есть и в библиотеке Форгхольма, их написали новые ученые нашего времени, люди, которых я никогда не встречал. Иногда я задаю себе вопрос, откуда они знают о событиях тех дней, потому что я что-то не видел их, когда сражался на улицах Тралла, с Полунощной Чудью, в Искьярде или в Оссии, когда Тире Ганд наконец пал.

Их слова ложь, от начала до конца. Он писали, а рядом стояли Старейшины храма и бдительно наблюдали, чтобы не было ни одной лишней буквы и завитушки. Они говорят, что Светоносица была помолвлена с Джайалем Иллгиллом, сыном Барона Иллгилла, Рыцаря Жертвенника. Да, это намного приличнее, чем написать, что она любила жреца Ре, который дал обет безбрачия!

В таком же духе они продолжают и дальше: Джайал вернулся в город вскоре после битвы за Тралл, узнал, что она героиня, Избранница Ре, которая спасет мир, целомудренно поклялся защищать ее честь и увез ее на север. Там, в Искьярде, он умер, героически и трагически. Она одна вошла в Тени, умерла, только для того, чтобы родиться опять, и победила темноту.

И, конечно, эти историки даже не упоминают моего имени. С их точки зрения я почти никто, так, теневая фигура, Герольд, рядовой жрец Ре, обычный слуга Светоносицы. Никто из них не пишет о нашей любви, потому что этих аколитов научили, что у жрецов нет никаких плотских потребностей. Разве когда-то меня самого не учили тому же? Старательно, палками и затрещинами, здесь, в Форгхольме.

Да, вот она, ирония судьбы: после того, как я вышел в мир из этой башни, я изменился, а мир нет. После этой страшной религиозной войны, когда все увидели, что может сделать Червь, что мы, слуги Ре, сделали в ответ? Намного хуже того, что сделали они, когда захватили Тралл, Перрикод и проникли в Имблевик. Мы разрушили города Червя, поймали всех их жителей и превратили в рабов. Их заставили возводить храмы Огня по всей Империи. Тысячи умерли от голода и болезней, и умирают по сей день.

Да, мое религиозное рвение осталось в детстве, но все больше и больше фанатиков приходило ко мне, в точности так же, как вода поднимается в колодце, чем больше в нее ныряешь.

В Оссии я распрощался с Талассой. Несколько недель мы возвращались из Валеды, и все это время я почти не видел ее. К этому времени в нашей армии уже было несколько тысяч человек. Король-Волк, теперь Император, поскакал на запад, в Суррению и Галастру. Каждый день к нему присоединялись новые люди, некоторые из которых, кстати, служили Червю еще несколько дней назад.

Я даже не знаю имени места, где мы расстались: безлесые холмы и пустоши, мрачные долины, где Червь рыл ходы к сердцу земли и оставил множество отвалов, где находятся города и деревни со странными именами на языке Верховных Жрецов Тире Ганда. Мы расстались на безымянном грязном перекрестке, под сырой завесой дождя, падавшей с осеннего неба. Моя дорога лежала на север, ее — на запад.

Возможно, когда мы расставались, в ее глазах были слезы: не знаю. Тогда она показалась мне чужой, и ее окружали чужие люди. Каждую минуту они лезли к ней с прошениями, просили у нее чуда или мудрого совета. Она никогда не была одна.

И я ушел на север, в земли, которые знал.

Во второй раз я перевалил через Гору Преданий и спустился огромную болотистую чашу, которая окружает Тралл. Лил зимний дождь, тяжелый и угрюмый, вода в болотах поднялась и стояла вровень с дорогой. Я нашел остатки Джайала, лежавшие на вершине пирамиды из черепов. Я сел рядом с моим другом, и пока слезы лились у меня из глаза, я увидел те самые странные создания, с которыми в первый раз встретился в подземном мире, когда там был вместе с Серешем: собиратели пиявок, они сновали по болотам и далеким скалам. Они унаследовали это место у людей: скала Тралла снова стала их, как и до того, как сюда пришел Маризиан. Теперь они собирали не пиявки, но кости, кости тех, кто сражался за Ре. Благодаря им и медитации, я нашел кости Манихея, мужа Аланды Теодорика, Сереша, Графа Дюриана, Фуртала и многих других, кому был должен. Я собрал их всех вместе, кусок за куском, все, что я мог найти. Для этого потребовалось два года, но время у меня было.

Однажды, на рассвете, когда промозглые руки осени опять схватили воздух, собиратели пиявок и я перенесли кости на вершину разрушенной горы и начали строить погребальный костер. Закончили мы уже в сгустившихся сумерках, мрачное красное солнце величественно спускалось в Астардианское Море за Огненными Горами.

Я наколдовал огненный шар, такой же сердитый, как закат, и какой же сердитый, как мое сердце: он перенес последнего Иллгилла в небо, в Зал Белой Розы, а с ним остатки моего учителя, Манихея, и всех остальных, кого я сумел разыскать. Может быть их души успокоятся; а те, кого я не сумел разыскать, пусть простят меня, бесконечно странствуя по Миру Теней. Пускай Ре отпустит вам грехи во время огненного второго пришествия.

Много часов я неподвижно глядел на пламя. Когда я опять зашевелился, был уже полдень, все собиратели пиявок исчезли. Больше я никогда не видел их. Над равниной позади меня летел белый призрак, похожий на блуждающие огоньки. Туча. Я слышал его ржание, как будто он опять звонко скачет по мостовой, разыскивая своего молодого хозяина. Успокойся, сказал я: он уже успокоился и ушел на Небеса.

Весной следующего года я перешел через Палисады и добрался до Годы, где меня радостно встретили Гарадас и остальные. Простой благословенный народ. Они спросили меня, что стало с Талассой, и я рассказал им, кем она стала и как вся Империя стелится перед ней, и они важно кивали головами, как будто действительно понимали о чем идет речь, но для меня она была такой же далекой и неподвижной, какой была статуя в святилище перед нашим появлением здесь, три года назад.

Пришло лето, я отправился в Равенспур, открыл гробницу мамы и положил цветы на ее могилу. Ту зиму я прожил в хижине на берегу Лорна, и среди голых стволов деревьев часто видел Немоса, который, как мне показалось, боялся даже своей тени; тем более он побоялся подойти ко мне. В каждую ночь полнолуния, когда полная луна нависала над озером, я видел ворота в Лорн, место, где похоронен мой отец. Они не открылись ни разу.

А когда прошла зима я вернулся сюда, в Форгхольм. Мало кто пережил эти четыре года, но лица некоторых жрецов я вспомнил. Я думаю, что они были поражены как тем, что увидели меня живым, так и тем, что я вернулся обратно. Но куда я должен был идти? Другого дома у меня не было.

Не прошло и нескольких дней, как до равнины долетело слово, что Уртред, Жрец Огня, вернулся в Форгхольм. И сюда прискакал гонец с посланием от Старейшин нового Верховного Храма в Перрикоде. Письмо назвало меня Аббатом, приказало сделать все, чтобы восстановить старое величие Форгхольма… и лишило право путешествовать, пока работа не будет завершена. Вот так я стал пленником: начальником тюрьмы, в которой заточен.

Да, но я никогда не собирался уходить отсюда. За эти четыре года странствий я повидал столько, что хватит на десять жизней вперед. Кроме того у меня была миссия — сделать жизнь юных монахов и аколитов Форгхольма настолько непохожей на жизнь новичков в мое время, насколько только возможно.

Так что я остался в башне, и потекли годы. Быстро или медленно я не могу сказать — кто считает? В этих горах правит только бесконечное могущество Ре, а не время. Бог в тенях могучих гор и утесов, его лицо управляет растрепанным облаком, которое слетает с вершины Старого Отца, его глаза горят в небе, его душа в орлах, парящих на восходящих теплых потоках. Так и прошли дни: полдень и сумерки моей жизни.

Я слышал, что земли Империи процветают. В каждой стране проходят праздники света. А в летнее солнцестояние самый большой из них происходит в Галастре: порты Суррении наполняются толпами паломников, стремящихся пересечь Астардианское море. Они собираются толпами только для того, чтобы увидеть Светоносицу — она появляется на балконе Белой Башни Залии, а снаружи ее ждет толпа в сотни тысяч человек.

Тем не менее зимой, когда праздники заканчиваются и урожай убран, она покидает остров и едет на восток.

В Форгхольме сейчас ночь. Лето клонится к концу, но камни площади перед башней еще хранят тепло солнца. Этот парнишка, писец Кереб, наконец-то ушел. Я встаю и беру свою палку. Тип, тап, тип, тап по мраморному полу. Я иду к открытой двери на балкон. Когда я еще не был слеп, то смотрел с балкона на головокружительно опасную дорогу, которая ведет к равнинам Суррении и далекой мешанине полей. Оттуда, как меловая черта на бесконечной равнине, дорога ведет на запад и исчезает в горячем тумане, висящем между морем и лазурно-голубым небом.

Хотя опасность миновала много лет назад, я слышу голоса часовых на главной башне монастыря; каждый час, что днем, что ночью, стражники кричат своим товарищам время, сообщая что ничего не случилось. Вот и сейчас, прошла пара минут, и я слышу их сильные голоса, рябь голосов, каждый кричит следующему, пока кольцо не обходит вокруг монастыря, эхо их криков отражается от всех углов.

Два часа после полуночи, Тенебра, самое темное время суток!

Один, всегда один. Я ищу ее, но не глазами, а духовным оком.

В начале лета она путешествует по Империи, руководит праздниками, проезжает через Оссию в Тралланд и Суррению, а в середине лета возвращается морем в Галастру. Многие из наших друзей собираются в Имблевике, но не я: я пленник. Для людей тех земель я не существую.

Сейчас конец лета: когда-то огонь моей крови призывал драконов, сейчас я призываю образ ее. Она тоже уже стара, но, тем не менее, из нее до сих пор льется свет, как если бы внутри горит фонарь.

Этот свет не для кого-нибудь одного, мои друзья: он падает на всех нас. Я не могу один обладать ею — как солнце, которое посылает свет и тепло всем тем, кто живет на свете, так и она дарит всем людям надежду, надежду, которая не умирает даже в самую темную ночь, когда кажется что в тенях притаилось древнее зло.

И на меня она светит, тоже, и я расту. Внутри меня цветет жизнь: она не забыла меня, не пренебрегает мной.

Вот моя надежда, вот ради чего я живу. Хотя все темно, и мои глаза слепо глядят на горы, моим внутренним взором я вижу ее — она недалеко, она едет по равнине сквозь ночь по мелово-белой дороге, со своей свитой; вокруг нее горят тысячи ламп. На рассвете она будет в Форгхольме, и завтра ночью она опять будет в моих объятьях.

### ЭПИЛОГ. Немос

Напитавшись солнцем четырех дюжин лет лес опять зазеленел, поднялся, покрыл упавшие стволы, в начале весны над разоренной природой колыхался слабый изумрудно-зеленый туман. Путь, по которому он когда-то ходил, исчез — тот самый Путь, который соединял этот мир с бессмертным раем.

Он сидел в хижине, сделанной из принесенных озером стволов деревьев. От поверхности воды поднимался горячий туман. Каждые несколько лет он возвращался сюда, ненадолго, в самое разное время года, в зависимости от того, куда заводили его путешествия. В этот год это произошло летом. Немос лег на спину, наслаждаясь теплым солнцем, тем не менее в его сердце была печаль, он знал, что скоро опять должен отправиться в путешествие.

Когда он не отдыхал около озера, Немос бродил по миру, ночевал в стогах и сараях, в свинарниках и собачьих конурах. Животные были его единственными друзьями: собаки никогда не лаяли, когда он, как призрак, входил в города и деревни, а петухи не кукарекали; коровы подвигались в сторону, чтобы дать ему место в стойле. Даже мыши приходили и спали в складках его плаща.

Он путешествовал по ночам, через одиноко стоящие фермы и деревни, и делал то, что приказал ему покойный повелитель. Видя свет, он подглядывал через двери и окна коттеджей и домов, надеясь найти того, кто выслушает его рассказ, историю о конце Лорна. Но рабочие и фермеры, увидев его ужасное лицо и лохмотья, принимали его за попрошайку, к тому же прокаженного: они пинками выгоняли его в ночь. От многочисленных ран его тело еще больше искривилось и сгорбилось. Ох, тяжело жить в мире смертных! Кости болели так, как никогда не болели в Лорне. Там он был бессмертным, но здесь смертность вцепилась в него мертвой хваткой. После каждого бесполезного путешествия, которое длилось несколько лет, он возвращался сюда, на берег озера, в то самое место, откуда он когда-то возвращался в Лорн.

Днем он редко выходил из хижины. Все было тихо, только птицы пели в деревьях, а волны с шелестом накатывались на берег. Только один человек когда-то побывал в этом месте: сын повелителя. Пятьдесят лет назад он пришел сюда, вскоре после первого путешествия, когда бывшему бессмертному пришлось идти через жестокую зиму, которая, казалось никогда не кончится, когда солнца на небе не было много дней, а потом оно возродилось. Да, Уртред, ребенок, которого Немос бросил под Равенспуром. Он увидел, что Уртред исцелился, к нему вернулось его настоящее лицо, тем не менее на нем по-прежнему была маска, маска печали. Немос очень хотел подойти и поговорить с ним, о Наблюдателе, отце Уртреда, погибшем в Лорне, но его вина была так велика… Вместо этого он опять ушел, на этот раз на юг, в Оморианскую пустыню, и не возвращался долгие годы.

Теперь он был стар и знал, что следующее путешествие будет последним. Он встал на колени на том самом месте, где Уртред и Джайал стояли пятьдесят лет назад, на конце дороги, которая уходила в озеро, и внимательно осмотрел свое лицо. Его передернуло от ужаса. Оно походила на расплавленный воск, один глаз вообще закрыт складками кожи, свисавшей со лба, второй покраснел и слезился, кожа сморщилась, как у ищейки.

Несмотря на столько прошедших лет, в ясные дни он видел странное, пыльно-серое облако, столбом поднимавшееся в небо на востоке. Он проходил мимо во время своих путешествий: Тире Ганд. Воздух там, от земли до неба, настолько пропитался пылью, что в то время, когда оттуда дул ветер, на землю падали маленькие частицы грязи, похожие на серые снежинки.

Но в этом году облако внезапно исчезло.

Как-то ночью, когда луна была почти полной и Немос, как обычно, шагал взад и вперед по берегу озера, зная, что скоро должен уйти в последнее путешествие, он заметил блеск доспехов на верхушке Равенспура. Затем последовала вспышка пламени, и земля слегка вздрогнула под ногами. Громче и громче, сильнее и сильнее, пока птицы в ужасе не улетели, и весь лес не затрясся. Только одно существо в мире могло так шуметь. Талос вернулся.

Немос стоял на берегу озера, опустив голову. В лесу падали деревья, а он глядел, как прямо перед ним в небо поднималась полная луна. Поверхность озера задрожала. Немос повернулся и оказался прямо перед гигантом. Лес содрогнулся в последний раз и замер, Бронзовый Воин стоял, гулко дыша металлической грудью. Рубиновые глаза глядели в небо. Немос тоже не двигался, спрашивая себя, что гигант собирается делать. Минута бежала за минутой, оба молчали: быть может Талос ждал, когда луна достигнет зенита.

Наконец, медленно, она поднялась на максимальную высоту. И тогда произошло чудо. Золотой свет зажегся под поверхностью озера, и освещенный тысячью ламп Путь, единственная дорога в Лорн, впервые за пятьдесят лет появился перед глазами Немоса. На его конце Немос увидел бессмертный город, невредимые здания, а на вершине холма дворец Эревона, освещенный светом полной луны, которая сверкала с ночного летнего неба.

— Вперед, Путь открыт, — внезапно прогрохотал Бронзовый Воин, рубиновые лучи его глаз впервые упали на Немоса. — Мир исцелен, Тире Ганд разрушен до основания. Ты прощен. Время может перенести нас как назад, так и вперед.

Немос опустил голову. — Я должен остаться — много лет назад я поклялся, что расскажу о Лорне всем, кто захочет услышать.

— Наблюдатель опять жив, в новом воплощении, и ждет нас в Лорне. Его сыновья с Ре. Никто не слушает тебя, Открыватель Пути; днем, когда ты прячешься среди изгородей и стогов сена, они смеются и проходят мимо тебя с бушелями зерна в руках. Вечерами они возвращаются домой в своих нагруженных тележках, поют и веселятся. Им не до твоих рассказов о мрачных временах. Мы стали мифом, и таким мифом, который должен немного поспать.

— Немного, это сколько?

Бронзовый Воин поглядел на луну. — В глазах богов и тысяча лет, как мгновение ока, а сотня тысяч — недолгий сон. Пошли, ты уже достаточно настрадался, вернись в бессмертную землю, где слуги Ре ждут возвращения Бога. Ты опять станешь Открывателем Пути, а когда круг замкнется и ты понадобишься людям, через тысячу лет, или через десять тысяч, ты и я придем, как мы делали раньше.

Договорив, он сделал шаг вперед, встал на Путь, погрузился в озеро и пошел вперед, с каждым шагом уходя все ниже и ниже. Немос растерянно глядел вслед, золотой блеск брони Талоса сиял из-под темной поверхности воды, потом поднялся к луне.

Скоро будет поздно: ворота закроются. Смертность или бессмертие? Он вытянул ногу, она тоже исчезла под поверхностью, и нащупал Путь. Решено. И он опять пошел по дороге, ведущей в Лорн.

1

Гробница в форме невысоко усеченной пирамиды — прим. пер.

2

в алфавитном порядке

3

Лес Потери

4

боковая долина, днище которой оканчивается выше днища главной долины

5

невспаханное поле с остатками соломы на корню

6

куполообразное сооружение на могиле царя или вождя; хранилище реликвий

7

железный колчедан, своим светлым латунно—желтым цветом немного напоминает золото

8

в музыке — смещение ритмической опоры с сильной доли такта на слабую, то есть несовпадение ритмического акцента с метрическим

9

мелкая черная слива

10

все, что осталось от сотен тех, кто был в камерах

11

завершение фасада здания, ограниченное двумя скатами крыши по бокам и карнизом у основания

12

род — неметрическая мера длины, примерно 5 метров

13

сколько дней назад он вернулся туда?

14

Эон — длительный период времени

15

нить из высушенных и скрученных кишок мелкого рогатого скота, используемая для швов при хирургических операциях

16

рычаг для подъема тяжестей

18

Архитрав — всякая прямолинейная перекладина, перекрывающая промежуток между колоннами, столбами или косяками в окнах и дверях.

19

Утлегарь — рангоутное дерево, наклонный брус, являющийся продолжением бушприта. Для удержания утлегаря используются различные штаги. Снизу утлегарь удерживают утлегарь-штаги, идущие от конца утлегаря к корпусу судна.

20

Тромп купола — архитектурная конструкция, представляющая собой часть конуса, устраиваемого в углах стен, обеспечивающего переход от прямоугольного или квадратного основания здания к круглой форме завершения

21

Перистиль — крытая галерея, ограниченная с одной стороны колоннами, а с другой — стеной здания