Саргон проснулся от запаха крови. Юлвей сидел у дверного косяка — точнее, его тело сидело, а голова лежала отдельно, аккуратно, с деловитостью домашнего скотобоя. Кровь стекла вниз, на доски, в ров, в песок. Никаких следов борьбы, никакого шума ночью. Часовой убит вплотную к спящим, и никто ничего не слышал. Саргон смотрел на застывшие глаза товарища и чувствовал не страх, а глухое, тревожное неприятие — то, что приходит, когда понимаешь: потеря безвозвратна, а враг уже был здесь, в твоём дыхании, и ушёл незамеченным. Отряд поднялся по крику Саргона, но запоздалая тревога бессмысленна. Юлвей пролежал больше часа. Лес вокруг Ясного Зала молчит мёртвой тишиной — ни треска валежника, ни криков птиц. А теперь выяснилось, что уйти отсюда невозможно: стоит отойти от стен, как мир искажается, ориентиры становятся миражами, и бежишь в экстазе, пока не очнёшься у разбитых ворот башни, истощённый и напуганный. Саргон попробовал трижды, в разные стороны. Каждый раз — круг.

Он привык быть странным — иномирец, в теле юного культиватора, чужак среди чужаков. Но привычка к чуждости не делает легче то, что он чувствует сейчас. Саргон нёс чужие жизни и раньше, с более слабой позицией, но тогда хотя бы понимал, против чего бьётся. Здесь же враг невидим, лес непроходим, а древняя крепость, укрывшая их от холода, оказалась ловушкой хуже любой зимы. Его Ци расходуется на странные перемещения, активные техники не работают, а единственное, что мерцает пассивной защитой — «закрытая циркуляция» — требует энергии, которой нет. Он держит себя ровно, потому что трещит первым, но внутри — тот самый комок, который перекрывает голосовые связки и заставляет кричать на спящих, когда крик уже не поможет....