ладони и поцеловала. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо

горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с

тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была

счастлива рядом с ним. Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще

крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих

волосах. — Наташ... — одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было

столько беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри. — Прости, — просипела

я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.