Артюр Краван оказался в Нью-Йорке накануне призывной кампании Первой мировой войны, и это был город, который он ненавидел ещё с порога — с его «невыносимо грубыми» американцами, которых он, однако, умел обращать в поклонников одним единственным оскорблением. Он ночевал у проституток, выдавал будку на крыше Пенсильванского вокзала за виллу с верандой и появлялся на бале-маскараде в простыне, накинутой на голое тело, пытаясь сорвать её прямо в центре внимания. Племянник Оскара Уайльда, чемпион Франции по боксу, издатель скандального журнала «Сейчас», он собирал подписи под вымышленными биографиями так же легко, как другие собирают марки: рыцарь промышленности, тихоокеанский матрос, заклинатель змей, гостиничный вор. Каждая роль требовала нового паспорта, новой страны, новой женщины. Мина Лой получила от него предложение почти сразу после знакомства: пойти жить в такси и завести кошку.

Он двигался против литературы так же, как и против войны: отказывался маршировать, презирал «окультуривание», считал прогресс поводом для рвоты. В его журнале он выступал под десятками псевдонимов, его критика Салона Независимых оборачивалась дракой, которую он устраивал у дверей выставки, его стихи о трансатлантическом лайнере скользили от экстаза техники к тоске по траве, где лошадь могла бы ржать. Краван писал «вещи», а не книги: тексты, которые невозможно отделить от скандала публикации, от продажи с тележки, от драки с понятыми, от бегства через океан. Он воскрешал мёртвого дядю в печати и сам планировал собственную смерть к тридцати годам, чтобы избежать ничтожного существования. Дадаисты впоследствии назовут его мессией, но при жизни он оставался человеком, которого выгоняли отовсюду — из школ, лицеев, городов, стран — за излишнее привлечение внимания....