В три года он уронил леденец в песок и заплакал, а отец с другом рассмеялись. В одиннадцать родители оставили его в школе-интернате с шестнадцатью койками и зелёными стенами, и он запомнил номер их машины, бормоча его снова и снова: BTX 698. В семнадцать директор Коубриджа назвал его никчемным, а отец с матерью получили письмо, где говорилось, что сын не проявляет интереса ни к учёбе, ни к спорту, ни к людям. Энтони Хопкинс рос в валлийском Порт-Толботе, где отец пёк хлеб и пил, мать мирилась со всем, а дед повторял: выживает сильнейший. Военное и послевоенное детство, карточная система, чёрно-белые сигареты Woodbine, запах горящей ботвы — всё это накладывалось на внутреннее ощущение, которое он позже назовёт неприкаянностью. Он не верил людям, не ходил на свои дни рождения, изображал тупого, когда его били, и оттачивал взгляд полной отрешенности, который бесил взрослых. Он был Слоновьей Башкой с огромной головой и тщедушным телом, мечтателем, который знал названия девяти планет и цитировал Троцкого, но не умел играть в регби и ломал всё, к чему прикасался.

Его слабость и его сила росли из одного корня. Одиночество он превратил в самодостаточность, отчуждение — в маску, а маску — в инструмент. В интернате он впервые увидел «Гамлета» с Оливье и плакал в темноте, не понимая, почему. В библиотеке Порт-Толбота он вычитывал словарь до буквы «Н» и находил себя в определениях: некомпетентный, негодный, неприспособленный. Когда мать спросила, что бы он делал, если она убежала, он промолчал, но запомнил этот момент как чувство незакрашенного контура в раскраске. Он рисовал пиратов, играл «Лунную сонату», бренчал и молчал, собирая чужие голоса, потому что своего у него не было. Он не просил и не ждал, он просто делал своё дело — как учил отец, — и при этом копил что-то не высказанное, не показанное, не признанное....