Пустыня Нокдара приняла её безжалостно. Раскалённый песок обжигал босые ступни, ветер сбивал с ног, а в груди оседала пыль с каждым вдохом. Муавия падала, поднималась, шла дальше — потому что остановиться значило вспомнить зал суда, хладнокровный голос палача, мгновение, когда руки оторвали ей крылья. Пустыня была страшна, но не настолько. Потом появилось чудище — вытянутая морда, запах тления, зубы — и она зажмурилась, ожидая смерти. Вместо этого шершавый язык лизнул её по лицу. Когда она открыла глаза, увидела над собой всадника: один глаз затянут белёсой пеленой, лицо исполосовано рубцами, в руке — топор. Он схватил её за волосы, поднял в воздух, и мир сузился до жёлтого неба, до боли, до темноты.

Муавия пришла в себя в пещере, укутанная чужой кожаной туникой. Орк, чьё имя она выучила — Гхаар — сидел у костра и наблюдал, как огонь трепещет на её лице. Он был вождём, и его взгляд умел быть оценивающим, хотя всё в нём кричало о дикарстве. Муавия хотела уйти, но не знала куда — без магии, без крыльев, без понимания языка она была призраком даже среди чужаков. Гхаар тоже не знал, что с ней делать. Его воины ждали, когда он отдаст её им. Он не отдавал. Вместо этого учил её произносить своё имя, клал ей ладонь на грудь, обрубал её имя до звука. Муавия глотала стыд вместе с горькой водой из бурдюка, и понимала, что выживание требует платить новой валютой — не кровью, а чем-то менее осязаемым....