Мария Чехова умерла в московском такси, а очнулась в чужом теле на каменистом берегу чужой реки. Ледяная вода вытеснила из лёгких последний воздух её прошлой жизни, и теперь она смотрела в глаза рыбаку, который считал её безумной дурой, только что пытавшейся покончить с собой. Его грубые ладони хлопали её по спине, выбивая воду, а она понимала: это не больница, не родной город, не даже её тело. Короткие обломанные ногти, въевшаяся грязь, худое детское тело вместо привычных взрослых рук хирурга. Над головой — чужое небо без единого знакомого созвездия, в ушах — архаичная речь, которую мозг воспринимал как родную, хотя уши её никогда не слышали этих звуков. Она потеряла всё: профессию, имя, мир, себя. И первое, что предложил ей этот мир, — чужую личину отчаявшейся девушки по имени Анна, чьё тело она теперь занимала.

Анна-Мария, как она назвала новое себя, привыкла к другому. Десять часов у микроскопа, ювелирные манипуляции на слуховых косточках, стерильность, контроль, уважение коллег. Теперь её инструменты — затупленный нож и глиняный кувшин, её операционная — земляная лачуга с дымящим отверстием вместо печи, а единственный пациент — глухая старуха, которая считает её своей внучкой. Слабость её в том, что она не умеет быть бесправной. Каждый взгляд мальчишек, каждое «убогая» во дворе, каждое прикосновение чужих рук, поднимающих её как пушинку, — всё это встречает внутреннее сопротивление, которое она не может подавить. Она чистит, варит, заплетает волосы, борется с блохами и паутиной — не потому, что так положено, а потому, что иначе задохнётся. Привычка к порядку и точности, выдрессированная годами в операционной, здесь работает против неё: она видит угрозы, которые другие не замечают, и не может пройти мимо....