Соколова выдернули из полка посреди зимы, без объяснений и без права спросить, надолго ли. У него остались три листа с фамилиями подчинённых, звено, которое он больше не ведёт, и тетрадь в сто шестьдесят два листа, которую у него отобрали, пересчитали и нумеровали, как вещдок. Его привезли в штаб фронта к майору Левшину, который читает почерк, как карту, и ищет в бумагах то, чего в них нет: случаи, когда порядок не сработал. Соколов привык проверять людей в воздухе — по тому, как они садятся, как теряют ведущего, как смотрят не туда, куда положено. Теперь ему предстоит проверять само правило, и делать это на чужих машинах, с запретом отдавать распоряжения и с обязанностью писать то, что нельзя проверить руками.

Он лётчик, привыкший держать в голове небо целиком — каждый сектор, каждый просвет в облачности, каждую секунду запоздания. На земле эта привычка оборачивается бедой: он видит, что бумага врёт, что шесть строк, зачитанных перед вылетом, превращаются у человека в команду смотреть за спиной ведущего, а не за собственным хвостом. Он видит это раньше других, и это делает его одиноким. Его сила — в точности наблюдения — одновременно и слепота: он умеет фиксировать, что пошло не так, но не умеет объяснить, почему другие этого не видят, и уж тем более не умеет заставить их видеть. Каждое его уточнение — «проверено», «подтверждено», «не работает на этой машине» — отодвигает его дальше от тех, кого он пытается научить....