Егор Дмитриевич стоит перед сотнями звериных глаз в ледяной темноте, и молчание давит на него так же, как когда-то давила деревенская сходка, где все знали, но никто не говорил. Медведя Миши нет на поляне. В кармане разгрузки он находит сухую веточку — всё, что осталось от старого сморчка, — и говорит лесу о заразе, от которой зверь теряет разум. Волки поднимаются всей стаей, обещая идти за ним хоть против кого. Они выдвигаются в ночь, а Егор бежит по сугробам, чувствуя, как лёгкие горят, и думает о том, что не сказал Мише при встрече главного — про кровь на шкуре, про язык перед сном.

Егерь — не герой по выбору, а по остаточному принципу. Лешрак погиб, лес остался на Егоре, и перекладывать эту ношу некуда. Тридцать лет тайги за плечами не спасли от глупой ошибки: он окликнул медведя про слюню, но проморгал бок. Система даёт ему «Друга зверей» — дар уговаривать и усмирять, — но не гарантирует, что мозг, выеденный хворью, откликнется на ласку. Егор не верит в пулю в лоб верному другу и готов сжечь два государства, лишь бы вытянуть ответы из канцелярских учёных. Его сила — в упрямстве глупого старика, который сортирует пустые ящики, пока кто-то умирает....