В приёмном отделении детской психиатрии Филипп Меркулов сидел на жёсткой скамейке и пытался не слушать, как за дверью орёт мать какого-то мальчика. Её визг резал уши, но санитары уже привычно перекрикивали друг друга, и никто не торопился успокаивать истеричку. Филипп сжал в кармане пачку жвачки — последнее, что ему передала мать, прежде чем его увезли. Хель, его невидимая спутница, шептала что-то ободряющее, но он отогнал её голос, глядя на матовое стекло, за которым мелькали чужие тени. Восемнадцать лет он жил в уверенности, что мир устроен логично: школа, институт, карьера. Две недели в этих стенах разрушили уверенность быстрее, чем он успел запомнить распорядок дня.

Филипп привык считать себя наблюдателем со стороны — тем, кто понимает людей лучше, чем они сами. Он читал Сенеку, верил в стоицизм, убеждал себя, что разум побеждает хаос. Но хаос оказался сильнее: одна импульсивная фраза в школе, одно охотничье ружьё в сейфе, и система захлопнулась, как капкан. Мать, которую он помнил рассеянной и мягкой, внезапно проявила сталь — но даже её порыв не остановил машину. Теперь он здесь, среди тех, чьи мозги «правят», а его собственный разум предал его в решающем моменте, выпустив наружу то, что должно было остаться мыслью....