Даниил попросил удалить фотографию с пляжа — коллеги увидят, начнут комментировать, а ему сейчас лишний шум не нужен. Вероника молча удалила, пальцы не слушались. Она готовила ужин в кухне, которой не доверяла: слишком просторной, слишком чужой, со столом, за которым ей всё ещё казалось, что она сядет боком, спиной к холодильнику, как в старой квартире на Бабушкина. Три месяца в этой жизни — и она всё ещё пересчитывала шаги, ждала, когда кто-нибудь отберёт право стоять посреди этого пространства. Утка томилась в апельсиновом соусе, свечи горели на столе, Даниил смеялся в телефоне над фотографией, где она ела торт — «чучело какое, зачем она тебе вообще» — и сам отвечал смайликом со слезами от смеха.

В машине, ведущей его на вокзал, он попросил не писать ему на сборах. Слово «конвой» повисло у Вероники в голове, не отпускало. Дождь усиливался, руки дрожали на руле, дыхание сбивалось — и столб вырос из темноты быстрее, чем она нашла педаль тормоза. В больнице медсестры говорили у двери: он звонил, сказал, оплатите счёт сами, бросил трубку. Второй день недоступен. Анализ крови показал шесть недель — цифра, не помещавшаяся в голове рядом со всем остальным. Даниил не звонил больше, не приходил, замки в квартире поменяли на прошлой неделе. Консьерж смотрел мимо, на улицу, будто там было интереснее....