На острове Чеджу май 2000 года пахнет гнилью водорослей и страхом. Чон Со Ын сидит за третьей партой в классе, где учитель математики чеканит у доски, а она не слышит — перед глазами вчерашний вечер, отцовская вешалка, синяк на плече, и голос мачехи за дверью: три миллиона вон долга, один миллион на учебу сводного брата, сделка со старым Паком с пристани. Школьная форма висит на ней мешком, рукава подвернуты английскими булавками, подруги из гитарного кружка сегодня заметили, что она едва двигает левой рукой, и разглядели под пиджаком то, что отец называл воспитанием.

Со Ын унаследовала от отца-инженера не характер, а другое: математическую въедливость, способность разбирать сложное на части до последнего винтика. Только она применяет её не к чертежам судов, а к кассетам Cypress Hill и Onyx, к рваным ритмам, которые подруги слушают для кайфа, а она — для выживания. У неё низкий бархатистый голос, не свойственный четырнадцатилетним девчонкам, и пальцы, мозолистые от струн комунгхо, которому учил дед. Она знает три языка, умеет держать паузу между ударами, превращая хан — древнюю корейскую тоску — в дыхание. Она не плачет при отце, потому что слёзы — это вода, а она учится быть камнем. Но камень, который звенит, если по нему ударить правильно....