Андрей Ильич Вершинин умирал в реанимации родной больницы, где проработал пятьдесят лет. Сердце дорабатывало последние сокращения, руки давно дрожали и не держали скальпеля. Он успел подумать о трещине на потолке, которую обещали заделать десять раз, и о том, что руки кончились раньше жизни. Потом пришла темнота — мягкая, почти незаметная.

Очнулся он в чужом молодом теле на корабле 1817 года. Дышалось легко, полной грудью, впервые за год. Руки слушались, не дрожали, и с такими руками он оперировал бы ещё тридцать лет. Но тело принадлежало подлекарю, который обмороком на ампутации испортил себе карьеру. Старший лекарь Завалишин мечтал списать его до выхода в море, рапорт лежал на столе у самого Головнина. А в сундучке под койкой — сто двадцать рублей чужого долга и записка от человека с мягким взглядом, который ждал на берегу....