Людвиг принял решение вернуться. Он шёл по золотистому сосновому бору, где щепники стучали осторожными предупреждениями в своих кронах, и чувствовал, как запах разложения тянет его назад — не жаждой смерти, а чем-то более тяжёлым, чем он сам готов был признать. Кабан лежал под шевелящимся ковром червей, а под ним — заживо погребённый визаган, костлявый мальчишка с бритой головой и чёрной кровью в уголках рта. Людвиг срубил сосенку, сделал рычаг, поднял тушу на несколько дюймов. Тварь высвободила ноги и впилась пальцами в мох, а он отпустил жердь, на пальцах оставив следы смолы, и ушёл, не сказав ни слова. Проповедник кричал ему вслед, спрашивая, зачем, но Людвиг не знал ответа — или не хотел знать.

Он — страж Братства, человек, которого учили уничтожать тьму, а не спасать её порождения. Но за спиной у него осталась колыбельная, которую он не помнит, мать, чьё лицо растворилось в марте снега и юстирского пота, и рана от когтей окулла, что теперь зовёт за ним других, полнолуньем приманивая то, чему он обязан был бы радоваться смерти. Гертруда дала ему кольцо из трёх золотых полос, и оно наливается светом, чувствуя перемены, которых он сам ещё не осознал. София вливает в него змеиный яд, выжигая одну тень другой, и пророчит то, что он не готов повторить даже Проповеднику. Он неудобен тем, что сдаётся не полностью — ни жизни, ни смерти, ни Братству, ни собственной усталости....