Николай вернулся в полк с госпитальным заключением и вещмешком, в котором болтались бритва, полотенце и две банки консервов. Месяц без лётной работы — таков приговор, хотя зрение он обещал компенсировать, а бедро всё ещё тянуло на морозе. Батя встретил его фанеркой вместо бумаги и должностью старшего по хозяйству: дрова, землянки, караул, разгрузка. Погоны привезли, но не те, и те были из-под дьявола — голубые канты вместо привычных алых, которые он обменял в госпитале за дневную пайку сахара. Пётр сидел у самой дальней машины и шил перчатку, лицо его блестело розовым шрамом, глаза слезились, как у Николая. Пётр взял письмо от жены двумя пальцами за уголок, осторожно, как горячее, и ушёл за капонир на пятнадцать минут. Потом сел на ящик и смотрел в снег, а ночью писал ответ часа полтора, шевеля губами.

Николай привык считать самолёты автоматически, но останавливал себя — это не бой, а стоянка. Он привык просыпаться от хлопка Кондрата по плоскости и знать, что мотор держит обороты до двух тысяч четырёхсот. Он привык быть командиром, а не человеком с пилой у дровяной кучи, спорящим про развод зубьев. Привычка эта — в крови, в пальцах, в том, как он бросился к горящему бензозаправщику, хотя бедро дернуло и нога стала чужая, и как наложил жгут парню из БАО, а потом нацарапал время угольком на лоскуте бинта, потому что карандаша не было. Он ел холодное из миски стоя, придерживая забинтованной рукой, и думал, что в прошлой жизни после такого дня сидел бы до утра, пялясь в стену....