Джорджия О'Киф перестала быть той женщиной, которая влюбилась в собственное изображение на фотографиях Стиглица. Тридцать три года, а он по-прежнему называет её ребёнком, выставляет обнажённые снимки перед гостями, решает за неё, когда можно рожать, а когда нет. Она спасла чужую дочь из ванной, прижала к себе это мокрое тельце — и в ту же секунду поняла, что материнство для неё закрыто. Не потому, что она не способна. Потому, что он не захочет. Лето на озере Джордж превратилось в тюрьму из чужих голосов, чужих детей, чужих нужд.

Она всегда рисовала из отсутствия — из пустоты техасских равнин, из голубого неба, которое там казалось бесконечным. Стиглиц увидел в ней это отсутствие и назвал белизной. Но белизна требует пространства, а он заполняет всё вокруг: своими словами, своими гостями, своей одержимостью делать из неё легенду по своему сценарию. Она умеет быть одна, умеет жить в бедности, умеет стоять на радиаторе обнажённой, пока он щёлкает затвором. Но она не умеет подделывать радость, когда он кудахчет над чужим ребёнком на коленях, демонстрируя ей то, что отказывает ей самой....