Гурьев очнулся в кювете под чужим небом. Тело было молодое и чужое — широкие кости, обломанные ногти, латунная пряжка на ремне, которую он не надевал. Рядом лежала винтовка со свежими царапинами на прикладе, а на петлице сидел эмалевый треугольник, значения которого он не знал. Колонна уходила по дороге между обгорелыми вётлами, люди шли неровно, с разрывами, и никто не подгонял отставших. Он сел в шинели, которая была ему точно впору, и понял, что вся его жизнь до этой минуты состояла в том, чтобы приезжать после и говорить, почему. Теперь он был внутри тех суток, которые всегда пропускал.

Он не знал ни где это, ни какой нынче день, ни куда ведёт дорога. Помнил всё и ничего: чувствовал, чем это кончится, знал, что до конца будет хуже, и ни одной даты, ни одного названия, за которое можно взяться руками. В кармане лежал конверт, вытертый до мягкости — адресованный Гурьеву Тимофею Ильичу, с уголком, из которого торчала часть строки про Настю. Он убрал его глубже, не доставая, потому что читать чужое письмо — значит потом на него отвечать. У него было ровно одно слово, которое здесь принадлежало ему: то, которым его окликнули в кювете. Он взял это имя и положил перед собой, как берут чужой инструмент....