Модернизм начинался как дерзкая ересь. Бодлер, судимый за «Цветы зла» за богохульство и непристойность, первым обнажил нервную дрожь нового искусства — поэзию как исповедь, форму как сосуд для запретного. За ним потянулись бунтари всех жанров: импрессионисты, ломавшие академические каноны пленерной мазней; архитекторы, вычеркивающие декор; композиторы, рушившие гармонию. Всех их питала одна страсть — превосходство неведомого над известным, личного суверенитета над покорностью традиции.

Но еретики не остались в изгнании: истеблишмент, ненавидимый ими, обладал удивительной способностью к ассимиляции. Шокирующие скандалы сменились канонизацией — «Весна священная», «Олимпия», «Авиньонские девицы» стали классикой, которую наслаждаются те, кого прежде возмущал каждый мазок. Питер Гэй ищет то, что объединяло этих индивидуалистов в разветвлённой семье, и как климат их ереси изменил западную культуру навсегда.